Ада

Аде в ткани атласной, что шифоном покрыта, было неуютно. Казалось, что облепляет её непросто, как вторую кожу, а въедается в слой нижележащий, да сдавливает рецепторы, импульсы боли ей в сердечную мышцу вонзая. То, что вскоре она станет обладателем статуса супруги затмилось пониманием, что скорей всего именно ей обладать и будут. Странно, но в этой иронии боль Адель не находила, а лишь принятие. Тонированное окно мерседеса скрывало лицо девушки, что аккуратным макияжем было покрыто. Ада сама макияж с раннего утра наносила, стараясь в божеский вид себя привести. Она нехотя сжималась в кожаный салон автомобиля и не замечала темные отблески костюма, что через тонировку виднелись. А Пчёлкин всё ждал, стараясь отречься от внутреннего подсчета пройденных секунд под гул гостей возле загса. И хоть чертовщина изнутри припоминала, что прошло около шестисот мгновений вечности, разум вынуждал ждать. Конечно, сейчас она крепко-крепко сомкнет глаза, а после выберется из автомобиля, натянув холодную маску спокойствия. Но Витя не выдерживает и фалангой пальца об стекло трется. — Ада Алексеевна, ладно жених тебя за бесплатно дожидается, но регистраторше уже бабки за ожидание прятать некуда… — ехидно Пчё-ла произносит, когда девушка окно приоткрывает и прохладный осенний ветер внутрь пропускает. — Приплатить? — шепчет Адель и внимание на будущего супруга обращает. Возможно, в это мгновение Виктор Павлович везучесть свою и осознал. Лицо невесты с ангельским схоже, честное слово. И если бы его спросили об образе расплывчатом, которое он на одре предсмертном бы предпочел увидеть, то это, совершенно точно, была она: с собранными волосами, неярким макияжем и губами цвета летнего розоватого рассвета. И Пчё-ла поклясться готов, что только она и вынудила бы его воскреснуть, да к коже нежной прильнуть. — Отлично выглядишь, — слышится Аде, пока она неспешно из автомобиля выбирается и юбку шифоновую поправляет. — Кстати, твой букет. Розы белые в тонких руках оказываются, и Ларионова неуверенно стебли перебирает, стараясь подушечками пальцев привлекательность ощутить, однако не получается. Всё внимание к человеку, что комплимент неуверенный произнес, да букетом из цветов нелюбимых одарил. — Волнуешься, да? — с нервной ухмылкой Ольга интересуется, и невеста чуть сильнее ленту на стеблях стягивает. — А ты? — пылкий вопрос с губ Ады слетает, и она их чуть сильнее сжимает, надеясь очередную взбалмошную ересь не сморозить. — Да, волнуюсь, ты права. — Елки-палки! Ну, Пчё-ла, ну какую красавицу отхватил! — весело Белов заявляет, лоскуты рубашки белой за пиджак пряча, да к жене припадая. — Не, Оль-ка, не ревнуй, все девчата только после тебя! Ну а девушки, а девушки потом! — оставляет поцелуй на ее шее, и женщина чуть покачивается на каблуках. — Боже, Белов, уймись! — шипит Ольга. Рыжеволосая, статная и, кажется, опробовавшая суровую семейную жизнь. Круги под ее глазами залегают чуть глубже, чем на образной картине, что Ада в фантазии своей набросала, да поверить заставила. Отношения меж супругами заледенелой глыбой прикрыты, да такой явной, что у Ольги свою неприязнь скрыть не получается и на лбу морщинистом буквы о пережитых изменах и скандалах вырисовываются. Будущее, ожидающее и Аду. — Так, чета Беловых, молодоженам праздник не портить! — весело Фил друзей предупреждает, и руку на плечо друга закидывает. — Туснем, братва, сегодня! — Скоро новый век, а вы всё братками и понятиями живете… — с невозмутимым лицом Оля произносит, и Ада глазами изумрудными улавливает, как Белый жену за запястье сильнее удерживает. — Пошел бы ты, Белов… На регистрацию! — вырывается. — Оль, ты че? Ну ладно тебе обижаться, со мной он был на выходных! Со мной! То, что слышится здесь — мнимо. Адель — слушатель, а не главенствующее лицо в действии, но всё же разжижающую боль в грудной клетке получается сдержать только терпимостью, которая разрослась внутри совместно со смирением. Слышимое — жутко. Ада не понимает в какой именно момент ее жизнь превратилась в шаблонно воссозданную модель крепостного права. Вот сейчас ее поведут к алтарю и продадут помещику, предложившему крупный выкуп за такую «кобылу», как она. Пчё-ла в лицо невесты смотрит с осторожностью, руки в карманах брюк пряча и зубами нервно елозя. Скрежет эмали немного успокаивает, и он, конечно же, догадывается, какие именно мысли сознанием девушки руководят. Хотелось бы, чтобы они были хоть немного, но радужны, а тут диалог возле священного места о изменах, да гуляниях нескончаемых. Единственное, что Витя понимал твердо: Ада — не Оль-ка, а значит, любой проступок его прощение не найдет. Ведь для этого любить надо, а Адель его непросто не любит, а презирает. — Я тебе трепать не буду, — сдержанно Витя произносит и заботливо девушку за локоть поддерживает, пока они ступени к залу преодолевают. — Честно о похождениях будешь рассказывать? — Ада губу немного поджимает и нервный смешок издает. — Спасибо, Виктор Павлович, очень мило. Тогда и я попробую открыто говорить о своей жизни… Пчё-ла пальцы на запястье девушки перемещает и сжимает неохотно. Чертовщина им руководит, честное слово. Адекватностью он, конечно же, понимает, что ничего в услышанном такого и не было и не против Виктор Павлович жизни прошлой, что невеста потайной дверью прикрыла, но нечто обухом его ударяет и не желает мириться с тем, что кто-то кроме него ее касался. Чертовщина, не иначе. — Колкость свою до первой брачной ночи прибереги, — сурово Витя заявляет, миловидной улыбкой неприятный диалог приправляя. — Нужно было позволить Крысову пустить пулю тебе в голову… — Ты бы действительно этого хотела? — брови густые ввысь вздымаются, а в светлых глазах бесы пляшут. — Нет, — честно Ада произносит и аккуратно фату на лицо перекидывает. Россыпь из людей в Кутузовском зале сообщало о празднестве церемонии. Вот, друзья жениха весело щебечут от очередной шутки и оглядывают молодую крупную регистраторшу, что неустанно поправляет подол платья в горошек. Казалось, что ей внимание мужское было даже приятно, и она еле сдерживала ухмылку, стараясь не потерять торжественность безэмоционального лица. Родители невесты о чем-то молчаливо спорили, когда мать опрокинула в очередной раз фляжку с терпким алкоголем и почти не нахмурилась. Ада заметила, как содрогнулись мимические морщины на лице родственницы, а после отвела взгляд, не желая окончательно растаптывать сомнительную, но всё же трогательность, момента. Отец девушки невзначай выцепил железную емкость из рук жены и спрятал куда-то за спину. На его его лице виднелось истинное счастье, а плотная кожа блестела так сильно, что была схоже с свежеиспеченным блином. Его опасения разрешились, как только Адель застыла напротив стойки регистрации и вкушала нафталиновую (приторно сладостную) речь, а значит он имел право растянуть свои губы в широчайшей улыбке и поднять фляжку за упокой жизни дочери. — Дорогие брачующиеся! Сегодня мы собрались в этом замечательном зале, чтобы соединить два любящих сердца в один крепкий и нерушимый союз. Вам повезло, что на своем жизненном пути, вы встретили друг друга. Ведь любовь — это целое море, а вы — корабли… — Она снова пьяная… — шепчет под нос Ада, ощущая, как к слизистой глаз подкатывает влажный омут. — Успокойся, — тихо Витя произносит и чуть ближе к девушке пододвигается. — Я всё решу, мы ее вылечим. То, что происходило с матушкой, Адель непросто беспокоило, а пугало. Пристрастия к легким виноградным напиткам сменились на тотальную зависимость. Нелюбовь отца, непринятие ее, как истинного гения, да просто как талантливого человека, сделали своё дело, и она превратилась в существующее нечто. Честное слово, Ада видела, как в мать вселялись бесы и давили на разум так сильно и тщательно, что она увидала на глазах. От красивой и статной женщины не осталась и следа. Её мать — это нечто. Пчё-ла желание бешеное ощущал разорваться в щепку, но не допустить слёз той, что станет его супругой через пару минут. И о каких сопливых речах может идти речь, если рядом с ним стоит самая своевольная (и откровенно обольстительная) девушка во Вселенной, а в изумрудных глазах виднеются отблески печали. И всё же Насекомое лживой тварью будет, если не признает, что от этих обстоятельств ему радостно становится: не он явился причиной её переживаний, а значит он всё еще балансирует с хрупкостью их взаимоотношений. — И розы я не люблю… — бурчит Ада, стараясь в слащавый заученный текст регистратора не вникать. — Ага, помню. — сухо Витя отвечает, и Адель ощущает, как некое чувство недовольства распространяется по хрупкому организму, подобно бешенству. Обида невообразимая девушкой овладевает, и она брови немного на переносице сводит и на женишка в костюме отглаженном пялится. Специально? Неужели он вынудил свою любовь из прошлого припереть этот отвратительный свадебный букет? Мысли Адой овладевают, а глаза вновь слезами наполняются. Пухлые губы поджимает и отворачивается резко, незачем ему слабости её видеть. А Витя в улыбке самодовольной растекается, значит мелочь столь неважная неприятные эмоции в ней зародили, значит жаждет невестушка услышанной быть. И ни кем иным, как им. Лыбу Пчё-ла давит широкую-широкую! Такую, что даже братки замечают, и брови в недоумении искажают. Свихнулся, ей богу. — Согласны ли вы, жених, взять в жены эту очаровательную и юную девушку. Ваш ответ, Виктор Павлович? — Не дури, Жучара! — стебется подвыпивший Белый, пока Пчё-ла старается время потянуть, да в безутешном напряжении поддержать. — Да а че таить то! Согласен, конечно! Присутствующие только на неразумную адекватность Пчёлкина и пялятся. Кажется, что Насекомое непросто удовольствие от происходящего испытывает, а экстаз нескончаемый. И друзья его, что раньше считали Пчё-лу книгой открытой, столкнулись с очевидным осознанием: цель всех его подстав заключалась в этой хрупкой девице, что сейчас стоит с ним рядом. Смог Жук непросто затмить разум братьев, а в диссонанс незнания поставить: хуйню происходящую он своей дуростью прикрывал, а в реалиях делал всё, чтобы девушку юную заполучить, да не допустить, чтобы друзья на её явный след вышли. — Ах, Жучара… — шипит Фил и на друга исподлобья поглядывает. — Адель Алексеевна, теперь ваша очередь произносить ответ. Согласны ли вы вступить в брак с Виктор Павловичем, дарить ему ласку, заботу и поддержку и в горе, и в радости? Прошу ответить вас, невеста… Ада внутреннюю сторону щеки прикусывает и ненароком взгляд на отца обращает. Тот улыбку удерживает, однако уголки губ тонких чуть приспускаются. Убеждение, что она — разменная монета в беззаботной жизни папеньки, уже осело на мозговых извилинах и даже не давит. Но если сейчас она осмелиться произнести «нет», то столкнется с нескончаемым пороком в виде тринадцатого круга ада. Жаль, что Ада еще не поняла, что этим кругом она сама и является. — Согласна, — на выдохе девушка выпаливает и стебли кистями чуть сильнее сжимает. Бедлам, что вокруг творился, Ада воспринять адекватно не осмелилась. Лишь освобожденный выдох отца сообщил о том, что она действительно выпалила это согласие и звучала вполне убедительно. А матушка, что платком серебристым лицо протирала отображала не радость за дочурку, а кондицию алкогольного опьянения. И семьи нет, и предпочтения Ады тоже. Всё стерлось. Теперь она, подобно завороженной, подписывает бумаги на стойке, а после спокойно встает напротив новоиспеченного мужа и выжидает, пока тот приподнимет фатиновую ткань с её лица. А в руке, как и прежде, зажаты нелюбимые цветы. — Подари мне улыбку, Ада Алексеевна, — сквозь растянутые в оскале зубы требует Пчёлкин, и девушка еле уловимо дергает головой. — Сперва нужно её заслужить… Звуковые вибрации недовольства затмились яростным натиском мужских губ. Так, как должно быть. Так, как правильно завершить церемонию для приглашенных гостей. Так, как поступил бы человек не считавшийся с её мнением. Ада губы крепко сжала, и глаза лишь для убедительности прикрыла. Незачем людям сомневаться в искренности их бракосочетания. Объятия и аплодисменты гостей девушку в транс ввели, да столь неприятно коматозный, что она даже опомниться не успела, как была под бедра поднята и по лестнице спущена. Единственное, на чем Ада смогла сосредоточиться, это на количестве ступенек. Прохладный осенний ветер ударился об нежное женское лицо, когда она была спущена с крепких мужских рук. Опора в нем, как ни странно, ей казалась безопаснее, нежели асфальтированная поверхность, в которую так неприятно вонзались шпильки. — Давайте, братва, разливайте! — руководит Фил, доставая коробку игристого. — Давай-давай, активнее! Дамы ждут! — визжит Белый. — Ой, а невеста то где? Адель вопрос лопатками ощутила, пока спускалась к автомобилю, а после изумленно застыла. Губы немного ослабились, создавая щелку и пропуская воздух, брови чуть приподнялись, а изумрудные глаза округлились. Пышные ресницы, покрытые темной тушью, редко разрезали воздух, и она даже хотела ущипнуть себя, лишь бы убедиться в реальности увиденного. — Ну что, заслужил улыбку твою, Ада Алексеевна? — Я… Корзины, заполненные мелкими ромашками, стояли вокруг машины. Белые лепесточки покачивались под резвостью порывистого ветра и, честно говоря, были схожи с редкими, но сильными биениями сердца в грудной клетке хрупкой девушки. — Значит, ты всё-таки меня слушаешь? — В те редкие моменты, когда мы не скандалим… — искренняя усмешка слетает с губ Вити, и Адель одаривает его широкой улыбкой. — Ну, ради этого можно и цветочной магазин к дому пригнать. — Мы можем поехать к банкетному залу? — Не хочешь с гостями выпить за счастье молодых? — язвит Пчёлкин, стараясь ранее невидимую эмоцию на лице девушки распознать. — Ладно, поехали. Аде избавиться хотелось. От навязчивого ощущения театрального действия, происходящего вокруг неё, которое так больно въедалась в кожу и образовывало нарывы. И вот теперь она восседает на пассажирском, вновь пялится в сиденье впереди себя и борется с желанием содрать верхний слой. Неспешно стянула фату с пучка и откинула куда-то вниз. Белая ткань замаралась темными следами осени, припоминая Аде её же репутацию. Продалась за спасение семьи и обрекла себя на мучение в новом статусе жены. Иронично. И там семья была никчемная, а здесь вообще… Никакая! — Настолько омерзителен? — Не-а, — шепнула девушка и вновь провалилась в нескончаемый поток мыслей. Пчёлкину, конечно же, происходящее не нравилось. Вот он сидит в отпаренном донельзя костюме, с волосами, черт побери, уложенными и пялится на девушку, которая стала номинально стала его женой, а в реалиях она даже не позволяет в мысли свои заглянуть, да тем, что беспокоит одарить. И это бесило. Дамы, что ранее сердце на распашку держали и без сомнений внутрь пускали, вровень с ней не стояли. Ада была иной. Нестандартно мыслящей? Вряд ли. Скорее скрытной, не податливой и своенравной. И это цепляло. — Мать, дошедшая до нездоровой зависимости; отец, возложивший дочь на одр собственной неприкосновенности и я, вышедшая замуж за человека, когда подобных всегда старалась избегать… — тихо рассказывает Адель, и Витя удивленно брови ввысь вздымает. — Мда, жизнь — не сахар… — усмехается Пчёлкин и на сменяющиеся пейзажи за окном уставляется. — На празднование восемнадцатилетия ты была одета в васильковое платье, волосы были заколоты в схожий пучок, а губы покрыты персиковой помадой… Услышанное побуждает Аду от самобичевания отречься и на супруга внимание обратить. Светлые глаза Вити в тонированном разделители виднелись, и Адель тщательно каждую ресницу взглядом перебрала и содрогание уголков его губ уловила. — Сперва ты скучающе принимала гостей, а после спряталась на мансарде с собачкой одной из твоих родственниц. Ты дрессировала её, а она задорно виляла хвостиком, когда ты протягивала ей кусочек сыра за покорение… — Что?.. Ты там был? — недоуменно Адель вопрос задает и туловищем к супругу оборачивается. — Я не понимаю… — Ты широко улыбалась. Так, как никогда не улыбалась мне, Ада Алексеевна. Той псинке ты улыбалась искренне и шире… — истерически усмехается Витя и оборачивается к супруге. — Зачем ты мне это рассказываешь? А Насекомый и сам не знал зачем. Необходимость ощутил. Искреннюю, необъятную, такую, которая неприятно щекотала кадык и побудила разразиться голосовыми вибрациями. Надоело Пчёле пиранью бандитской казаться, захотелось приправить салат из спора и недоумений чем-то терпким. Например, честностью. — Захотелось, — пожимает плечами Пчёлкин и к бару тянется. — То есть, изначально целью была Я? — перехватывает руку мужа, не позволяя соприкоснуться с бутылкой терпкого алкоголя. — Кхм, целью? — Витя отображает раздумье и ловко переворачивает женскую ладонь, поглаживая нежную кожу большим пальцем. — Скорее знанием, что ты станешь моей. К слову, я сделал всё, чтобы это стало действительностью. — Еще скажи, что и подставы делал, лишь бы до меня добраться… Сухой смех взбирается с низов мужского живота, и он отрицательно покачивает головой. Конечно, она не была причиной по желанию Виктора Павловича стать самостоятельной единицей, но сподвигла сделать так, что её будущий муж будет влиятельным и успешным человеком. Пчёлкин знал, что Ада точно будет соответствовать его невидимому списку требований: быть откровенной, образованной и иметь влияние над собственным языком. Девушка, морозящая ересь, непросто дура, а идиотка. — Не из-за тебя, Ада Алексеевна, — усмехается. Адель интуитивно к мужскому телу пододвигается и кисть на бедро супруга укладывает. Ткань брючная под тонкими пальцами перекатывается, и Ларионова губу чуть прикусывает, стараясь окончательно от неприятных мыслей избавиться, да в чем-то ином затеряться. Например, в боли. — Ты ручку то убери, жена дорогая, а то возможности потом не предвидится… — сквозь зубы Витя произносит, стараясь возбуждение нарастающее унять. Одно еле ощутимое женское касание провоцирует столь необъятное желание в мужском молодом теле, что дыхание замирает, а мышцы перекатываются в напряжении. — Не сегодня… — Понял. Пчё-ла с напором не справляется и на девушку с поцелуем яростным наваливается. То, что раньше казалось сдерживаемыми обстоятельствами, сейчас обернулось для него карт-бланшем. Таким желаемым и невообразимо прекрасным. Пальцы мужские по подолу юбки скользят, которая так тщательно идеальное женское тело облепляет. Изгибы, что рецепторами ощутимы оттеняют дополнительный экстаз от сладковатых цитрусовых губ. Левой рукой чуть надавливает на нижнюю челюсть Ады, языком проникая внутрь её чувственного рта. Витя интуитивно несколько раз по тонированной перегородке ударяет, и водитель на прилегающую часть съезжает и автомобиль останавливает. Происходящее Адель не страх доставляет, а истинное желание. То, что казалось глупым и безрассудным прямо сейчас обратилось такими же характеристиками, но затмилось главенствующей эмоцией — желанием. Неподдельным. Тонкие пальцы тянутся к светлой рубашке на мужском теле, прикрытой пазами пиджака. Кажется, Ада только сейчас обращает внимание на идеальный облик супруга. Женская шея обжигается огнем, когда мужской язык проводит по ложбинке и пульсирующей сонной артерии. Рука на бедре супруга чуть сжимается, и Адель ощущает очертания возбужденного члена, что прорисовывается под тонкой классической тканью. Женские пальцы чуть огибают выделеный силуэт и надавливают. То, что ранее казалось неизведанным обернулось интуитивностью, когда руководит что-по помимо боли и страха. — Блять… — рычит. Витя томительно тянет за шифоновые рукава свадебного платья, желая поскорее увидеть хоть часть ее великолепного тела. Угроза, что Пчёла не остановится, добралась до своей контрольной точки и всё, о чем он только и мог думать — это она. Такая желанная и чувственная. Корсет, облепляющий женское тело, чуть ослабляется, и Насекомое наваливается на обнаженную грудь. Губы обволакивают сосок, и Ада выгибается навстречу приятным ощущением. Пчёлкин елозит на кожаном кресле автомобиля, стараясь унять болезненное натяжение в штанах. Покалывание в соске сменяется влажными разводами, что оставляет после себя Виктор Павлович. Сильные руки ловко перекидывают её на мужские бедра, и Ада чуть сильнее разводит ноги, стараясь насладиться ощущением безопасности. То, что сейчас происходит — её выбор. И это успокаивало. Трение об внутреннюю сторону бедер члена провоцировала волну мурашек, что распространялись по всему телу и терялись во рту мужа, что покусывал нежную кожу на груди. — Ах! — срывается с ослабленных женских губ. — Что ты со мной делаешь? — отрывисто произносит Пчё-ла, вновь овладевая мягкими манящими устами девушки. Эпителии сминаются друг об друга, влажные скользящие языки сплетаются воедино, завлекая в капкан неосознанных эмоций. То, что ранее казалось недопустимым, стерлось под рамками желания жизни. Виктор Павлович не выдерживает очередного жаркого потока, разжигающегося между потными телами. Подхватывает объемные концы юбки и тянет ввысь. Шифон задирается, оголяя атласное белье девушки. Белоснежное и непорочное. И не ебет Насекомого сколько у его жены было мужчин «до». Этого попросту не было. Ни для него, ни для нее, тем более. Она — чистый лист и стоит наконец-то пустить в нее красочности. — У Вас отличный вкус, Ада Алексеевна, — улыбчиво шепчет Витя, аккуратно разрывая край трусиков. — Я тебе сотню таких куплю… — Не купишь, — задыхаясь отвечает Адель. — Это из последней поездки, а ты, видимо, не выездной… — подмигивает и не скрывает ехидной улыбки. И Пчёлкин заводится еще больше. Прямо сейчас на нем сидит самая сексуальная девушка, член больно упирается в молнию штанов и всё, о чем он может думать, это она. Тринадцатый круг ада, не позволяющий трахать других баб. Его Ада. Девушку мелкими разрядами издает, пока она пальцами застежку на мужских брюках ощупывает и ненароком член трогает. Витя стон краткий издает, и Ларионова клянется, что именно сейчас ей не страх руководит, а превосходство. Такое, что аж мышцы сводит. Она ноги чуть сильнее сжимает, пока пальцы супруга вытягивают разорванные остатки белья и кидают куда-то вниз. — Сомнительная первая брачная ночь, Ада Алексеевна… — впопыхах выпаливает Пчёлкин, помогая из оков брюк выбраться. — Не обольщайся, Виктор Павлович, это потому, что снова Я захотела, — подмигивает и оставляет мягкий поцелуй в уголке его губ. — Про готовность твою спрашивать не буду, а то передумаешь… И действительно, Адель могла и разум в это мгновение включить, но вместо этого член проникнул во влагалище и с её губ сорвался вскрик неожиданности. Не тот, что был наполнен болью, а тот, что гласил о моменте принятия. — Ох. Пчё-ла побудил импульсивность свою утихомириться, когда его член так сильно обхватился мышцами промежности женской, что он уже был готов кончить. Он, который и не предполагал, что Ада сегодня подпустит его к своему телу. Он, который в фантазии дрочил бы в туалете после того, как девушка уснула на диване, как и всю неделю, что они прожили в частном доме. Но вот она сидит на нем: взбалмошная, с небольшими выбитыми прядями и зажмуренными глазами, кистями уперлась в живот Пчёлкина и губу нижнюю немного поджала. Кажется, привыкает. Кажется, он слишком резв, но сдерживаться не получается, он и так из себя все соки терпимости выжил. — Блять… — шипит Насекомое, когда бедра сами в резвый танец норовят вступить. Ада смелости набирает и губы мужа своими накрывает. Мягкими, податливыми. Это как зеленый сигнал светофора, позволяющий мужчине начать ритмично двигаться в ее лоне. Адель на ощущениях сосредотачивается. Непривычных, но всё же приятных, когда слизистые друг об друга трутся и еле слышимые звуковые сопровождения издают. Спустя несколько мгновений, она и сама навстречу поддается, смешивая свой тихий стон с горловым выдохом Пчёлкина. Казалось, что они — единый организм. Их языки сплетены воедино, а тела объединились во что-то прежде для неё недопустимое, но невероятное. Нелепая гордость тонула в удовольствие, пока Виктор Павлович входил в ее тело. — Ты чертовски узкая… Упоминание че’рта в день свадьбы — смело. Возможно, именно поэтому Ада не сдерживает искреннюю усмешку и растягивает губы в улыбке. Искренней и непорочной. Той, что наверняка не подходят под обстоятельства ситуаций, но подходят им. Сейчас, когда они ритмично двигались, Ада отогнала мысли о скорых планах побега, сконцентрировалась на потоке удовольствия, смешанном с покалыванием где-то внутри. Она не привыкла, что может быть. Честно, открыто, без преувеличений и мнимых ожиданий, зато искренне. Пальцы Вити так сильно в талию женскую вцепились, что кажется, отметины на ней останутся. А ему это и надо, ведь когда экстаз и удовольствие сменятся реальностью, она может не допустить его к своему телу. Сучьи мысли в голову Пчёлкина лезут: что будет, если она действительно более не подпустит его к себе? Мудаком будет, но силой возьмет? Нет, конечно, нет. Он — не насильник, но и терпимостью не обладает, что тогда будет? Резкие проникновения и рывки завершились ярким финальным толчком, и внутри девушки растеклась теплая липкая жидкость. Ощущения, что Ада прямо сейчас испытывает, были с использованием схожи. Вот, она сменила гнев на милость, стараясь избавиться от навязчивых эмоций предательства. И вот тоже она, которая не может справиться с осознанием, что подпустила кого-то изрядно неприятного (нет, не внешне, а внутренне) к себе, да получила удовольствие. Впервые. Без насилия, собственных убеждений и уговоров. Просто потому, что она этого захотела и это беспокоило вдвойне. Конечно, она не осмелится признаться в том, что исполненное было сделано под натиском ненависти приправленной разочарованием. И вот Ада сидит запыхавшаяся, судорожно ловит спертый воздух автомобиля и аккуратно слезает с тела мужского, что всё еще пальцами её удерживает. — Уже жалеешь? Быстро. — усмешливо Витя произносит и нервно коленом двигает. То, что может быть им услышано, пугает даже холодный ум, к которому Виктор Павлович себя и относил. Быть отвергнутой девушкой после секса — отвратительно, а такой, как Ада, — омерзительно вдвойне. И вот он стоит под ведром с неизвестным содержим и ждет, что же на него выльется: дерьмо первосортное или же лесть показательная? — Тебе стоит перестать додумывать за меня, — отрывисто Адель отвечает, подол платья расправляя. — Насчет белья запомнила, Виктор Павлович… — подмигивает. — Тебе стоит быть откровенней, а не позволять мне херню всякую за тебя додумывать… — злится Пчёла и ширинку застегивает. — Тебе не понравится моя откровенность, — стойко Ада отвечает и неспешно с зоны декольте влажные следы вытирает. — А может быть я хочу знать всю хуйню, что с тобой происходила? Иначе смысл брака то, Ада Алексеевна? — провоцирует Виктор Павлович. — Хорошее дело браком не назовут, — улыбчиво Адель произносит, а сама с осознанием борется, что рано или поздно все потайные булыжники со дна жизни достать придется. — Мог бы меня к гинекологу записать? — Странная просьба… Сказать о том, что медицинская карта у главы семейства, Ада не осмелится. Возможно, именно это и называют гордостью, хотя в реальности — это безрассудство. Необъятное и всепоглощающее. Витя чуть кончик языка прикусывает и на девушку с презрением смотрит. Конечно, он понимал, что для детей в их паре сейчас совсем не время, а значит стоит придумать средства котрацепции и в идеале без этих стягивающих член резинок. Их он готов терпеть, но не с женой. — Вполне адекватная, мы ведь не хотим стать родителями в ближайшее время. — Эх, очень жаль, — отыгрывает Пчёлкин и изображает грустную мордашку. — Запишу, а теперь на банкет, а то уже опоздали. Насекомое ударяет костяшками пальцев по стеклу и водитель неспешно обходит автомобиль. Ада шумно набирает воздух в грудную клетку и приготавливается ко второму акту выпивших друзей и ненавистных родственников.

***