Ада

Чернозем скатывался с увесистой горы мелкими камушками, разбиваясь на сотню крупинок об дубовую основу гроба. Мелодия, что звучала по всему кладбищу, порабощало сознание и вводила в незамысловатый транс скорби. Той, что осела на грудной мышце девушки в иссиня черном платье и столь же угрюмом платке. Она смотрела куда-то сквозь и вместо того, чтобы вытирать лицо от бесконечных дорожек слез, пыталась унять все воспоминания, приведшие к суровому исходу. Присутствующие аккуратно и, возможно, нежно, пытались приобнять ее за плечи и выразить слова поддержки. Большинство их них было Аде попросту незнакомы, и всё же, она подергивала головой и еле уловимо кивала в качестве благодарности. Пче-ла стоял чуть поодаль, вновь затягиваясь импортной сигаретой. Не то, чтобы поддержку жене оказать не хотел, нет, попросту не знал, как это сделать. Казалось, что супруга его иссякла: плечи еще более осунулись за шесть дней нескончаемых слез, а на щеках нарисовались глубокие впадины. Она не выглядела здоровой, но всё же, держалась довольно крепко. Ему хотелось всю учесть болезненную на себя взвалить, но всё, что он мог действительно сделать, это организовать похороны, а после профинансировать поминки. Выводило из себя и примитивное понимание, что Ларионову-старшему похуй на жену свою покойную, а значит Аде придется всё в одиночестве переживать. И это будоражило настолько, что кровь в венах непросто закипала, а бурлила. — Держись, братец. — Белый протягивает правую ладонь, и Витя зажимает сигарету меж зубов, норовя ответить на рукопожатие. — Хуево всё это… Столько раз своих хоронили, а до сих пор к атмосферке не привык. Че там медики говорят? Сердце? — Мутно всё, — задумчиво Пчё-ла отвечает, вновь диалог с доктором в больничке припоминая. — Острая сердечная недостаточность на фоне интоксикации алкоголем. — Не выглядела она, братец, как женщина, которая бодягу хлещет. Белов, надо признать, с свадьбы молодожен красочно ничего и не помнил, но вот женщину, которая отголоски Адель во внешности имела, да улыбку такую мягкую, он запомнил. Чем-то его матушку напомнила: толи такая же бесхребетная, а толи стойкая, раз под обстоятельства прогибается, но не ломается. И вместе с тем, образ у нее был, если и любительницы выпить, то свежее вино с крымских виноградников, но никак не спиртягу намешанную. — Олька где? — невзначай Виктор Павлович интересуется, и окурок об подошву гасит. — С Ваньком дома осталась, а я вон, вместо неё взял… — спокойно Саня отвечает и головой дергает. Пчёлкин нехотя шею поворачивают, да на светловолосую высокую женщину невзначай оглядывает. Возможно, и стоило искреннее удивление отобразить, но Витя её еще в начале речи Батюшки разглядел. — Ты обычно с бабами надолго не задерживался, а эту даже на похороны к другу притащил… — сурово Витя заявляет не то от обиды за Ольку, не то от понимания, что разгульность и его за углом женитьбы поджидает. — Ты, конечно, мне был братом, им и останешься, но шаболду эту в мой дом не тащи. — Боишься сам на нее позариться? — в шутку Белов произносит, а сам колкую ненависть от услышанного испытывает. — В дом не притащу, если у вас, конечно, семья сложится, а здесь, брат, территория государственная… Кладбище, всё-таки. — ударяет Пчё-лу по плечу и удаляется. Услышанное Витю не задевает, понимает ведь, что ни черта его братья за своими страстями не видели. И то, что пылкая влюбленность им овладела после платья того василькового; и то, что баб подбирал мельком, но всё же похожих, на жену его молодую. Конечно, в монарха Виктор Павлович заделываться не собирался, но всё происходящее второй акт близости непросто отсрочивало, а убирало в дальний ящик, который Пчё-ла даже приоткрывать опасался. И если напряжение пика своего достигнет, то Витя, пожалуй, прибегнет к мимолетной интрижке, чем к пагубной привычке Адой управлять, да силком в постель волочить. Между изменой, что минет считался, и изнасилованием, Пчёлкин первое выбирал. — Черт, — устало Витя восклицает и ладонью широкой по лицу проводит. — Ах, совесть—сука… — и лыбится ядовито. Ветер теребил удлиненный подол трикотажного платья, пока плечи Ады опустились, а глаза вновь устремились на свежую могилу, на которую устанавливали золотистый крест. Сотня алых гвоздик, перевязанных лентой, зажатых в её тощей руке, шевелились под прерывистым потоком. Удержание букета позволяло ей отвлечься от мыслей, что не давали спать с момента сообщения ей новости о погибели. Всё, к чему сводились умозаключения, можно было объединить в единое: отец — убийца. И чем чаще Ада вскакивала ночью на гостевой постели в ледяном поту, тем более она пыталась воссоздать наброски предстоящего плана мучительной смерти папеньки. — Он даже не пришел на твою панихиду, — истерически шепчет Адель, раскладывая гвоздики по сырой земле. — Я его убью, мне не впервой. — Тебе стоит взять себя в руки и не говорить то, что может быть услышано и использовано против тебя… — шипит Витя и ненароком тянет жену за локоть ввысь. — Тебе нужно выспаться, жена моя дорогая. Ада вырваться норовила, но здравый смысл сознанием овладел, и она, горделиво кивнув, отодрала колени от чернозема и уперлась на руку супруга, что оказался не главным злом в её жизни. Тайна, что была с ней на протяжении длительного времени не заросла мхами, да даже не прикрылась уставшими листьями, а наоборот, обнажилась настолько, что вскоре скроется, как нарыв, и заполонит всех ядовитым гноем. И если бы она только могла совладать с языком, то совершенно точно, осмелилась рассказать об этом Пчёлкину. Возможно, после этого он её возненавидит и решит бросить наперекор судьбы. Безусловно, в данных обстоятельствах Ада этому рада не будет, но всё же примет свою участь быть свободной и никому ненужной. Почти сирота, почти безотцовщина, почти разведенка. — Прибавить? — спокойно интересуется Витя, когда Ада вновь ежится в кожаном сиденье, прижав щеку к обивке. — Тебе надо поесть. — Хм, мне кажется, что в происходящих обстоятельствах, я выгляжу довольно… — Адель подбирает более подходящее прилагательное, всматриваясь в плечо супруга, что профессионально маневрировал на пригородной трассе. — Ладно, отвратительно, ты прав. — Я не говорил этого… — Ты можешь сделать так, чтобы мой отец канул в бездну ада? — перебивает. — Не проси о том, о чем пожалеешь. — сдержанно отвечает Виктор Павлович, стараясь дождаться разумности жены, которая настигнет её чуть позже, когда осознание происходящего возьмет вверх, и она свыкнется с мыслью о смерти матери. — Я хоронил батька, который не общался со мной всю жизнь и кинул мать на седьмом месяце. И хоть он—мудак, приятного от мероприятия было мало. — Твой отец не был убийцей… — на выдохе шепчет Ларионова и прячет нос в накинутом на тело пальто. — А кого убила ты, Ада Алексеевна? — вопрос Пчё-лы схож с острым лезвием, по которому Адель филигранно выхаживала, а теперь возле горла ощущает. Девушка в кожаное сиденье врезается, и глаза сильно-сильно зажмуривает: вокруг появляются мелкие дорожки кожи, натянутой настолько, что вот-вот и вовсе лопнет. Пухлые губы сжаты в одну линию, а по всему автомобилю слышится, как глубоко дышит стройное тело. Возможно, это и выглядит пугающе, но только до тех пор, пока не заглянуть в сознание Ады Алексеевны, внутри которой творился непросто хаос, а Армагеддон. Сотня обрывков, что ранее носили статус «нетронутого воспоминания» захлестнули вновь, и вот перед её внутренним Я на табуретке расположилась крошечная девочка, что старалась непросто забыть о предстоящем насилии, а вычеркнуть это простым карандашом. И если бы Адель позволила бы себе окунуться в пережитое чуть глубже, то графит, совершенно точно, воткнулся бы в её глаза. Разгоряченные слезы скатывались по шее, теряясь в разорванном декольте светлого хлопкового платья. За солоноватой прохладой Ада ощутила дикий страх от происходящего: вот её отец горделиво выхаживает возле избитого парня, а после потирает переносицу под очками, пока Адель старалась унять боль между бедрами, что слипались с новой силой при соприкосновении.  — Держи, — сурово Алексей Викторович произносит и в руки дочурки пистолет заряженный пихает.  — Нет! Нет! Нет! - визжит. Ярая пощечина, что была с целью отрезвляющей, соприкасается с тощим и осунувшимся лицом Ады. Она интуитивно руку к пораженному месту прижимает, а сама и вовсе не осознает, что вскоре подорожник нужно будет к ее душе прикладывать, а никак не к телу, травмы которого затянутся, да шрамики за собой оставят . — Взяла! Живо! — орет отец, явно не осознавая всю погибель ситуации.  Вот она: такая хрупкая, нежная, с яркими неоновыми синяками на ногах и запястьях, вся зареванная и искалеченная, должна нажать на курок.  Вот Алексей Викторович - тот, который позволил сотворить насилие с дочерью, надеясь на вразумительную и обоснованную возможность: отобрать всё у семьи насильника и заручиться поддержкой бандитской общины. И хоть после он не вымолвит об этой ситуации ни слова, всё же получит свои миллионы фонда благотворительного, через которого все бабки союзные и отмывались. — Я не смогу! — стонет Адель и тыльной стороной ладони, что была слоем песка и грязи покрыта, протирает лицо. — Сделай это сам! Я не смогу! Слышишь?! Сделай это сам!  — Успокоилась! Вновь пихает пистолет в руки дочери, и Адель нехотя удерживает тяжелый металл. Тогда она впервые осмеливается посмотреть на насильника, что смиренно стоял напротив и выглядел совершенно не жалобно, скорее наоборот: подтеки на его лице отражали злобный оскал, а руки были сложены под грудью. На правой руке (под татуировкой) Ада заметила увесистую отметину от зубов. Кажется, это всё, на что она была способна. — Слабенькая она у вас, Алексей Викторович, я ее трахнул, лишил чести, а она хоть бы что. Укус - это всё, на что она способна? — язвит парень, и Адель ощущает, как её ударяют обухом прямо по макушке.  — А тебе слово не давали, — твердо Ларионов произносит и в глаза сына партнера всматривается. — Ладно себе смерть верную подготовил, а с семьей за что так? — Батя просто так всё это не оставит, вы ведь сами мне зеленый свет дали, а тут на те! Бац и сынок в гробу! — по-актерски складывает руки в мольбе, а после задиристо смеется. — Благодари, что не в свинцовом, Керсанов.  Ада прилив тошноты подкатывающей ощутила, да такой увесистый, что сглатывания судорожные не помогли. Резко отворачивается, освобождая организм от желчного сока, что так ядовито действует на чувствительную слизистую и разъедает рот. Сплевывает слюну с золотистыми остатками и вытирает рот оторванным с подола лоскутом ткани. — Мда, а вы следите за ней, господин Ларионов, я ведь в нее кончил… Может уже залетела?! Щелчок.  Пуля мгновенно проделывает очаровательную дырку в голове насильника, и Ада успеет запечатлеть, как меняется мимика на его лице. — Молодец. Так бы сразу. — произносит Ларионов и елозит рукой по макушке дочери, путая грязные пряди волос. — Поехали. Надо тебя к врачу отвезти, не дай бог он и правда в тебя семя засадил…  Всё, что Адель видит это дуло пистолета из которого сочится тоненькая струя дыма и мелкий оставшийся порох.  Это сделала она.  Она - убийца. То, что происходило с Адой после похорон было схоже с нескончаемым канализационным потоком. Любые воспоминания имели отвратительный запах дефекаций, что хранились в её сознании, а облегчение не доставляло даже то, что центром всей ипостаси сейчас являлась вовсе не она, а мать, что покоилась в могиле уже несколько недель.  Самобичевание поступило эгоистически и закрыло глаза Ларионовой на суровую данность: мама мертва, а значит теперь, она - сирота. Возможно, именно поэтому на шестой день после похорон Адель откопала альбом с давними крымскими снимками и часами пыталась разглядеть семью. Настоящую. Казалось бы, вот же! Тебе всего шесть, ты, словно царевна, высидаешь на верблюде, возле Воронцовского дворца, а впереди еще вся череда боли и разочарований, так почему бы в этот момент не испытать трепет и тепло? Но вместо этого, от фото веяло холодом, что пробирал до дрожи хрупкие кости и блуждал по мозговым извилинам. Витя сперва упрямо пытался повлиять на состояние Ады своим бездействием, но, как ни странно, и это не помогло. Его молчание, желание оставить её наедине и в покое, не повлекли за собой ровном счетом ничего. Он видел, как та очаровательная девушка, что приковывала внимание всех вокруг своей строптивостью, начала угасать. Ещё страннее было понимать, что виною в этом состоянии был не он, а действительно веская причина. Но эпопеей ситуации было то, что даже сейчас Виктор Павлович находил бесячесть в происходящем, ведь будь он в гробу том закопанном, она бы и дня с тоскою не провела, а тут уже несколько недель на стену лезет, да питается лишь кутьей и кашей гречневой. — Ой, Витёк, лица на тебе нет… — произносит партнер и наполняет стопку коньяком с выдержкой, которая Аде была ровесницей. Сперва он старался ограничить возможность соприкосновения в доме, дабы не сморозить хуйню очередную, а после пожалеть, а затем Насекомое втянулся и понял: чтобы не видеть нечто унылое и погибающее, нужно просто это избегать. И вот, спустя неделю, как он скитался тенью по собственному дому, а затем прятался в кабинете, Виктор Павлович решил выходить в свет и не тихо, да скромно, а горделиво и на широкую ногу.  Толи скотский нрав молодости проснулся, толи ненависть к обстоятельствам, на которые он повлиять не мог. — Будем, — на выдохе выпаливает Витя и осушает рюмку.  — Как жена то твоя? Люди говорят, что не здраво на похоронах выглядела… — говорит темноволосый мужчина с густой седоватой бородой и неспешно откусывает дольку лимона. — Ух ты, кислятина проклятая!  — откидывает в сторону и жестом указывает официанту.  — Говорят, что в Москве кур доят, правда чтоли? — язвит Пчё-ла и наблюдает, как молоденькая официантка складывает цитрусовое на поднос, а после получает смачный удар по ягодицам от собеседника. — Уймись, старый, негоже девок невинных лапать.  — А твоя жена тоже невинна чтоли была? — с ухмылкой интересуется и вновь рюмки наполняет. — Пришел бы на свадьбу, да увидел, как я простынь с пятном предъявляю. — сурово Витя отвечает, а сам скулы в тиски сжимает, что даже челюсть хрустом издается. — Еще раз, Керсанов, чет про жену мою скажешь, мгновенно моё благословение на строительство сменишь гневом псиным.  — Да уймись, Вить, че ты… Мне полтос уже, а нравы вон как меняются, что я аж не поспеваю. Был бы кто из детей, может бы и знал подробнее, как современность живет... — оправдывается Иннокентий Петрович и опустошает рюмку, не дождавшись Пчёлкина, что на молодую официантку возле бара зарился, да пытался договориться с внутренним нутром, что желало вновь себя мудаком почувствовать.  Настоящем мудаком.  Казалось, так будет проще оправдывать свои поступки, что шелухой беспонтовой прикрыты. Да, конечно,  подарки он жене от чистого сердца дарил, но вместе с тем пытался показаться лучше, чем в реальности был. Возможно, будь он чуть бессердечнее, то настольно вступил бы в связь с молодой супругой, а после бы припер огромный букет роз, тех самых, что она терпеть не может, но вместо этого, он всё еще пытается верность самому к себе же сохранить. Ведь если еще десять лет назад член еле в штанах удерживался, то сейчас им мозг руководит. Мозг, который упрямо твердит, что дрочка в туалете под звуки воды снимут напряжение также эффективно, как Ада, что даже в образе разбитом выглядела так, что сошла с небес. — Че, понравилась? — Керсанов прослеживает за взглядом инвестора и укладывает в рот смачный кусок говядины. — Ну да, сносна, но больно молоденькая, ниче не умеет поди. — А че с твоим сыном стряслось? — невзначай Витя тему сменяет, и глаза цвета Северного Ледовитого на мужика переводит.  — Ну, там это, за дело было… — мямлит Иннокентий и вытирает рот белоснежной салфеткой. — Погиб за то, что хероту творил и отца не слушал.  — Мда, это видимо у всех родителей в крови, даже после смерти рассказывать легенды о том, что их надо слушать. — усмехается Витя, неспешно открывая бутылку с минеральной. — Ты мне смету на днях в офис завези и данных всех инвесторов иностранных, хочу знать всё о конкурентах, которые землю на строительство могут отжать. — Ты че, хочешь сказать, что они могут заняться строительством центра торгового, а не мы? Ты чего, Витек, это наша земля, это твоя Москва! — испуганно выпаливает Керсанов, на что Насекомое лишь задумчиво пожимает плечами. — Бабки всё решают, Кеша. Баб-ки! — отпивает пару увесистых глотка и выдыхает, мыслями в голове елозя, да нужные в сторону откладывая. — Ну, то есть если они сумму в верхушку занесут, то они тендер на строительство и возьмут? — не унимается Иннокентий Петрович, всё еще запихивая в себя мясо с маслом, стекающим по приборам. — Выиграет тот, у кого яйца железные, и это явно не неженки забугорные. — твердо Витя заявляет, приподнимаясь с кожаного дивана. — Бывай. Насекомое, надо признать, накануне братву со связями в посольстве предупредил о происходящем, да намекнул невзначай о компромате. И всё же чуйка внутренняя твердила о том, что всё не так поверхностно, и Виктору Павловичу замедлиться стоит, да из окружения оборотней убрать. А возможно, что это просто муки нестабильно работающей совести, которые вновь напоминают о том, что нельзя быть мудаком последним и не делиться. В любом случае, для Вити это значило одно: необходимо с иностранщиной этой связаться, да разговор на чистом русском провести.  Светловолосая девушка мельтешила по просторной кухне с поварешкой в правой руке и книгой рецептов во второй. Комичность ситуации добавляла домработница Глафира, что следовала за Красовской по пятам, надеясь пресечь возможное возгорание.  Адель невзначай обратила внимание на домоправительницу, которая появилась у них накануне похорон, но, к сожалению, так и не была изучена хозяйкой дома: женщина с немного отекшими пальцами на руках и множеством рыжих веснушек, но вместо конопатого носа, вполне себе прямой и ровный, а глаза добрые, просто немного уставшие и напуганные происходящими обстоятельствами.  Красовская с гордостью распахивает духовой шкаф из которого веет приятным ароматом выпечки, смешанным с подгоревшими основаниями плюшек. Густой пар вываливается из духовки, и на лице Адель озарятся искренняя улыбка. Конечно, подружка её готовить умела, но не кулинарные изыски и блюда которым требовалось внимание, иначе всё попросту убежит, подгорит и испепелится. И всё же, желание Нины поддержать затмевало даже подгоревшие попки теста.  —Ну, в следующий раз будет несомненно лучше… — бубнит Нинка, пока Ада отламывает кусочек осыпанный сахаром.  — Несомненно, — шепчет Адель и пережевывает сласть. — Ну, очень даже ничего! Может быть к родам и дойдешь до идеальных плюшек!  — Ага, если Миша стряпней моей не отравится, то точно соглашусь выйти за него, а пока он от каждого моего эксперимента часами на унитазе проводит…  Ада смеется. Весело и задорно.  Казалось бы, прошло всего лишь семнадцать дней, а от человека, который отрицал любые эмоции и запер себя во внутренней тюрьме, не осталось и следа. Крайние два дня даже питаться нормально начала, а вчера и вовсе решила поинтересоваться у Савы, где ее супруг благоверный, тот и ответил, что на очередной диалог с компаньонами свалил. Правдой ли это было или нет, Адель знать не хотела. Попросту не готова была вновь нож в спину получить, ведь дело не в измене, а в самом факте вранья, который непросто не красит, а убивает. — Глафира, угощайтесь, пожалуйста. — любезно Ларионова предлагает и откладывает пару румяных плюшек, что не успели подпалиться.  — Спасибо, Адель Алексеевна... — на лице домоправительницы растягивается благодарная улыбка. — Если я не нужна, то я вас оставлю, мне необходимо прибрать вашу спальню до приезда Виктора Павловича.  Ада лишь кратко кивает и продолжает тщательно пережевывать пропеченное тесто.  Лицо Нинки, что с прищуром явным было, Адель не сразу боковым зрением и замечает, а потому не отвлекается от пищи, пока подруга её по руке наотмашь не ударяет и насильно не побуждает внимание на неё обратить. — А? — недоумевает Ада, сводя брови на переносице.  — У вас спальня общая? — играет бровями Красовская, явно прикрывая беспокойство весельем. — У вас было, Дель? Ты вообще ему рассказала о том, что…  — Нет, — резво Адель отвечает и откладывает остаток выпечки в общую тарелку. — Да, секс у нас действительно был, но я всё еще не набралась смелости рассказать ему о темном пятне моей биографии. — Ого! Деля, ты—молодец! Просто умница! И как? Тебе не было неприятно, больно?  — Нет, всё было… — задумчиво отвечает Ада, облокачиваясь на спинку мебели. — В тот момент мне было хорошо настолько, насколько я не заслуживаю.  Адель попросту не умела видеть себя в происходящих интимных обстоятельствах. Возможно, потому что в семье было не принято поднимать вопросы полового воспитания, а мать ограничивалась лишь рассказами о менструации и о том, что в идеале первый опыт должен быть отсчетом семейной жизни. Увы, те мелкие наставления, которые были ей услышаны, и то оказались не выполнены.  Единственное, что Ада понимала точно, что если она всё-таки когда-нибудь станет мамой дочки, то будет тщательно закладывать главное утверждение: твоё тело - это твое тело. Гарантия безопасности заключается не только в том, что необходимо ограничивать себя от опасности, но и в том, чтобы разделять, что позволительно, а что нет. — Эй, ты со мной?  — А? Да-да… — неуверенный кивок Ларионовой побуждает её вернуться в реальность и обратить внимание на еще более округлившуюся подругу. — Боже, грудь стала еще больше! Твоя закоплексованная девочка с подросткового периода явно удовлетворена! — смеется.  — Ага, настолько счастлива, что не влезает ни в одно нижнее белье! Я клянусь, я уже отсчитываю момент, когда она перестанет расти!  — Какой срок? — интересуется Адель и вновь отламывает подгоревший кусок выпечки. — Почти девять, — спокойно отвечает Красовская, а после осушает стакан с апельсиновым соком. Услышанное побуждает Аду задуматься.  Выпадение из реальной жизни привело к тотальному непониманию реальности, в которой она неодушевленное существо с физическими данными. — Сколько времени прошло со свадьбы? — неуверенно задает вопрос Адель, и брови сводятся на переносице, обнажая небольшую ямочку. — Около месяца. Округленные глаза Ады и учащенное дыхание, побуждает Нину с непониманием уставиться на подругу, а после ощутить волну осознания, которая накрыла её гормональный мозг с лихвой.  — Что ты хочешь этим сказать?  — Ничего. — твердо отвечает Адель, стараясь вернуться в здравомыслящее сознание. — Просто гибель мамы подкосило мой организм, вот и всё… Это же всё очень нервно, правда?  — Ага… — неуверенно отвечает Нина, стараясь продумать обходные пути для поддержки. — Да, конечно, у тебя просто последний месяц был наполнен кучей стрессовых ситуаций, вот и всего.  — Я так и не забрала анализы у гинеколога. — выпаливает Ларионова и судорожно мельтешит глазами в поиске телефона. - Но черт, я и не сдавала на гормоны!  Последняя менструация по внутренним подсчетам была где-то за тринадцать дней до торжества, где Ада безрассудно занялась сексом с супругом без предохранения. Осознание невообразимой глупости действует не отрезвляюще, а скорее раздражающе. Как она могла не заметить отсутствия цикла, когда после восстановления он был схож с часами? — Может съездишь к тому, кого мне Виктор Павлович посоветовал? — осторожно предлагает Нина, опасаясь бурной реакции и без того неуравновешенной подруги. — Нет, там любая информация будет сразу слита ему. — отрицательно покачивает головой в такт своих слов и приподнимается со стула. — Обращусь к Анне Вячеславовне. Она - мой единственный гарант, что всё это не будет слито.  — Ты издеваешься?! — вскрикивает Красовкая и яро откидывает плюшку на тарелку. — К врачихе из поликлиники нашего универа? Она меня растягивала всю при осмотрах, что я боялась ребенка потерять, а ты пойдешь к ней?!  — Ты пусть раздерет всё к чертям! Нет никакого ребенка и не будет! — кричит Адель, а после плюхается на стул. Интуитивное ощупывание низа живота не привело ни к какому заключению, он всё также был плосок и даже болезненно вогнут. Казалось бы, куда тогда туда мог прикрепиться плод, если питаться она начала нормально только последние пару дней?  Поддерживающие слова Красовской, что она пыталась сформулировать перед уходом, не повлияли. Казалось, что подруга не понимает весь ужас происходящей ситуации. Ведь если Нин-ка действовала безрассудно, но ждала беременности, то Ада была настроена категорично апатично и подобное в её реальность не вписывалось.  Казалось, что лезвие ножа, по которому выхаживала Ларионова, начало проникать в тело. Также безжалостно, как и все события, что ударяли её не просто обухом, а металлической лопатой. И чем больше она замалчивала, тем больше разрасталась её ложь. Словно она в формуле геометрической прогрессии, честное слово. Насекомое обратил внимание на настенные часы, что гласили о двенадцатом часу ночи. Лениво потянул за рукав пиджака, освобождаясь от оков бесконечных попыток непросто сохранить свою задницу, но и усадить на золотистый унитаз. Вальяжно отбросил кожаные ботинки, а после направился к увесистой дубовой лестнице, что вела в хозяйскую спальню. Тусклый свет, льющийся из гостиной, побудил мужчину остановиться у первой ступени и вздернуть брови. Насекомое неспешно расстегнул пуговки на запястьях, а после с неким прищуром, оценил происходящее на кухонном столе: поварешки, следы от муки и что-то блестящее и липкое, раскинулось в хаотичном порядке. Язвительная улыбка отобразилась на лице Пчёлы, и он даже задорно усмехнулся, откусив не совсем удачную выпечку.  — Это Нина постаралась. Вкусно?  Ей богу, Витя чуть не поперхнулся, когда шею вправо повернул, да распластавшуюся жену на диване увидел. То, что она спустилась на общую территорию сучило что-то очень нехорошее, либо же наоборот. В любом случае Виктор Павлович был рад происходящему, ведь теперь хоть какая-то тень жены в этом особняке появилась. — Очень. Ты чего не спишь? — откладывает сладость на заляпанный стол и, словно дикий зверь, направляется к супруге. — Заболела? - усмехается. — Тебя ждала… — вздыхает. — О, вот оно как, что хотела, супруга моя дорогая?  Витя лицо девушки осматривал, что вновь жизнью начало напитываться, да выглядеть здорово и чертовски сексуально.  Кружевной белоснежный халат был накинут на розоватую ночную рубашку, а влажные темные волосы оттеняли мягкую ткань и нежную кожу. Глаза Ады всё еще были прикрыты, а руки сложены под грудью. Возможно, именно по ней писали сказку «Спящая красавица». Пчё-ла поспорить был готов, что даже в прошлых жизнях она сводила всех с ума своей необузданной красотой. — Поговорить.  — Эх, а я то думал… — отыгрывает Пчёлкин и присаживается на корточки возле девушки. — Ну, давай поговорим.  — Спроси меня снова. — уверенно заявляет Адель и распахивает изумрудные глаза.  — Что?  — Тот вопрос. — сдержанно отвечает Адель, прикусывая кончик языка. — Задай его еще раз.  Честное слово, Вите даже напрячься приходится, чтобы вспомнить вопрос, на который так ответа не получил.  Конечно, он - не дурак, и намеки бесконечные, что были переживаниями прикрыты, сразу засек, но давить на Аду не хотелось. Ведь у всех есть уголки жизни потайные, куда лучше не захаживать. Пчё-ла ведь и сам нечистый, и убивал ни раз, да и часто руками не своими, но всё же на его фалангах кровь запекшаяся виднеется и отрицать это бессмысленно. — Если ты не хочешь говорить об этом, то я не буду тебя принуждать.  — Я лежала в психиатрической больнице, — на выдохе выпаливает Адель и приподнимает туловище. — И я солгу, если скажу, что не знаю, что именно на меня повлияло. Помнишь, ты вспоминал Крым? Я действительно выплясывала там под Высоцкого после пятимесячного пребывания в лечебнице. Научилась справляться с истериками, мнимыми болями, которые возникают в теле, как фантом, и позволила себе заново ощущать эмоции. И наконец-то поняла, что я не виновата и ситуация бы никак не изменилась. Череда событий привела меня к тому, что меня сажали на тяжелые таблетки, которые позволяли отключать голову, а моя мать даже не знала о моем нахождении в психушке и думала, что папа отправил меня в лагерь в Великобританию. — Ада…  Девушка отрицательно покачивает головой и касается ступнями пола.  Всё, что ей сейчас хотелось - это не замолкнуть, а продолжить говорить о том, что действительно происходило, о том, что до сих пор побуждает просыпаться в холодной испарине и отсчитывать минуты до утра.  Услышанное Виктора Павловича в некий транс вводит. Получается жена ему непросто не избалованная досталась, а недолюбленная самым важным мужчиной на этапах становления. Но Пчё-ла поклясться готов, что теперь центром её жизни он является, а значит заботу и внимание он в достатке организует, даже если придется к неприятным методам принуждения прибегнуть. — Я убила. Нажала на курок и попала ему прямо в голову... — медленно произносит Ларионова, вновь затягиваясь темным облаком пережитых эмоций. — А входное отверстие было столь ровное, что я продолжала его разглядывать, пока он не свалился. Он провоцировал и был уверен, что я не нажму, а я… — Ты не представляешь сколько раз я жал на курок. И я совсем не кичусь этим… Сомнительный повод для гордости. Просто бывают ситуации, когда подобное неизбежно. И если ты тогда это сделала, то я уверен, что у тебя не было возможности действовать иначе. — Всему виной мой отец.  Усталость грузом упало на хрупкие плечи Ады, и она ощутила, как тяжелеют её веки. Информация, которую она осмелилась сегодня произнести, была не полностью откровенна, но зато правдива. Да, ей всё еще стоит набраться смелости и осветить главную причину из которой вылились все следствия, повлекшие настоящий апокалипсис. Наберется, точно, но не сегодня. — Идем спать.  Витя аккуратно протягивает руки под бедра жены и ловко приподнимает стройное тело с белоснежного дивана. Казалось, что она сама легкость, однако вся тучность, взваленная Адой на тонкие плечи, весила не менее тонны. Он - немой слушатель. И если Ада решится продолжить разговор лишь спустя пару месяцев, то так тому и быть. Он совершенно точно будет ждать. Нет ничего приятнее, чем понимание, что с тобой откровенны и честны.  — Снова спрячешься в гостевых хоромах, царевна? — усмехается Витя, пока Адель носом утыкается в шею мужа.  — Нет, я хочу остаться в нашей спальне.  А нож всё еще проникал в сознание Ады, безжалостно разрезая её сущность и осушая кровавые воды.