Ада

Стеклянный взор был устремлен в кирпичную стену, что была инсталлирована местным министерствомздравоохранения. Тонкие пальцы сжимали позы платья, а на лице играла зловещая ухмылка. Конечно, она понимала, что услышанное способно непросто ранить, а вынудить испытать чувство разочарования. Снова. Прежде она ощущала подобное, когда хоронила мать, а жаждала лицезреть там другого родственника. Сие чувство было схоже, хоть и искаженным. Понимала, что вернуться в прошлое нельзя, однако, всё, что остается покалеченному человеку - память. Та самая, которая будет преподносить отголоски воспоминаний. Без мольбы и прощений.  — Чистку делать не придется, Адель Алексеевна, это хорошая новость. — задумчиво произносит доктор и усаживается на потертое кресло областного госпиталя. — Извините, что ждать пришлось, не спал всю ночь, решил кофе попить и вырубился…  — Сложная операция?  — Сложная… — в пустоту произносит Виталий Степанович и сильно-сильно прищипывает кожу на носу. — Но для моей жены. Это был крайний шанс на ее спасение, опухоль слишком давила на мозжечок, но, увы, она им не воспользовалась.  Девушка сжимает губы воедино и на мгновение замолкает.  — Она им воспользовалась.  Услышанное побудило мужчину отпрячь от панихидных мыслей и взглянуть на ту, что недавно была одарена новостью об выкидыше и несомненной удачей, что вычищать остатки эмбриона не придется. Как же отвратительно это звучало в его голове, настолько, что он испытал дикий стыд. Врач не имеет право тащить на прием семейное и не задумываться о медицинской этике.  — Извините меня, Адель Алексеевна, я не имел право так холодно сообщать вам об этой новости. — Нет, это было произнесено так, как было мне необходимо. Жалость к собственному телу всегда превозносит и усугубляет эмоции в несколько сотен раз. — спокойно отвечает Ада, и Виталий Степанович поклясться был готов, что видел доспехи из олова на ее плечах. — И ваша супруга сделала верный выбор. Мы никогда не поймем человека, существующего с регулярной болью… Постоянно разъедающей, побуждающей лезть на стену, потому что в петлю попросту сил не хватет, вынуждающей неподвижно плакать, глядя в побеленный потолок квартиры… А представьте, что там наверху, где-то в углу, виднеется затхлая паутина, которую она даже убрать не может. Вот это разочарование усугубляет боль в несколько сотен раз! Нет, даже тысяч!  Девушка жестикулирует, и доктор не скрывает искреннего восхищения. Кажется, в сию секунду вечности он осознал всю прелесть смерти той, что побуждала бороться. И всё же, какой же он был глупец, раз надеялся обречь на спасение ту, что рассчитывала лишь на упокой.  Ада несмело придвинулась чуть ближе к столу и по-дружески накрыла ладонью мужскую кисть. Она ощущала, что это было непросто нужно, а необходимо. Каждому во время потери хотелось бы находиться с кем-то и делиться эмоциями неприятия. Даже если ты готов сорваться, накричать и сообщить о бесполезности. Это говорит беспомощность, но никак не истинная душа человека, что накинула на себя темное одеяние и ждет, когда станет легче. — У меня нет опухоли?  — Нет, конечно, нет… — изумленно отвечает Виталий Степанович, и девушка несмело наклоняет голову в принятии. — Я не знаю, что за скотина бесчеловечная сказала вам это предположение, но ничего схожего к реальности это не имеет. Впрочем, как я могу говорить о бесчеловечности, если заявил вам о потере, как о чем-то обыденном?  — Я всё еще надеялась на миому… Хотя бы крошечную! — смеется и невзначай вытирает уголки глаз. — Это бы уменьшило мою ненависть к себе. Ведь я искренне не желала обрекать плод на жизнь, доставляющую только боль и ненависть. И если с беспощадностью мира он бы, вероятнее всего, справился, то с нелюбовью матери… Вряд ли.  Ада приподнялась со стула и неспешным шагом направилась к побеленной двери.  — Знаете в чем парадокс? Вы бы его любили. И, скорей всего, больше чем себя. Прошло четыре дня после выкидыша, вы самостоятельно поборолись с последствиями кровотечения и только после решили побеспокоиться о себе. А значит это про нелюбовь к себе, но никак не про того, кто мог бы родиться в этот мрачный, грязный мир.  — Вы ему расскажете? — Нет, я обещаю вам, что наш диалог не выйдет за стены этого кабинета. Я благодарю вас, что решили посетить меня именно сегодня, возможно, это был мой шанс на спасение. И я им воспользовался! — с искренней улыбкой отвечает Виталий Степанович, и Адель ощущает немыслимую волну разгоряченной лавы, разъедающей грудную клетку.  Ноги, облеченные в темные кожаные сапожки, перепрыгивали ступеньки центрального лестничного входа. Бетон был припорошен редким слоем снега, а в некоторых местах образовалась осенняя слякоть. Ада вдохнула чуть сильнее, впитывая приближающийся новогодний аромат. Совсем скоро наступит пора мандаринов, кислого игристого и хвои. Кажется, этот новый год Ларионова ждала чуть сильнее, нежели в детстве, когда с улыбкой Чеширского кота выжидала следы Дедушки Мороза и очередную бесполезную вещицу под елкой, а ведь воистину Адель мечтала о другом.  Серое пальто из кашемировой ткани отменно очерчивало мужской силуэт, стоящий возле новенькой белоснежной иномарки. Автопром, очевидно, изменился или же Ада настолько давно не видела знакомого в узких полях своего зрения, что запамятовала и не узнает его в прежнем образе. Возможно, Ларионова даже соскучилась по превосходному парфюму, позволяющему цеплять бесчисленное количество дам в ярких колготках и столь же кричащим макияжем. Конечно, было столь глупо предполагать, что ему нравились именно такие, ведь в реальности он предпочитал ангельскую демоническую внешность, цепляющую не ногами, да грудями пышными, а глазами, в зрачках которых ярый огонь воспылал. Космос вновь затянулся табаком, наслаждаясь горчащим вкусом травы. Знал ведь, что Адель аромат подобный не выносит, потому и хотел поскорее избавиться от неприятного шлейфа. Впрочем, он еще не догадывался, что Ада если и обладала терпимостью к никотину, то только издающемуся из приоткрытых губ и от одежды супруга. Мелочи, которые бесят нас в ком-то, обретают необходимость в людях, которые чертовски сильно нужны. — Друг твой названный в курсе о посещении? — усмехается Ларионова, наблюдая, как спешно Кос гасит окурок и откидывает куда-то в сторону.  — Он и явился инициатором, Адель Алексеевна. Заявил о том, что ты отныне вольная птица, а потому я имею право на свободные передвижения.  — Он был трезв? — уточняет, перенимая букет ромашек из рук вновь прибывшего рыцаря. — Как узнал, что я тут?  — Нинка твоя проболталась. Отличная у тебя подруга, Дель, но жить с тобой она чертовски заколебалась. Ада неспешно села в автомобиль, позволяя мужчине прикрыть светлую дверь. Реальность, которая происходила с ней, была сурова настолько, что психика отказывалась анализировать происходящее ранее. Заявление о разводе — лишь крик о спасении, не более. Возможно, вместо того, чтобы разреветься, удариться головой об стену, Адель выбрала более суровый и отрезвляющий вариант: уйти.  — Не холодно? — беспокоится Холмогоров. — Неужели вы правда бумажку о расторжении брака получите?  — Виктор Павлович меня отпустит?  — А ты хочешь от него уйти? Или хуйню сморозила, лишь бы нервы пощекотать? — провоцирует.  — Я знаю, что ты хочешь услышать, я даже готова предложить свое тело на пятнадцать… Или не хватит? Хорошо, на тридцать минут. А после я вернусь в обитель дракона, знаешь почему?  — Поехали, я отвезу тебя к Нине… — невзначай выпаливает Кос, желая ладони к ушам прижать, лишь бы не испытать невообразимо отвратительную боль. — Я его люблю.  — А себя ты любишь? — срывается на крик и ударяет ладонями об руль. — Черт, черт, черт! Как ты только могла полюбить такого уебка? — ревёт. Космос потерялся в звездной галактики девушки, которая носила фамилию его друга. Его лучшего друга. И если еще недавно казалось, что выздоровление неизбежно, то сегодня он понял, что обречен навечно скитаться по этому кругу ада, надеясь найти спасение. Она призналась в любви к тому, кто не заслуживает её внимания, не заслуживает томных вздохов и тепла, издающегося от женского тела. Она обречена. Быть заложницей отношений, доставляющих ей боль и удушение. Кос был уверен, что сможет сберечь Аду от невообразимо опасного мира и вызволить из башни, но в отсутствие желания у принцессы, спасение невозможно. Адель упрямо билась об стандарты современной столичной жизни, стараясь не пораниться об осколки несоответствия. Воистину, она пыталась выбиваться из колеи шлюх, что окружали супруга и его чету. Но вместо того, чтобы не соответствовать им, Ада стала выглядеть так, словно заняла место в верхушке богемной цепочки. И сегодняшний образ непросто сообщал, а кричал о невообразимой красоте, откровенности и сексуальности. Она не соответствовала нынешним жизненным шаблонам, но всё же, выглядела так, словно всё еще жива.  — Что если мы отпразднуем мой неудавшийся развод?  — Хочешь напиться, покурить дурь и уйти в раздрай? — серьезным тоном интересуется Кос и поглаживает рукоятку коробки передач. — Звучит как план. Поехали.  — Обещай, что ты никогда не притронешься к порошку. Адель знала, что очередную космическую передозировку знакомый попросту не переживет. Грань прекрасна, но вместе с тем порабощает настолько, что здравое осознание теряется за зеркалами ощущений. Грань — нечто, что позволяет чувствовать.  — Когда меня, изнасиловали, то я… — шепчет Ада, а на пухлых губах играет улыбка. — Я употребляла психотропные вещества. Настолько много, что желудок наполнялся антидепрессантами, транквилизаторами, и я могла днями ничего не есть.  — Кто это сделал? — стиснув зубы задает вопрос Кос, пока правая нога тверже нажимает на педаль газа. — Кто это блять сделал?  — Забей, он мертв. — словно невзначай сообщает Деля, осматривая опустившиеся темные облака. — Это меняет сознание, приглушает боль, но вместе с тем ты теряешь себя. Овладение внутренностями дарит ощущение полета, но падать всегда… Больно. Чертовски больно.  — Я употреблял для жизни, иначе я был бы купленной мертвой марионеткой с отцом-профессором и друзьями, способными вызволить меня из любому дерьма. Да и всадить пулю в лоб куда проще, когда ты на грани. — Грань — то, что невозможно оценить здраво. Адель скучала по бесполезным поучительным разговорам, приводящим к абсурду. И всё же, именно из диалогов строится чарующее будущее. Череда прошлого выстраивается в своеобразный перечень неприязни и тяжести, приводящий к необъятному безумству. Нинка, которая раньше главным слушателем и являлась, канула в бездну семейной жизни. Беременность медленно, но верно, перетекала к дате родов, а вместе с тем, мысли Красовской вертелись вокруг создания лучшей жизни ребенка. Ада её не осуждала, попросту не имела права.  Платье-рубашка на женском теле отражало неровные блики, подсвечивая очертания нижнего белья. Объемные волосы были распущены, и Ада неспешно пропустила сквозь пальцы несколько прядей, находя в этом действии своеобразную безопасность.  Народу было много. И если бы не статус заведения, о котором заранее заявил Кос, Адель бы предпочла думать, что это ничто иное, как блядушник. Разодетые девушки с розовыми тенями без стеснения пялились на её сопровождающего, тянули наманикюренные пальчики, а одна даже с неприкрытым энтузиазмом сжала ширинку мужских брюк. Возможно, так поступают все нуждающиеся хоть в едином шансе, однако, Ларионова предпочитала думать, что так действуют лишь женщины легкого поведения. — Ты мог бы снять любую в этом клубе, — без раздумий выпаливает Адель, пялясь на порцию фруктовых настоек. — Ух ты… — Ананасовая! За счет заведения! — заявляет бармен, обращаясь к хрупкой девушке, морщащейся лишь от взгляда на поднос. — Они сладкие! Попробуйте! — Будем, Адель Алексеевна! — громко произносит Холмогоров, и они с неприкрытым предвкушением осушают рюмки. И действительно, вкус был настолько не навязчив, что Ада на секунду задумалась о своем отказе от спиртного. — Хм, необычно… Кос впервые видел её столь расслабленной, что предпочел пару минут просто насладиться её обликом, пока та емкость с пятьюдесятью миллилитрами вкушала так медленно, словно там пол-литра, не иначе. И даже в такой мелочи она аккуратна и неспешна, как её угораздило в такого урода то влюбиться?  — Пчё-ла говорил, что ты беременной быть можешь. Не подтвердилось?  — Не-а, это он желаемое за действительное выдал, — завуалировано отвечает Адель и чуть покачивается на высоком стуле. — Интересно, хотя бы каждая вторая уедет сегодня с толстым кошельком? — интересуется, вновь осматривая женщин вокруг. — Поверь мне, они заработают за ночь столько, сколько работяга за месяц не получит.  — Ты хочешь сказать, что это будет не один толстосум? — искренне изумляется Ларионова, что даже глаза-изумруды в размерах увеличиваются. — Не все такие наивные и правильные, Адель Алексеевна. Кто-то просто ебаться любит, а деньги это так… Мелочь впридачу! — произносит Космос и опрокидывает стопку. — А кому-то деньги позарез нужны, потому и готовы в туалете любому дать. Но я не осуждаю, каждый крутится, как может. Холмогоров невзначай глаза отвел, да в телефон уставился. Супруг её благоверный жизнью жены интересовался, да так агрессивно, судя по количеству восклицательных знаков, что Косу даже смешно стало. Переживает он блять, если бы хотел, нашел кого представить. Да, конечно, очередной скандал таким способом заслужил, зато Адель всегда бы под присмотром была, а так Космос себе бы доверять не стал. Сам себя еле в руках держит, дабы в чувствах не признаться, да с объятиями не накинуться.  — А ты бы помог мне убить человека? — чуть наклонившись задает вопрос Адель, шепча вопрос прямо в ухо друга. — Только это не риторический вопрос, а реальный… Витя сказал, что позже разберется, а я мать недавно во сне видела, не может она успокоиться. И я вместе с ней… Честное слово, Космос даже задумался на секунду, а после мысленно по щекам себя ударил, да осознал, что просьбу эту выполнить готов. И если надо будет, то сам под суд пойдет, но лишь бы девушка душевный покой ощутила. Изумляло лишь то, что Насекомое ранее порыв возлюбленной не исполнил, даже такой дикий. А значит есть нечто, что от глаз чужих сокрыто, значит Пчёла либо уже на мушке тестя держит, либо нанял кого. — Витек, конечно, мудак, но не пиздабол. Если обещал, то решит, не сомневайся.  — Может быть тебя свести с кем-то? Ни женат, детей нет… Выбиваешься как-то из вашей бандитской компании! — иронизирует Адель, облокотившись на столешницу. — У меня есть девочка свободная… Правда, она тебя так за ширинку хватать не будет, да и ноги вряд ли на первых свиданиях раздвинет, зато честная, красивая, свободолюбивая и цену себе знает. Вы ведь только на таких и ведетесь! — Не, Ада, ведемся мы на тех, кого сердце прикажет, и никак иначе, — с грустной ухмылкой Холмогоров отвечает и на танцпол взгляд переводит. — Думаешь, мало красивых, да цену себе знающих? Да дохера, вон, посмотри! Но щелкает на одну. Конкретную. Она даже шлюхой может быть, не важно! Сердце выбрало и всё тут. — Выбирает сердце, а руководит член. Интересно. — задумчиво произносит Ада и делает глоток клюквенной настойки. — Член - всему голова! — язвит. Кос чуть оборачивается, вчитываясь в имя абонента, который настойчиво на телефон трезвонил. Знал ведь, что Насекомое обозлится и строчить начнет, однако, вызываемый никак к нему не относился. Белов. На сброс нажимает, а сам вновь на девушку пялится: вот Ада ресницами дрогнула, а после по губам кончиком языка провела, слизывая остатки настойки, что кислинкой отдавала. Терпимость, которая Холмогорову всё труднее давалась, становилась настолько невыносимой, что, кажется, взяла отпуск и решила покинуть мозг неудачника, сохнущего по жене друга.  — Он же знает, что я с тобой? — невзначай интересуется Адель и дольку апельсина с тарелки подтягивает. — Вопрос риторический, можешь не отвечать.  — Супруг тебя у больницы дожидался, а ты в машинку к его другу села… Как-то неудачно вышло, Адель Алексеевна. — сухо смеется Космос и вновь опрокидывает стопку. — Будешь на развод подавать? — Он меня не отпустит, — трезво Ларионова заявляет, откусывая нарезанный цитрус. — Я в университет наконец-то вернуться хочу, теперь меня ничего не останавливает.  — Не всегда всё по благословению делать нужно. В котле все равно вариться придется, давай я тебя украду. — Желаешь вызволить принцессу из башни с драконом? Только не забывай, Космос, что девушка сама и рада скрывать свою поломанную психику за агрессией заколдованного принца.  — Ты его не выбирала, — сурово Холмогоров напоминает и резво опустошает пару стопок. Ада головой покачивает, стараясь собственные мысли унять. Внезапно возникшее беспокойство разрядило нервным импульсом и прокатилось прямиком до пят. Сердцебиение ускорилось и тонкие руки вцепились в край столешницы. Вибрация сотового в руках собеседника неожиданно привлекла внимание настолько, что Адель боролось с навязчивым желанием: выдрать телефон из мужских рук и ответить на чертов звонок.  Космос обеспокоено взглянул на девушку, а после поднялся с места. Белов вновь разразился трелью мобильного, и Холмогоров понял, что что-то случилось.  Выбежал в хол и почти сходу на кнопку зеленую нажал. Сперва то, что издавалось на том конце провода было схоже с невнятным бредом, несущем в себе глыбу неочевидной информации. Разобрать слова нескольких десятков людей удавалось с трудом, а потому ему пришлось нервы в канат сплести, лишь бы переждать поток бесконечный, а после суть главную услышать. Такую, что аж кулаки воедино сжались и чесаться начали.  — Он живой? — иссохшими губами вопрос задает, а сам мысленно пальцы на руках в надежде сгибает. — ЖИВОЙ?! 

— Д-да, живой, в Склиф везем, пара колотых и пуля в грудную… Не вылетела! Крови дохуя, Кос, ты нам нужен! Ты должен приехать! Я убью этих гнид! 

— Вы их не порешали?! — орет Холмогоров и девушки, в туалет направляющиеся, мгновенно развернулись и ретировались на танцпол. — Он в сознании? Хоть что-то сказал?  Чертыхание на том конце провода затмило голосовые вибрации и всё, что Космос мог здраво отличить лишь безудержные стоны.  Ада застыла позади мужского тела, кричащем о своих угрозах куда-то в динамик. Казалось, что в это мгновение она похудела на пару пудов и выглядела столь изнеможенно, что даже слезы, которые пару мгновений назад норовили выбраться наружу, застыли ледяной глыбой в глотке и давили настолько сильно, что даже сглотнуть не получалось. Она стояла, как статуя, несколько минут, пока Кос интуитивно не обернулся и не столкнулся с изумрудными глазами, кричащими о своей силе. Очевидно, из двух людей выглядел жалобно именно он, но никак не стойкая Ларионова, которая даже спину чуть сильнее выгнула и с вызовом на друга семьи пялилась. Она была абсолютно трезва, а в мыслях царил эмоциональный штиль. И это вызывало восхищение. — Тебе не нужно ехать прямо сейчас!  — Я его жена! — на противовес заявляет Адель, мельтеша по гостиничному номеру в поиске нужных документов. — Полис, паспорт… На верхней полке лежит его спортивный костюм и футболка, возьми, пожалуйста… — руководит и осматривает светлый кашемировый свитер на наличие пятен.  — Его примут и без твоих документов, — злится Холмогоров, но всё же выполняет задачи главнокомандующего прораба. Рассвет, растекающийся по столичной дороге, отражается в лобовом стекле автомобиля и тонкой дорожкой падает на темные джинсы, прикрывающие ноги Ады. Еще недавно разодетая богемная девица преобразилась и предстала в более скромном и заурядном образе. Если ей и придется ползать рядом с кроватью покалеченного и молить Бога о снисхождении, то пусть хотя бы будет удобно.  Длинные волосы были собраны в хвост, а под глазами залегли еле уловимые тени беспокойства. Кажется, что страх не овладел её телом окончательно, а оставил место для безумства, ведь единственное, о чем она могла здраво мыслить, это о выстреле в тело обидчиков супруга. Её это пугало настолько сильно, что мозг содрогался и ударялся об черепную коробку.  Началась жуткая мигрень, провоцирующая рвотные позывы, разрастающиеся где-то в районе желудка. Стройное тело покачивалось из стороны в сторону, стараясь найти баланс между физиологическими процессами и истинным желанием опорожнить содержимое органов.  Иссохшие губы мужчины привлекали внимание чуть сильнее, чем обнаженное перебинтованное тело. Казалось, что только они выбивались из реалистичной жизни и выглядели так, словно обладатель мертв. Его веки были прикрыты, а небольшие венки содрогнулись чуть интенсивнее, когда Ада перешагнула порог просторной палаты. Жажда освежить и без того душное помещение поработило каждую чувственную клеточку головного мозга, не позволяя осматривать тело мужа чуть более, чем пару мгновений вечности. Казалось, что то, что нельзя соизмерить числено, когда рассчитываешь на бесконечность, обрело обратный отсчет, и Адель активно цеплялась за секундные стрелки, но часы так и не замедлялись. Начался обратный отсчет, она ощущала это всеми фибрами сердечной мышцы. Она предвкушала конец.  Ада сидела на краю больничного табурета, облокотившись на край койки. Тонкие руки подправили угол белоснежного одеяла, и изумрудные глаза уловили край напечатанных цифр, виднеющихся сквозь неровный край бинтов. Дата. Брови свелись на переносице, и девушка неспешно прикрыла увиденное. Ей не хотелось подглядывать, и именно сейчас фантазия вырисовывала ситуацию, где она, подобно ребенку, из-за любопытства влезла в частную жизнь, а теперь старалась сокрыть содеянное. Адель пыталась воссоздать в памяти тело супруга, однако, подобную татуировку не припоминала.  — Здравствуйте, я лечащий врач вашего супруга - Виктор Андреевич, — вновь прибывший мужчина в накрахмаленном халате мгновенно привлек внимание, и девушка привстала со стула. — Как вы себя чувствуете? У вас анемия?  — Отголоски недавнего кровотечения, — спокойно отвечает Ларионова и пожимает руку доктора в приветствии. — Адель. Приятно познакомиться.  — Что за кровотечение? Насколько интенсивное? Я мог бы провести вас к смежным специалистам… — Я посещала гинеколога, всё в порядке, — вмешивается в беспокойство и интуитивно проводит ладонью по лбу. — Как он?  Мужчина молчал, беспокойно осматривая тело молодой девушки. Возможно, он пытался обнаружить волну приближающейся истерики, однако, Адель выглядела так, словно сошла с трапа самолета, прилетев с какого-то модного мероприятия. Про таких принято говорить не о их красоте, а об их особенности.  — Была проведена операция по удалению пули, раневой канал не глубокий, артерия не задета, также зашиты резаные раны… Вероятно, останется несколько шрамов, но не более. Ваш муж - счастливчик.  — Почему он не в сознании?  — Ситуацию усугубляет весомая кровопотеря… Мы провели трансфузионную терапию, и спит Виктор Павлович только потому, что организм набирается сил, а мы помогаем ему в этом. — Как долго он будет получать терапию? — Ада чуть оборачивается, осматривая такие же безжизненные губы супруга. — Словно покойник. — шепчет. — Думаю, что еще сутки подержим его на препаратах, а после он начнет бодрствовать и здраво мыслить. И боюсь, что для Виктора Павловича это скорее минус, сразу ведь побежит дела рабочие решать.  Ада уселась в коридоре рядом с палатой и приподняла ступни на сиденье, прижав конечности к груди. В руках лежал очередной роман на иностранном языке, а мысли куда-то улетучились. Она вновь нашла причал спокойствия в сердечном буйстве, пока за дверью лежит любимый человек, на губы которого она попросту не может смотреть.  Возможно, люди ошибались и на самом деле при смерти первоначально умирает не мозг, а эпителий? Тогда это бы объяснило причину, почему его такие мягкие губы покрылись неровными корочками и, кажется, даже обзавелись кровавыми капельками.  Спустя несколько часов сопровождающий сменился и рядом с дремлющей Аделей оказался Валера, заботливо подложивший небольшую подушечку ей под голову. Отцовские чувства к этой хрупкой девочке побеждали каждый раз, потому он так не желал, чтобы Ада хоть ненароком, но соприкасались с убийствами.  Филатов оглядел собственные ладони, замечая в кожных складках остатки крови. Невзначай провел подушечками, надеясь поскорее избавиться от напоминания об обидчиках лучшего друга.  — Лучше всего использовать перекись водорода, — заспанно шепчет Адель, и Фил чуть подскакивает от неожиданности. — Вы их убили? Жаль, я хотела бы лично поблагодарить за то, что чуть не оставили вдовой.  — Могу позвонить Белову и попросить сохранить башку до вечера, устроит?  Ада ярко смеется, всё еще лежа на металлических сидениях с прикрытыми глазами. — Валер, а ты все значимые события Пчёлкина знаешь?  — Ну, когда первый секс был - знаю, когда пулю в лоб уголовнику одному всадил - знаю… — Поняла-поняла! — вскрикивает Адель, желая поскорее заткнуть издевательский поток, льющийся из уст Филатова. — Что было двадцать девятого сентября?  Фил недоверчиво на жену друга пялится, стараясь вразумить, действительно ли она этим вопросом задается или же попросту поиздеваться решила.  — Свадьба ваша, Дель, свадьба… Говорил же пацанам, что ты в трезвом уме за него не выйдешь, признайся, выпила и не помнишь ни черта?  Аду обухом по голове ударяют, а если быть точнее, то букетом праздничным. Этакая злость на собственное эго одолевает, да настолько сильно, что она с сидения подскакивает и книгу в стену кидает. Издание с шелестом ударяется об крашеное покрытие, а после с грохотом устремляется к кафелю. То, что было не значимо для её психики, имело невероятно весомый вес для человека, которого она запросто могла любимым нарекать.  Однако эгоизм собственный не то, чтобы не позволял, он даже не предлагал разузнать даты значимые, внутри лишь обида жуткая и непринятие, что такая чудесная Ада, которая в действительности тринадцатым кругом является, передастся в руки злостного бандита. Мы не способны разузнать в себе негативные черты, потому что в любом случае это прикроется очевидным порохом — жалостью. И поверьте, если заглушить её к кому-то получится безотказно, то к себе — никогда. Невозможно же плача подойти к зеркалу и не ждать, что слезы не усилятся, так ведь? Мы — провокаторы собственные жалости. Тошно. Тошно. Тошно. — Мне нужно, чтобы ты кое-что проверил. — тихо просит Адель, трясущими руками листок из блокнота выдергивая. — Не совпадает ли этот адрес с конечной точкой фонда в Туркменистане…  — Ты про тот фонд, о котором ты в документах иностранщины читала? — недоумевает Филатов, наблюдая, как девушка цифры выводит.  — Узнай, но между нами оставь, пожалуйста. Вите минимум две недели для реабилитации нужно, а после, если догадка моя верной окажется, я ему расскажу.  — Между нами. Не сомневайся. Грань жалости не осязаема. Возможно, поэтому Адель так долго и упрямо старалась огородить себя от факта, медленно оседающего на извилинах. Она догадывалась о сообщниках в бизнесе нечестном, но старательно умывалась священной водой, лишь бы вновь не окунуться в эмоциональную погибель. Жалость побеждает каждый божий раз. — Возможно, тело матери откопать без дела открытого? — задает вопрос, а сама в стену пялится. — Я больше не могу ждать, я хочу покончить с этим потоком недосказанности.  — Я попробую разузнать через морг центральный, кто таким заняться мог бы… Бабки закинем, но решим. — Мне нужна экспертиза честная и не предвзятая, за правду я готова последнее отдать… Только боюсь, отдавать то и нечего! — истерический смех скатывается с губ Ады, и она спешно ладонь ко рту прикладывает.  — Тебе и нечего? — изумляется Фил, а после по-отцовски толкает её в плечо. — Я, конечно, не знаю, что тебе батек в наследство оставит, но муженек твой и при жизни постарался… «Москва» на тебя оформлена, тачек несколько, что привезут скоро прямо с немецкого конвейера, да даже земля от дома погоревшего тебе принадлежит. Поэтому ты - завидная жена, а вдовой еще завидней сможешь остаться. Не дай бог, конечно! — подшучивает.  Честно говоря, Адель и не задумывалась кому излишки роскоши принадлежали, а оказывается они все на ее имя были оформлены. Услышанное в тупик вновь запихнуло и вынудило выбираться из крошечного многоугольника, где она — центральная точка глупости.  Опасалась остаться не с чем, а в итоге обладала приличной суммой работающих денег. Не тех, что можно растратить, раскидываясь где-то в баре и попивая настойки, а сдавать в аренду, устраивать банкеты, да и просто продать для покупки чего-то более масштабного. И то, что Витя Пчёлкин всё это делал для внутреннего равновесия жены — очевидно, но всё же Ада искренне недоумевала, почему супруг не кичился этим, а наоборот молчания придерживался.  — Он выбрал тебя, Адель, и этот факт ты никогда не сможешь изменить. Костьми ляжет, но будет рядом. Он даже сдохнуть не может! — смеется, и губы девушки расплываются в улыбке. — Мы всё время ребусами общаемся, а иногда так хотелось бы честно поговорить об ощущениях. Раньше я предпочитала думать, что мы сидим на пороховой бочке, но только сейчас я понимаю, что он - динамит, а я - огонь, который упрямо норовит поджечь и довести до психиатрической больницы.  — Если ты ждешь спокойствия, то и не мечтай. Это про семью мою, потому что я дела свои в дом не тяну, жена моя изредка в работу посвящается. А вы изначально повязаны на мире этом гнилом, поэтому никогда не избавитесь от навязчивого желания довести друг друга до безумия.  — Спасибо, Валер, — с неприкрытой благодарностью произносит Ада и по-детски укладывает голову на мужское плечо. — Я бы хотела родиться чуть позже, и чтобы у меня был такой отец. — О, не дай бог! Мой друг-дедулька втюрился бы в тебя, а мне дочь пришлось бы отдавать?! Ну уж нет! Ни за что! — отыгрывает Филатов и потирает предплечье девушки. — Лучше не будет, Адель, но врознь вам будет хуже. Грань жалости заканчивается там, где ты пытаешься запечатлеть в памяти самые важные события и численные отголоски. Например, дату свадьбы, где вы вновь признали ненависть друг другу, страх недосказанности, а после ощутили первую близость. Оказывается, любовь возможно соизмерить числами. 29.09