Ада

Россыпь золотистых узоров на шелковом платье поблескивала под ярким солнечным светом, заполняющем пространство особняка.   Длинная юбка прикрывала щиколотки, отображая значимость почитания тоталитарных устоев, где женщина - бесхозное тело, где мужчина - обладатель.  Дом был полон почитаемых лиц, собравшихся для встречи родственницы, покинувшей их семью и наступившей на глотку собственного рода. Ада знала, что если и придется, то вновь с корнем растение выдернет, лишь бы древо не продолжило ветвиться, жестокость цыганскую порождая.  Баро высиживал на позолоченном троне и с неприкрытым отвращением рассматривал девушку, которая как и прежде была красива, но испорчена грязными руками названного мужа. Знал ведь, что явится Адель, да на колени встанет, да молить без устали будет, нужно было лишь терпением обзавестись, да смирением. — Бахталэс, Баро. Женское тело предстало в колоритном одеянии напротив большого цыгана, прикладывая немыслимые усилия, дабы поклониться, выразив уважение. Впрочем, Адель, воистину, им не обладала, и когда мужчина с вычурными перстнями выставил мохнатую ладонь чуть вперед, девушка на мгновение застыла, резво моргая густыми ресницами. Отыграть поклонение — не унизительно, и потому девушка неспешно коснулась иссохшими губами его кисти, ощущая неприятный телесный запах.  — Здравствуй, дочка, — произнес дядя, побуждая народ окликнуть вновь прибывшую громким приветствием. — Как давно здесь тебя не было, милая, Яша уже в первый класс пошел, Зарина замуж вышла в прошлом году, а скоро подарит мне внука…  — Внука? — Именно так. Будущий главенствующий цыган нового поселения.  Дочь его кровная совсем недавно сама в куклы наряжала и в прятки с уличными мальчишками играла, а сейчас стоит чуть поодаль Баро, да жмется в стену, а вперёд крупный живот выступает, да такой огромный, словно там не одно дитя, а несколько, если не сотня. Ей было всего шестнадцать, не больше, Ада судорожно пыталась припомнить год ее рождения, однако стыд, что виднелся в глазах беременной девушки, сбивал её каждый раз.  — А я сам супругой обзавелся, вон какой красавицей… — с наслаждением делится дядюшка, ребром ладони указывая на молодую женщину, покрытую белым платком. — Знакомься, Адель, мой цветок - Лулу. — Здравствуй, Лулу, — интуитивно отвечает Ада, воображая, что она про себя должна поведать. — Пожалуй, мой черед настал, так ведь? Моя мать умерла, Баро, возможно, ты об этом слышал? — Слышал. Пусть Господь упокоит её душу. Аминь. — крестится, а после вновь замирает в ожидании новостей. — Замуж говорят вышла, так ведь? — спешит.  — Вышла, но о делах супружеских я с тобой наедине поговорить желаю. — Ах… Старший цыган разразился ярким свободолюбивом смехом, да таким нескромным, что вибрации больше на гогот птиц в курятнике походили. Окружающие вторили эмоциям Баро и неустанно лыбу давили: неестественную и порой с золотистыми вкраплениями вместо зубов. И лишь единственный жест — мах указательным пальцем, мгновенно заткнул рабов сие особняка и погрузил в стагнацию тишины. Названный родственник покачивал пальцем прям пред лицом Ады, словно она была ребенком, который оказал сопротивление.  Он знал! Знал ведь, что она вернется, что будет жаловаться на супруга и шептать о спасении. Некогда вальяжная поза сменилась на растекшуюся субстанцию, а рубашка натянулась до такого предела, что норовила треснуть! И если пуговица отлетит, то прямиком в лоб Ады, дабы оставить отпечаток клейма, что носил название герба. Даже пуговицы, и то отображали этот незамысловатый рисунок коня и еще чего-то, что Адель не могла разглядеть, даже изрядно прищурив глаза.  — Отец твой сперва имя сменил, тоже желая от народа своего отречься, но мы - семья, а потому судьба лишь совместная начерчена. И ты никогда не сможешь покинуть нас, Адель.  — Я создала собственную. — Так значит ты не по поводу благоверного приехала? Гожо рассказывал о великих делах… Как его там? Виктор Пп-пчёлкин? — отрывисто язвит цыган, явно стараясь задеть и без того оголенное недовольство девушки. — И проблем у него никаких не предвиделось? — усмехается. — А я в его дела не лезу, только в собственных копошусь. Злится. Волосы объемные чуть покачиваются, а надоедливая прядь вновь опускается на лицо, щекоча кончик носа. Аде потребовалось пару секунд на раздумья, дабы выдернуть луковицу волоса и небрежно откинуть ее в сторону.  Раздражение медленно оседало на органах, предвкушая особое гостеприимство. Взгляды липли к нежной коже. Навязчивые, нескромные, грязные. Обладатель янтарной радужки стоял в углу крупного помещения, исподлобья осматривая вновь прибывшую. которая покорение явное отображала. Искусно. Она - этакий извращенный змей, действующая на него подобно яду. Она - его обещание. Она - данность, которая должна была настойчиво располагаться в крупных ладонях. Она - та, кто была обещана ему еще в детском возрасте. — Не в настроении я, Адель, разговоры рабочие вести… Ты домой вернулась, как никак! Быть празднеству, семья. Накрывайте столы. — наотмашь выпаливает Баро и младшие девушки спешно прячутся за золотистыми дверьми. — Помнишь ли ты Гео, Адель?  Приблизившийся родственник буквально выплевывает вопрос в женское угрюмое лицо, и Ада поклясться была готова, что прямо сейчас в складке на её лбу осела капля слюны. Вязкой и липкой.  — В моей жизни есть единственный мужчина, потому вся память на нём сосредоточена, — злобно отвечает Ларионова и спешно вытирает мерзкий биологический материал рукавом с золотистой вышивкой. — Не провоцируй меня, Баро… — Язык бы тебе вымыть… С мылом! — отшучивается барон, а в зрачках черти вокруг котла вытанцовывают. — Такая красивая девушка и так дерзишь старшим! — цокает и по-свойски оттягивает щеку племянницы.  Нервная ухмылка озаряет лицо, и девушка, совладав с собственным эмоциональным буйством, наклонилась к цыгану, обжигая дыханием волосатое ухо. — Я вонжу клинок тебе прямиком в сердце, если ты еще хоть раз посмеешь коснуться меня, — шепчет Адель, невзначай сжимая подол платья, скрывающего дополнительный шифон юбки. — Всё еще нет настроения поговорить о делах столичных?  — Т-ты… Испарина каплями упокоилась в мужском морщинистом лбу. Увесистое тело тряслось в злостной конвульсии, да такой экспрессивной, что остатки влаги отлетали прямиком в женское лицо. Кулаки Баро сжались до белесоватых костей, а прищуренные глаза невзначай оглядывали углы помещения. Не то чтобы он угрозы Адель как данность воспринимал, однако, не был уверен в адекватности буйного ума, которое отрезвить уже ничем не под силу. Возраст - нечто невидимое, что побуждает творить безумства.  — Гео, милый… — хрипло обращается Баро, и уголки его губ чуть содрогаются. — Не хочет наша гостья дарами местными угощаться… Запри ее в комнате и глаз с неё не спускай! — срывает на крик, а после отталкивает Адель прямиком в руки к рослому мужчине. — Опусти меня! Живо! — ревёт девушка, вися, подобно мешку. Стройные ноги наотмашь били по мужчине, упрямо волочащему женское тело по широкому коридору. — Столько ненужной силы в тебе, Аделаида, — шепчет под нос Гео, насыщаясь приятным ароматом, издающемся от прекрасной девы. — И всё же женская энергия в тебе превозноситься. Бога одарили тебя. — Ты стал верующим после убийства собственной жены?  Аделаида. Крайний раз подобное обращение слышалось в глубоком детстве, когда маменька, наплевав на местные устои, зарегистрировала Аду, как благородную. Однако, семья сурова. А потому до шести лет Адель слышала лишь подобное обращение, никак не соприкасающееся с её действительным именем. Лишь мама наедине позволяла себе вольность и напоминала, что Адель - это Ад, в который она обрекла собственную дочь, родив её в цыганском таборе.  Гео — тот, кто обладал большей властью, чем барон, но всюду оставался в тени. Он не был преемником будущей власти, скорее он был предводителем этой немыслимой силы.  Адель - истинное желание Гео, о котором он твердо и без сомнений заявлял. Возможно, именно поэтому в четырнадцать расползлись слухи о скором сватовстве, и отец решил избежать подобной судьбы для дочери. Впрочем, здесь говорится не о спасении своего чада, скорее о поиске более предпочтительной партии. Дела тогда в гору пошли, а отдавать юный отпрыск в цыганские руки - глупо, можно ведь в столице более выгодную партию сыскать. Если дочь, конечно, не попортят или, не дай бог, чести лишат. И только Ада знала, что еще до её физического лишения, она ей уже и не обладала. — Ты убил её, потому что она узнала о твоем нездоровом влечении к детям? — провоцирует Адель, насыщая память обрывками слухов от родственников. — Это была бы моя учесть, так ведь? — смеется.  Гео - убийца. Отнюдь, в подобных стенах это - не новость, скорее наоборот, - обыденность. Здесь цыганский табор живет по собственным реалиям, где чья-то жизнь лишь возможность её сторговать или же отнять. — Какая же ты смелая, Аделаида, а говорили муж твой суровый человек. Ну ничего, брак с ним распадется, а потом кто-то более опытный тобой займется…  — Говоришь о себе в третьем лице? Боже, да ты просто очередной предводитель всего дерьма, что здесь происходит. Пятнадцать ножевых. Столько раз он вонзил острое лезвие в тело супруги, когда она уже была мертва, но двигались лишь по наитию, содрогаясь в конвульсиях. Пред этим она была безжалостно избита, миловидное лицо распухло настолько, что не было видно ни единой знакомой черты. Гео вставил член в мертвое тело спустя пару минут, когда понял, что пока она теплая и необходимо оставить очередное клеймо. Она принадлежала лишь ему. Она погибла от его рук. Она всего лишь женщина. Она - никто. И пусть будет благодарна за воодушевление, иначе могла бы остаться лишь «ничем». Адель приземлилась на персидский ковер с напыщенно ярким орнаментом. Затылок соприкоснулся с углом тафты, и девушка зажмурилась. Кажется, это помещение было спальней ее родителей, однако, ремонт претерпел такие изменения, что Ада не могла найти ни единую зацепку, которая могла бы ей помочь. Размеренно поднялась с пола и поправила шифон подкладки.  Она не отображала спокойствие, а действительно им завладела.  — Каким должен быть результат твоего плана с иностранщиной? Упечь моего мужа в тюрьму, завладеть его делами?  Гео с любопытством взглянул на девушку, что предстала в паре метров от него. Конечно, он знал, что глупостью Адель не обладает, но что так быстро смелость обретет, дабы вопрос задать - сомневался. Честно, сомневался.  — Мелочно. Деньги - грязь, а я в них завязнуть не хочу… — Поздравляю, ты уже по уши в дерьме, — перебивает Ада, вальяжно усаживаясь на тафту. — Убийцы тонут в навозе, а не в грязи. — Как и твой супруг? — с вызовом произносит мужчина и пялится на Аду недобро.  — А для него котел заготовлен, такое количество убийств только огонь сможет испепелить… — с ухмылкой отвечает Адель. Гео показательно выставляет ладони вперед, и звук аплодисментов овладевает комнатой. Злость неспешно прокатывается по всему крепком телу, концентрируясь где-то в солнечном сплетении.  — Так что должно быть результатом? — настаивает.  — Твое возвращение. Занятно, что для этого даже не пришлось доводить дело до конца. Но ты не переживай, твоего муженька небольшой выбор ждет: смерть от обезумевших блатных, которые посчитают, что он их кинул, когда с иностранщиной связался; или же смерть от самих нерусских, что бабки любят неистово. А я им обещал очень много денег. Очень. И думаю, что не продешевил, Аделаида. Ты достойна и больших сумм.  — Блять, какой же ты глупый! — истерический смешок скатывается с пухлых губ Ады, и она невзначай замечает отголоски собственного мужа, которого вспоминают сегодня чаще, чем черта. — Ты пореже Виктора Павловича упоминай, а то воистину появится… — смеется. Казалось, что отсутствие плана - изначальная погибель, однако, находясь в тотальной заднице, Адель все еще не завладела оголенной нервозностью, что во главе страха стояла. Она всюду испытывала боль и унижение, а потому если и здесь придется на колени предстать, то сделает это и даже не замедлится. Но пред мнимыми законами Ада никогда в позе отвратительной не окажется, да пред мужчинами, которые женщин не то, что во мнение не ставят, а даже за собственный стол не усаживают.  Детские черты лица сменились, девушка была похожа на распустившийся бутон. И всё же, она была иной. Некогда робкая на людях Аделаида стала бойкой и строптивой девушкой, которую, очевидно, в столице так и разбаловали. Конечно, отец её даже не пытался усилия какие-либо приложить, у него свои предпочтения были: гуляния, веселье, да бумаг зеленых побольше. Гожо всегда поперек собственной крови пытался раскорячиться, и все же, спустя столько лет, помощь и поддержку здесь обрек. Странно, что еще не раком приполз в ноги к братцу, стараясь дело с женой замять, да прежнюю власть в столице обрести. И даже в этой ситуации тупость свою продемонстрировал: вместо того, чтобы защитить Адель и не позволить липким рукам насекомого завладеть юной красавицей, мог бы руководить, да манипулировать.   Ада расположилась на тафте, невзначай стараясь воссоздать планировку дома, однако, все прежние воспоминания разбивались об дребезги. Раньше в спальне родительской была кнопка еле уловимая, открывающая дверь потайную, что в огород могла вывести, а сейчас же вместо этого какие-то картины весят, что на мамины мазки походят.  — Это… — прищурившись шепчет Адель, ощущая, как в горле стало сухо. Кашляет, рот рукой прикрывая, а после на ноги подскакивает, да в полотно вглядывается. — Твоя мать хоть и была русской шлюхой, но очень талантливой, — наотмашь выпаливает Гео, и злостная агония накрывает девушку с головой.  Тонкая рука вздымается ввысь и шумно разрезает воздух, соприкасаясь с щекой, покрытой щетиной. Смачная пощечина отражается треском кожи лица, и Ада поклясться была готова, что подушечками пальцев ощутила, как лопаются капилляры. — Ублюдок! — Ты одурела, сука? Кольцо из рук смыкается на шее девушки, и тело резво впечатывается в стену. Бетон постанывает от резкого толчка, а дверь покачивается от удара.  Затылок ноет от боли, и Аде приходится прикрыть веки, лишь бы перестать видеть пред собой эти отвратительные белые мушки. Кости ломит. Настолько, что она забывает о необходимости дыхания и осознает истинную нехватку воздуха через десяток ненужных секунд, что могли бы называться мгновением. Хватается за ненавистные пальцы, стараясь отлепить их от собственного тела, но вместо этого получает еще более железную хватку и теряет опору под ногами. Стройная фигура висит над полом, горло саднит настолько, что Адель широко открывает рот, как рыба, и всё же ни единая капля кислорода не поступает. Грудная клетка вздымается, а затем резко спадает. Асфиксия. Шифон. Потайная юбка. Острое лезвие в худеньких пальцах и резвый удар прямиком в сонную артерию обидчика. Ада прикладывает невообразимые усилия, чтобы вновь замахнуться и проникнуть металлом в мужское обезумевшее тело.  Темная густая кровь выбирается из плоти, размазываясь по шее, и Адель неожиданно сталкивается с привкусом наслаждения. Некогда пай-девочка, живущая под покровом родительского дома, вновь столкнулась со своим юным отражением убийцы. И хоть орудие сменилось с пистолета на клинок, ощущения остались прежними. Теми, о которых Ада, совершенно точно, пожалеет, но только после того, как психика напомнит, что жизнь - это самое ценное. И всё же, здравая часть вразумит, что усохший - педофил, а потому место ему не в могиле, а на свалке, где он будет мусором безымянном. Гео касается широкими ладонями резаных ран, становясь все больше похожим на белоснежной полотно. Жизнь выбиралась из него подобно фонтанирующему нечто, насыщаясь грязью из глубоких недр. Он содрогался, окровавленными руками касался тафты, оставляя крупные отпечатки, и всё пытался что-то вымолвить, прежде чем из его рта не полилась такая же вязкая жижа. Такая темная, что походила на ночь. — Сдохни, сука… — хрипит Адель, валяясь на полу, всё еще пытаясь насытиться таким необходимым воздухом, пропитанным металлом.  Ада с любопытством оглядывала мужское тело, медленно теряющее жизнь. Кажется, этасмерть куда более мучительнее, нежели свинцовая во лбу, и всё же недостаточно. Было бы желание и возможности, Адель бы сперва член его отрезала, а затем в глотку запихнула. Ощутил бы, какого была его дочурки шестилетней, когда папа с демонами своими боролся, да ими же и покорился.  Золотой ключик от двери комнатной валялся поодаль от обмявшего тела. Видимо выронил, пока манифест смерти исполнял. Адель вразумительно осматривает мертвого, стараясь обнаружить оружие, однако - ничего. Она даже брезгливо касается обувью его спины, но кобуру не нащупывает. Он чист.  Истерика, томящаяся где-то на подкорке, разрасталось с немыслимой скоростью. Наслаждение спасения сменилось осознанием. Она - убийца. Ладони соприкоснулись с лицом, стараясь стереть с себя наступающие слезы, но вместо очищения, Ада ощутила вязкие разводы. Кровь. Всюду. Шифоновый подол платья был пропитан алыми каплями, щеки поблескивали кровавыми пятнами, а губы искажались в шокирующей ухмылке. Вопль слетел с уст девушки, и колени согнулись под натиском эмоциональной тяжести. Она столько раз противилась злу, что не заметила, как сама стала неотъемлемой частью. Слезы омывали лицо, разбавляясь уже подсыхающей кровью. Не медлила, не задумывалась, не сопротивлялась. Ада беспрекословно последовала порыву и вонзила клинок в шею цыгана. Дважды.  Дрожь порабощала тонкое тело, позвоночник чуть сильнее выделялся из под ткани, больно впиваясь в золотистые вставки. Её трясло. Настолько, что колени больно-больно елозили по персидскому ковру, а отсутствие дальнейшего плана запечатлели её сознание на самом худшем исходе, где она непросто убийца, она - мертвая убийца. Ей не простят смерть подручного, ей не позволят покинуть этот дом без лишения достоинства. Она, очевидно, обречена. Однако, обреченность возникла еще тогда, когда ступня соприкоснулась с цыганской землей. Она здесь чужая. Не своя, не близкая. Чужая. Единственный шанс отсрочить приближающуюся погибель - играть. Вообразить из себя никчемную и несчастную жертву, которой, впрочем, она и являлась. Время - то, что способно отсрочить её погибель. Время - то, что должно сыграть на руку спасения. Ада предстала пред небольшим зеркальным полотном и не задумываясь дернула за шифон: ткань разорвалась с непередаваемо ярким треском, смешиваясь с насморком. Девушка вновь обратила внимание на усохшего и с неприкрытым отвращением скользнула рукой по телу, ей нужно лишь его кровь. Ей необходимо изобразить из себя жертву. Она - жертва. Однако, кто поверит? Отпечатков на шее недостаточно, она должна пустить собственную кровь. Для убедительности, для собственного спасения. Тонкие пальцы подлезли под потайную юбку, вытягивая еще одно лезвие. Острый угол клинка мгновенно полоснул по внутренней стороне бедра, и рана мгновенно наполнилась кровью.  Адель прикусила кончик языка, стараясь избавиться от навязчивого ощущения боли. Необходимо быть убедительной, иначе ее игра будет раскрыта. Ври на откровенности, Адель! Это нужно для спасения! Клинок вновь полоснул по ноге, разрывая тонкую ткань нижнего белья. Ада безжалостно проводила острым ребром по собственной шее, грудной клетке и предплечьям. Этого достаточно, чтобы ей поверили? Аккуратно елозит клинком в засыхающей крови на шее покойника, а после укладывает оружие в похолодевшую руку.

***

Указательный палец скучающе поддел сетку колгот, а после с неприкрытой надменностью оглядел лицо рыжеволосой бестии: под глазами увесистые синяки, меж бровей залегла крупная мимическая морщинка, лишь губы были искажены в широченной улыбке. Виктор Павлович интуитивно глаза чуть вниз приспустил, оглядывая сиськи барышни, что норовили выпрыгнуть из лифчика. — Исчезни, — на выдохе выпаливает Насекомое, вальяжно на диване раскинувшись. — Напомни мне, Иннокентий Петрович, по какой причине твоего сына упокоили?  — За дело. Говорил же уже, Вить. — нехотя отвечает Керсанов, а после рюмку водки опустошает.  — Влез куда не надо и в кого не надо, вот и поплатился.  — Причина, Кеша, мне нужна причина.  Суровость в тоне Виктора Павловича лед напоминает, да такой заостренный, что пораниться можно в два счета. Повязка вокруг его тела сдавливала ребра, не позволяя воздуха безболезненно набрать. Потому Витя чуть дергался, когда выдыхать начинал, лишь бы давление на диафрагму ослабить. Честное слово, доктор его - садист, который даже после выписки жизнь его травит.  — Изнасилование.  — Честность, Кеша, это чудесно! А теперь скажи мне, кого твоё чадо трахнуло на досуге то?  — Ты же знаешь, че комедию то ломать, Вить.  Кивает. Знает, конечно, он знает. Каждый заложник страха за собственную жизнь, а потому готовы в глотку соперника вгрызаться, лишь бы победить в цепочке этой пищевой.  — Как думаешь, я был бы орлом?  — Если только могильником, — шипит Керсанов, а после бутылку с водярой подхватывает, да в глотку себе заливает. — Убьешь?  — Нет, за это не убью. Законы наши почитаю.  Виктор Пчёлкин - и есть власть столичная, а потому, будь его воля, то упокоил бы всю семейку, однако, есть в нем что-то совестливое: жена. — Кто сдал?  — Твои.  Честно говоря, Виктор Павлович подобные доносы не принимал, однако, любопытство овладело, когда дело о супруге благоверной зашло. Тошно слушать, когда мужики имя любимой женщины произносят, еще хуже упоминание насилия рядом с её обращением.    Злость. Всюду, незримая, но чертовски ощутимая. Казалось, что грудную клетку Вити к чертям разрывают, еще немного, и вовсе, сердце вытащат, да в банку с формалином спрячут, и на демонстрацию столичную выйдут, мол, вот, сердечко то у Пчёлкина было! Небольшое правда, да черствое местами, но было! Витя чуть вперед поддается, и нож с тарелки со фруктами вытягивает. Небольшой такой, с темной рукояткой. И в руке лежит удобно, как влитой, не иначе. Перекатывает его меж пальцев, а после чуть отводит, словно прицеливаясь, да в ладонь обидчика вводит. Как в масло, честное слово. Толи дело неправильном распределении веса, толи в остроте холодного оружия… Неясно, однако, даже кости не похрустывают, и этому Витя искренне изумляется, даже на вопли Кеши внимания не обращая. Визг больше на малолетний походил, честное слово. Охрана выбежала на вой начальника, изумленно пялясь на торчащую рукоятку.  — Отошли! Живо! — ревет Насекомое, и ножичек из кисти названного коллеги вынимает. — Яблочко будешь? — подхватывает фрукт с тарелки, да чистить приступает.  — Какая же ты - сука, П-чёла! - заикаясь шипит Иннокентий, обматывая ладонь оторванным рукавом от рубашки. — Теперь еще и от столбняка прививаться!  — Ага, и дрочить не сможешь, правая все-таки! — усмехается Витя, протягивая собеседнику очищенный фрукт. — А теперь жуй, да про подставной контракт с иностранщиной рассказывай. Сколько они тебе обещали, Кеша?  Керсанов завороженно яблоко перенимает, да сквозь Пчё-лу пялится. Кровь впиталась в мякоть и отдавала ярым металлическим ароматом. И он жрал. Как собака последняя, которую в угол зажали, да кнутом угрожали. И отродье достойно не воспитал, и сам себя обрек на бесконечные муки порока. Всему вина - власть. Та, которая до боли сжимает кольцо на шее и давит! Давит! Вынуждает пойти на компромисс с совестью и подставлять тех, кто ранее руку дружелюбно протянул. И под крылом Насекомским вовсе неплохо было, просто захотелось главой стать. И своей жизни, и жизни тех, кто шестерками назывался. Однако, тут и главное отличие виднелось: Виктор Павлович каждый сброд уважал и считался, а этот их лишь как рабочую силу воспринимал.  Папка с документами была толстенная, настолько, что Кеша себе непросто на срок полноценный намотал (пожизненный), а на несколько кругов мук, да судорог. Он — предатель, который палец с кормящей руки решил оттяпать. — Прости меня, Вить, бес попутал…  — Ты не меня подставил, Кеша, я и не из такого дерьма выбирался, а всех своих людей, которых иностранщина под трибунал подведет. Ты непросто уебок, Кеша, ты - трус подзаборный.   Сдержанно Виктор Павлович отвечает, а после руки ослабляет, вынуждая яблоку с ножом на скатерть белоснежную упасть, да алыми пятнами запачкаться.  — К отцу Адель присмотрись, он еще большей тварью является.  — Для него отдельная могилка готовится, Кеша, не беспокойся. Ты лучше о себе бы переживал.  Мобильник разрывался в нескончаемой безудержной вибрации, потому, Витя недовольно руку просунул, да на имя абонента взглянул. Фил. Уже седьмой раз, не меньше. Сброс.  — А че мне переживать то? Я свое дело сделал, умолять о помиловании не буду. Не в наших законах… — Ты наш закон предал, Кеш! — сурово Виктор Павлович заявляет, прерывая жалобный монолог. — Первый раз, когда не сам пулю в лоб сынку всадил. Ты сам должен был на курок нажать, а не девчонке психику ломать окончательно.  Насекомое, как бы не старался, злился чертовски сильно. Агония завладевала каждый раз, когда мысль с супругой благоверной соприкасалась. Она - единственная, способная довести до изнеможения его нервную систему. — А ты Ларионову вопросы задавай, он ведь заставил меня сына припереть. Хотел из Адель стойкость воспитать, а что получилось то в итоге? Я говорил ему, что бедной девчонке трындец будет! Но оказалось, что большее из зол впереди, ведь у нее ты появился… — ржет Керсанов и водкой давится, да так сильно, что брызги в стороны летят. Виктор Павлович за руку перевязанную ухватывается и сдавливает, что есть мо’чи. Жалобный всхлип сообщает о немыслимой боли, и Витя еще сильнее сдавливает, да так, что на костяшках белесоватые пятна появляются.  Грохот, издающийся в холле закрытого ресторана, сопровождается редкими смачными ругательствами. Пощечины, взвизги, покорение, а после кульминационное появление Филатова на пороге. Валера на себя похож не был, честное слово, что-то в его образе было чудное и пугающее: взъерошенные волосы, обезумевший взгляд, судорожно бегающий по пространству, и беспокойно бьющееся сердце.  — Кончай его быстрее! — ревет Фил, и нервно руки в карманах прячет.  Дрожь. Его трясло. Настолько, что на лбу испарина виднелась, приправленная буйством эмоциональным. — Что случилось?  Ада — единственная, кто интуитивно вспыхнул в сознании Виктора Павловича: густые шоколадные волосы развивались на ветру, изумрудные глаза были чуть прикрыты, а пухлые губы искажены в еле уловимой ухмылке… Она была прекрасна. Настолько, что на мгновение, Витя запамятовал, что это лишь наваждение. Глупое, никчемное, но потрясающее наваждение.  — Что блять случилось?! — ревёт.  — Кончай его! — орет Филатов. Мгновение. Дуло устремляется в шокированное лицо Керсанова, елозящего, как змея, на кожаном диване. Щелчок. Свинцовая пуля вонзилась в мужской лоб, застревая где-то в извилинах головного мозга. Несколько секунд и вместо вполне здорового и живого человека, на диване распластался очередной труп, нарушающий законы местной власти.  Виктор Пчёлкин — и есть власть. — Говори! — требует.  — Адель в тюрьме Узбекистана. Шоколадные волосы путаются, соприкасаясь с розоватым блеском, покрывающим губы. Миловидная улыбка сменяется под натиском недоумения, размазывающейся по красивому лицу. В изумрудных глазах застыли слезы, а в зрачках отражался Виктор Павлович, всматривающийся в самую потрясающую женщину во всей Вселенной. Наваждение. Чертово наваждение.  — В какой блять тюрьме? — произносит Витя, цепляясь за образ, заполонивший всё сознание. — Не исчезай, только не исчезай… — еле уловимо шепчет. — Говорят, что она человека убила… — на выдохе выпаливает Фил, ладонью проводя по распушившимся волосам. — Я нихуя не знаю, Витя! Как она могла кого-то убить? Как?!  Кровь тонкими линиями обрисовала женские руки, скатываясь на подол платья. Ада изумленно всматривалась в собственные ладони, покрывающиеся теплой алой жидкостью. Образ растворялся, поглощаясь нескончаемым потоком крови. Она исчезала. Витя неустанно цеплялся за остатки силуэта, стараясь запечатлеть в своем сознании каждую чертову деталь.  — Поехали, — потерянно заявляет Виктор Павлович, воссоздавая по кусочкам любимую женщину. — Поехали! Немедленно!  Последнее, о чем действительно мечтал орел-могильник - это летать над крестом супруги. 

***