Прихожанин

Филадельфия, штат Пенсильвания. 2 недели назад, 8 июня 2026 года

— Я не хотел сегодня убивать. У меня почти получилось сдержаться, Сара. Честное слово. Почти. Респиратор делал голос ночного гостя странно шелестящим. Его капюшон был натянут до самых бровей, открывая только неширокую полосу смуглой кожи вокруг глаз. Он сидел на полу, привалившись спиной к её коленям, и держал в руке стакан виски, который не пил, потому что попробуй-ка попей, не снимая респиратора. А вот Сара выпила: два бокала вина в ожидании его визита и немного из его стакана. Виски был так себе. Когда она увидела бутылку Jim Beam, спросила: «В честь чего?» — а он пожал плечами и, согнувшись, ткнулся лбом ей в висок, а потом выдохнул так протяжно, так скорбно, что это было похоже на скулёж, — и ещё тогда Саре всё стало ясно. Ах, подумала она. Одна из этих ночей. От него пахло немытым телом, чем-то вроде очищающего порошка “Comet” и салоном машины. Эдакой смесью бензина и пыли из обивки сидений, усиленной филадельфийским солнцем. Запах был удушающе знакомый, как слишком долгое объятие странной тётушки на поминках, и оттого неприятный. Жара в этом году решила сразу, без предупреждения, бить горожан в лицо. Все были на взводе из-за этого. Особенно ночной гость. Сара полагала, что из-за жары у него что-то коротило внутри головы, выкручивая раздражительность на максимум, а это уже становилось проблемой для общества. Сара гладила его по этой самой голове осторожно, чтобы не стянуть с него капюшон. Гладила уже давно, медленно и ритмично. — Я уже до дома доехал после работы, — сказал он. — День ещё такой был… Да. Сидел в машине. Думал, нормально. Сейчас поднимусь, душ, спать. Всё нормально. Он вздохнул и сместил свой вес так, чтобы упереться лбом в её тонкое колено. Потёрся виском, устраиваясь поудобнее. — У тебя всегда так тихо. Так божественно тихо, — протянул он. — Но там не так было. Там… мужчина. Я даже включил радио, хотя радио я не люблю, ты знаешь. Какая-то девочка пела очень тонким голосом, но лучше девочка, чем он. А он всё равно пролез. Лёд в отставленном в сторону стакане тихо звякнул. Ночной гость следил, как золотистый свет от лампы над плитой преломляется в виски, и Сара почувствовала, как плечи под её касаниями стали постепенно расслабляться. Ночному гостю всегда становилось лучше, если он рассказывал об убийствах, пока Сара его гладила. — Я подошёл к нему вежливо, Сара. Он стоял у бара и так орал на свою девчонку... Боже, у него был такой визгливый голос! Как будто кто-то пенопластом по стеклу — туда-сюда, туда-сюда. У меня аж зубы заныли, — он шумно выдохнул в респиратор, скрывающий половину его лица. — Я положил руку ему на плечо и попросил: «Пожалуйста, не кричи. Очень громко, а люди спят». А он повернулся и начал орать уже на меня. Он тяжело вздохнул и поднял на неё глаза. Сара не знала, сколько её собеседнику лет и как его зовут, и не видела никогда его лицо целиком, но спустя три года регулярных визитов могла поклясться, что узнает его из тысячи. Это был тяжёлый и рослый мужчина с бычьей шеей, большими руками и крепкими бёдрами. Кожа у него была смуглой и загорелой поверх смуглости, тёмные волосы он стриг очень коротко; носа, рта, подбородка и челюсти она ни разу не видела. Сара предполагала, что он, может, латиноамериканец, хотя где она видела таких огромных латиносов, господи прости; или афроамериканец, или коренной американец, или чёрт его знает кто — лица-то она всё равно толком не видела ни разу. Да и зачем ей было его лицо? Пустые, пустые мысли. Не так, чтобы Сара спешила рассылать его фоторобот по полицейским департаментам. — Он назвал меня уёбком, Сара, — продолжал он и почти шёпотом произнёс слово «уёбок», отведя свои чёрные, слегка раскосые глаза в сторону. — Но дело не в этом. Он визжал. Я девчонке его сказал: беги. Она и побежала, умная, и бегает хорошо. А он мне — что, зайдём за угол, поговорим? И кричит, кричит… А я думаю: ну он же сам, да? И кричит так ещё, а камеры там нет. Ну, мы зашли. Он орёт. Ну мне и пришлось сделать так, чтобы он не орал. Я сунул пальцы ему в рот и потянул за нижнюю челюсть вниз. Вот так. Сара как заворожённая следила за его руками. На его левой кисти, перекрывая часть шрамов от химических ожогов, расползлась недоделанная татуировка в виде церковного витража. Он ткнул обоими большими пальцами в воздух, скрутил их крючьями и показал, как вцепился в рот несчастного крикуна, обхватив его челюсть всей ладонью. — Клац! — он резко дёрнул ими вниз, и Сара вздрогнула. — Сильно потянул. До хруста. И знаешь, что самое обидное? Он повернул голову, снова посмотрев прямо ей в лицо. В его взгляде была искренняя, почти детская обида. — Он кричал ещё, хотя я сломал ему лицо. Они обычно отключаются, больно же, а этот… Плохой. Я ему дал в морду, и я его в мешок потом, потому что, конечно, пришлось тащить его в фургон, везти на заброшку... Он дёргался. Мешок порвал, вывалился, кровь всюду, лицо-то разбитое. А лицо, оно когда разбитое, крови много-много. Так вот. Заброшка. Знаешь ту, которая недалеко от угольной электростанции? Сара медленно покачала головой. — Подай виски. Он кивнул и передал ей стакан. Сара выпила, почти не чувствуя алкогольных паров. — Я там его добил. Там кусок арматуры был, и на ней бетон, типа как кувалда такая. Очень удобно. Я быстро его убил, Сара, он даже не пришёл в себя. А потом — три часа целых сидел там, и страшно было. — Зачем ты сидел там три часа? Ночной гость вдруг рассмеялся, как будто ответ был совершенно очевиден. — Растворял его в каустике. Это щелочь такая, в фургоне у меня была. Я залил его там в старом… ну, в таком в старом резервуаре под бетон, что ли? Я не знаю, я не строитель. Я всё ждал и ждал, а он просто шипел, и никак не растворялся так, как надо. Только весь на обмылок стал похож, мерзкий… Пришлось снова мешок доставать, новый. Ну, упаковал его, в котлован бросил, но три часа зря ждал. Так устал, так не люблю ждать. Её пальцы предательски дрогнули. Холодный липкий ужас, который она так старательно прятала всё это время, прорвался наружу, парализуя кисть. Как назло, виски она выпила, а её мозгу срочно требовалась анестезия, чтобы вынести это. Столько лет прошло, она так и не смирилась, что может быть такое: человек разорвал кому-то лицо, забил другого человека куском бетона на заброшке и пытался сварить в щелочи, а жалуется на то, что ему ему было скучно ждать. В кухне повисла слишком заметная тишина. Мышцы мужчины мгновенно затвердели. — Почему ты остановилась? — голос изменился за долю секунды. Из него исчезла вся мальчишеская обида — теперь это было хриплое рычание, как у волка, когда он поднимает загривок, опускает голову и резко выдыхает и вдыхает, готовый напасть. — Что такое? Он положил свои тяжёлые ладони поверх её бёдер и сжал. Требовательно. Испуганно. — Н-Ничего, — выдохнула Сара. Сара поспешила погладить его меж лопаток, по объёмным, почти звериным в своей мощности мускулам. Даже сжала руку на его загривке, где они были натянутые, твёрдые-твёрдые, Сара даже не знала, что мышцы бывают такие твёрдые. Прочистив горло, она сделала голос мягче: — Сильно устал, значит? — Да, — сказал он не сразу. Голос ещё держался низко, нехорошо, но уже начал расслабляться. — Сильно. Он не двигался несколько минут, не говорил. Потом снова ткнулся носом в её колени. — Извини, — сказал он тише. — Я не хотел рычать. — Всё в порядке. В порядке. Какое странное, какое смешное это было слово. Три года назад «в порядке» было равно «да, я проиграл деньги, но надо идти на риск», или «детка, но ещё немного и мы точно переедем в Нью-Йорк, потерпи», и «нет, мам, он хороший, просто такой период», и потом все эти «знаешь, так для тебя будет лучше» и «ну и слава богу, найдёшь нормального!», её любимое — сказанное тётей с улыбкой: «Чтобы в жизнь что-то пришло, что-то должно уйти». Бывший муж, что любил проигрывать деньги в казино и давать обещания, которые не мог сдержать, — имя его было Нейтан Мур, но это и не важно — ушёл, и на его место пришёл ночной гость. И теперь вот это всё, вот это — это её новое «в порядке», ради всего святого. На неё снова, как тогда, в самую первую ночь, накатило чувство, что всё это совершенно и абсолютно нереально. Когда он только начал приходить и рассказывать всё это, Сара подумала: вау, вот это у него воображение. Должно быть, парнишка из этих, которые в своих подвалах заставляют друзей надевать резиновые эльфийские уши и бросать кубики, или больной сценарист, писатель, фанат слешеров. Или просто какой-то ударенный на голову детина вроде того парня из «Зелёной Мили» — ночной гость иногда производил такое впечатление, когда начинал рассказывать все эти страшные вещи своим этим монотонным голосом, своими этими почти детскими словами. И что ещё могла подумать Сара? Она не была копом, или психологом, или кем там ещё надо быть, чтобы сразу всё понять о человеке. Она была певицей и выступала где придётся, чтобы свести концы с концами, а днём работала официанткой в закусочной, стилизованной под шестидесятые. Потом ночной гость пришёл снова через две недели и рассказал ещё ужасов, от которых её затошнило, и Сара почитала новостные заголовки, проверила некрологи. Всё сходилось, но она упрямо убеждала себя, что такого не бывает. Он выдумщик, больной сталкер, а знает это всё просто потому что работает стрингером, внештатным корреспондентом, верно? — Нет, — рассмеялся тогда из-за маски ночной гость. — Я работаю клинером. Убираю дома. Особенно всякие сложные, после пожаров или после старичков, когда их не находят. Показать тебе пылесос? У меня с собой, в фургоне внизу. Сара решила не идти в фургон к потенциальному убийце. Ночной гость с его щенячьими глазами и мягкими речами совсем не пугал её, и Сара решила от него избавиться. Мол, я пойду в полицию, если ты ещё раз придёшь ко мне, идиот. Убирайся, и всё такое. Вроде как и угрозы у него пустые, и ничего он ей не сделает. Он долго смотрел на неё, сжимая и разжимая кулаки. Потом сказал: — Хорошо. Две недели спустя он притащил из своего фургона много масла для жарки и большую кастрюлю, какие только в закусочных используют, взял её кошку — ему показалось смешным, что кошку звали Наггетс, — и пообещал сварить её заживо. Сару он привязал к стулу и заставил смотреть, как закипает масло. А чтобы доказать, что может, правда может, и совсем не пустые у него угрозы, даже окунул в масло хвост и одну заднюю лапку. Наггетс взвыла, ночной гость тоже, и потом долго плакал оттого, что Сара вынудила его это сделать. С тех пор Наггетс боится мужчин, хвост ей пришлось купировать, а заднюю лапку удалось спасти. С тех пор Сара никогда не недооценивала своего гостя. Никогда. Он опустил голову ниже, потяжелел. Респиратор упёрся в ткань её домашних штанов, и его дыхание стало громче. — Он тяжёлый был, — сказал он вдруг. — Тот мужик. Не как я, но тяжёлый. И когда мешок порвался, я очень разозлился. Очень. Потому что я же всё уже сделал. Я всё убрал, всё подготовил, а он… Он нахмурился под капюшоном. — Мёртвые должны быть тихими. Живым всё время надо говорить, стучать, смеяться, включать музыку, хлопать дверями. А он и после смерти был шумный. Падал. Тёк. Цеплялся. Салон испортил. Не растворился. Он сказал это с усталой обидой, без злости. Потом, видимо, сам услышал себя и медленно зажмурился. — Я опять не то сказал. Я понимаю, что он человек был и что я сделал это, ну. Плохую, плохую вещь. Там он был… грязной работой и этим звуком… Даже когда он молчал, всё равно в голове оставался звук. Он поднял руку и положил ладонь себе на грудь, туда, где под худи тяжело ходило дыхание. — Тут меньше, — он добавил мягко, так мягко, что страшно. — Когда ты гладишь, меньше. Господи, за что ей всё это, подумала Сара и прикрыла глаза. Он сместился сильнее и окончательно уткнулся лицом ей в коленки. Фильтры респиратора шумно пыхтели по обеим сторонам его лица. Руки ночного гостя легли на её бока и сжались на спортивных штанах. Будь это другой мужчина, она бы либо напряглась, либо возбудилась — в конце концов, его лицо буквально тыкалось между её ног. Ну, ладно, чуть ниже. Всё равно это было неправильно, видит Господь, неправильно. Наверное, он был импотентом. Или вроде того. Сара давно решила: у мужика, который отрывает людям челюсти за громкий голос и за три года ни разу не попытался залезть ей в трусики, с этим делом явно какая-то поломка. Его возбуждала только тишина, судя по всему. И всё же, когда его огромные ладони сжались на её бёдрах, тепло внизу её живота предательски скрутилось в тугой, болезненный узел — не от желания, а от чистого, животного страха перед тем, что он может сделать с ней в любую секунду. Её ладони скользнули с его плеч вниз, по его лопаткам к пояснице. Для движения ей пришлось лечь животом на его плечо, потом разогнуться, проводя пальцами вверх — и из-под респиратора раздался сдавленный, довольный полустон. — Скажи что-нибудь, — попросил он. Ей нечего было ответить на его рассказы, кроме «тебе лечиться надо», однако она была не в том положении, чтобы воротить нос. — Что рассказать? — Не знаю. Как день твой прошёл. Её день. Господи, какой у неё был день? По сравнению с расчленением скандалистов в заброшенных резервуарах — абсолютно, невыносимо нормальный. — Нормально прошёл, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лёгкая хрипотца всё равно пробилась, но он, кажется, воспринял её спокойно. — Я ходила в прачечную. Знаешь, ту, на углу Тридцать Восьмой? — Ммм, — вибрирующим звуком отозвался он, устраиваясь ещё плотнее. — Там сломалась третья машинка. Она всё время стучала. Она тут же прикусила язык. Стучала. Шум. Идиотка, блять. — Стучала? — быстро переспросил он. В голосе прорезалась та самая пугающая внимательность. — Громко? Тебе было неприятно? Хочешь, я схожу и... — Нет! — Сара вцепилась ему в плечо, и тут же заставила себя расслабить пальцы, возобновляя медленные, скользящие поглаживания. Сердце ухнуло куда-то вниз, желудок некомфортно сжался. — Нет, всё хорошо. Пришёл мастер. Очень тихий старичок. Он всё починил за пять минут, и машинка стала работать совсем бесшумно. Просто идеальная тишина. Ночной гость шумно выдохнул через клапаны маски, обратно укладываясь на неё. — Это хорошо. Тихие старички — это правильно. А дальше? — А дальше я купила кофе. Холодный, с молоком и карамелью. Был слишком сладкий. — Льда много? — Нормально. — У тебя голос. Нельзя пить много холодного. Она продолжала нести эту бессмыслицу, втирая свой голос в его изломанную психику, как обезболивающую мазь. Она рассказывала про цены на молоко, про то, что кактус на подоконнике вот-вот расцветёт, про то, какой мягкий плед видела в витрине, и про то, что он напомнил ей зефир. Рассказала про вокальную школу, которую вот-вот откроет. Про подругу, которая помогает, хотя на самом деле она её жутко бесила своей импульсивностью и желанием в последний момент что-то поменять — но Сара знала, что если скажет ему это, на одну подругу у неё станет меньше. А после развода с кровососом Нейтаном их и так осталось немного. — Сара, — проворчал ночной гость в её колени. — Почеши спинку. Сара усмехнулась. Что-то уходит, чтобы что-то пришло, да? Что ж, может, ей всё ещё не хватало денег, чтобы сбежать в Нью-Йорк и записать сингл в Electric Lady Studios, но она смогла закрыть долги, уйти из кабаре, уменьшить число подработок, и даже ввязаться в эту авантюру с арт-пространством с двумя своими подругами, где должны были соседствовать практики для “обретения голоса”: психологические тренинги, телесные практики и, конечно, вокал. И этого не случилось бы, если бы ночной гость не притаскивал ей в дом пачки налички, как кот — мёртвых мышей с охоты. — Им уже не надо, — в первый раз сказал он. — Бумажки — их не найдут, это не карты. Зачем им пропадать? Деньги, конечно, не пахнут, но Сара долго не могла избавиться от запаха гнилого мяса от своего кошелька. А потом отдала часть долга, отбилась от коллекторов и дышать стало легче. Ситуация и так была ужасной, так пусть хоть деньги за это получает, верно? Она уже предвкушала тот момент, когда он засобирается, смущенно затопчется в дверях и “незаметно” уронит на стоящий рядом как бы случайно — специально, конечно, специально — столик деньги деньги, стянутые канцелярскими резинками в тугие рулетики. Иногда их было больше, иногда меньше. Лучше, чем ничего. Сара перевела взгляд с упомянутого столика на свои ноги, которые в какой-то момент перестала чувствовать, и вздохнула. Фильтры респиратора сипели в одном медленном ритме. Он засыпал. Настоящий, мать его, убийца спал у неё на коленях. Сара откинула голову на спинку дивана и уставилась в потолок, не переставая его механически гладить. Завтра она снова пойдёт в вокальную студию. Завтра она будет петь и улыбаться людям. А сегодня она — просто мебель. Когтеточка. Успокоительное для чудовища. — Шлюха ты, Сара Валери Бейкер, — прошептала себе под нос она. — И притом самого гнусного типа. Без секса. То ли сказала она это слишком громко, то ли у него сработал рефлекс на оскорбления, но мужчина вынырнул из своей липкой полудрёмы. Не открывая глаз, он поднял одну руку с её колена. — Что такое? Его пальцы скользнули вверх по её животу, заставив Сару мгновенно перестать дышать. — Сара, — позвал он хриплым, сонным шёпотом. — Не уходи. — Я на своей кухне, мне некуда уходить, — отозвалась она. — Когда я совсем усну, ты уйдёшь, — с тупым упрямством повторил ночной гость. Его пальцы на её бёдрах вдруг напряглись, вдавливаясь в плоть через ткань с такой силой, что Сара едва не вскрикнула. Завтра там точно расцветут желтовато-фиолетовые синяки размером с яблоко. — Встанешь и уйдёшь в другую комнату. И дверь закроешь. И я останусь тут один. И там за окном опять начнут ездить эти машины и шуметь. — Я не уйду, — сказала она тем самым ровным тоном, который вырабатывала годами. Идеальный голос переговорщика с террористами. — Пока ты здесь, я сижу с тобой. Отдыхай. Он шумно втянул воздух через фильтры. Его огромная туша разом обмякла, навалившись на её ноги так, что Сара перестала чувствовать ступни вовсе. — Ты хорошая, Сара, — едва разборчиво пробормотал он. — Самая тихая. Я никогда не оторву тебе челюсть. Обещаю. Ледяной пот скользнул вдоль позвоночника Сары. Она смотрела на это чудовище, слушала его мерное, механическое дыхание через резиновую маску и молилась только об одном — чтобы он никогда не услышал, как громко, как оглушительно громко сейчас бьётся её собственное сердце. — Спасибо, — прошептала она.