Дети играли в смерть

— Ты погряз, дядя, — шипит Мария по-змеиному, — погряз в своей жажде к справедливости, в тоске и боли, которые никак не можешь приютить. Ты, такой алчущий Симона, радеющий за него, никак не можешь принять его действий. Она ждала у дверей Внутреннего Покоя, точно зная, что они придут. Так странно наблюдать, как Георгий — этот могучий исполин, похожий на каменное прижизненное изваяние — робеет перед собственной племянницей. В доме Виктора пахнет пеплом, сухим пергаментом и карболкой. — Мало мне отца с витражным разумом, мало мне теней матушки, пляшущих под сердцем, так еще и ты — ты, неспособный разжать пальцы на собственном горле. Она не повышает голос, но Даниил чувствует, как его накрывает волной, даже если цель — не он. Воздух вокруг Хозяйки сгущен, взбаламучен. — Не входите, эн-Даниил, — кажется, сама дверь не посмеет отворится после этих слов. — И не верьте моему дяде в надежде познать Симона. Никто и никогда не расскажет вам про Симона больше, чем он сам, если уж вам так это надо. — Мария… — Молчите, дядя. Известно мне, что носил в сердце Симон, думаете, от меня можно утаить такую мелочь? — Он не понимает. В тоне столько тщедушного отчаяния, что оно окатывает Данковского ледяной водой. А ему-то казалось, что они нашли общий язык, он нащупал правильную ниточку, ведущую к Симону. Показалось? — Вы забываетесь. Если кто-то не видит, ему надо показать. Эн-Даниил готов видеть, так к чему весь этот фарс? Это не вопрос. Чутье подсказывает, что его отвели от крупной беды. Здравый смысл перебивает, что Георгий — уважаемый человек, привыкший решать конфликты, а не создавать их. (Данковский не забудет вида его тела в полуночном свете. Так мог выглядеть Симон на столе у Рубина.) — Ревность до некоторой степени разумна и справедлива, ибо стремитесь вы сохранить, что считаете достойным. Но я не желаю, чтобы наши дальнейшие отношения с милым Даниилом были подкислены вашим поступком. Мария коротко улыбается, словно моргает кадр синемы. Георгий смотрит на него заново — точно пытается вспороть с пят до головы, да не может — не менху, не бессмертный, всего лишь Судья. И впервые — впервые за несколько дней — Данковский замечает в его глазах испуг. Его действия часто вызывают такую реакцию. Даниил привык. Но Судья? — Ох, Симон… Я… боже, Мария, я… Я страшно каюсь. Он падает на колени, похожий на куклу, у которой кончился заряд. Ноги подкашиваются, руки повисают плетьми. Некогда Даниил задумывался, какую власть Мария имеет в рамках собственной семьи. Иллюстрация на лицо. — Прости меня. Я совершенно ослеп в своем горе. — Встаньте, дядя. Ваша тяга к справедливости — страх оставить в несправедливости Симона. Но Симон давно не делим этим понятием, — за чернотой хрусталиков Марии прячется нечто дикое, едва различимое за каймой надменности. — Идите, дядя. Отдыхайте. Ваш путь и без того долог. Грузный человек с обвисшей кожей и водянистыми глазами медленно поднимается, покачиваясь, и почтительно склоняет перед Даниилом голову. Этот жест мало что значит в Городе. Возможно, для Судьи он значит больше. — Прошу прощения, бакалавр. Наше обучение… окончено. Был ли это экзамен, который Данковский едва не завалил? Он хочет посмотреть ему вслед, но глаз не сводит с Марии: изгиб ее плеч, глухой шорох ее подола, угольный оттиск волос — все нарисованное, точно бумажное. Мимика рябит, словно если Даниил отведет взгляд, из-под век Марии взглянет кто-то иной. За спиной закрывается входная дверь. Мария берет его под руку — прикосновение обжигающее и ледяное, прошивающее хребтину разрядом. На ее плечах сидят бабочки, но стоит моргнуть, как они исчезают. — У дяди воспален разум. Не сердись на него, эн-Даниил. Ему… худо. Она тянет его к выходу — подальше от Внутреннего Покоя, подальше от стеклянного голоса Виктора — в свои покои, откуда выгоняет засидевшихся Знаков. Отсюда виден Многогранник и бесконечные слои степи, набегающие волнами. На окне различимы следы тонких пальцев. Она жестом указывает на кушетку. — Позволь мне ответить на вопросы, что не смог дядя. Он причастен и испуган, но я не сужу его — он хранит память. Противоречие для него — страшнее несправедливости. — А ты, Мария? — говорит Данковский хрипло, точно за целую вечность. — Что делаешь ты? Вместо ответа она сильнее сжимает его ладони, будто пытаясь растворить их в своих. Тело оборачивает огромная мурчащая птица с рядом острых стеклянных зубов, чье сердце бьется так громко, что способно оглушить. Или это собственное? — Я Хозяйка, эн-Даниил. Я зрю. И я зрила тебя эти долгие дни. — Так… ты знаешь, зачем Симон это сделал? Ему знакома концепция нагрузочной пробы: есть признаки организма, которые можно оценить только в стрессе. Какой смысл в тесте, у которого нет наблюдателя? — Неправда, эн-Даниил. Город — и наблюдатель, и испытуемый, и само лекарство. Хотя мне жутко не нравится так говорить. Симон и Исидор пестовали нас не для того, чтобы сбросить со скалы в пасть зверю, не для того, чтобы ставить на нас эксперименты. Лишь хороший родитель однажды отрекается от своего ребенка, — Мария улыбается глазами мертвой матери. — Мы выросли, эн-Даниил. И если мы — ты, я, младший Бурах, девочка-кудесница, милая Капелла, Город — хотим продолжать шить Реальность собственными нитями, а не брать кружево наших родителей, возмущаясь, что оно нам не подходит, нам необходимо взять иглу и доказать наши способности. Это инициация, мой Даниил. Проверка не на прочность — на самость? Кушетка кажется твердой, а кисти Марии жестки, покрыты каменной коростой. Их хочется сбросить. Или никогда не отпускать. — Безответственное, наивное, инфантильное отмирает. Руки, которыми мы цеплялись за лацканы наших родителей, разжимаются. Чтобы сделать шаг вперед, надо поднять голову. Чтобы идти, не глядя под ноги, надо уметь ходить. — Мне знаком концепт индивидуации, — ему знакомы и те, кто так ее и не пережил. — Не кажется ли тебе слишком дорогой плата за самостоятельность? Мария слегка склоняет голову — как причудливая птица, увидевшая любопытную безделицу. Она редко задумывается, всегда имея заготовленный ответ. — Я не сильна в медицине и терминологии, и приношу извинения перед вашим гением, если мои фразы будут звучать наивно… Есть болезни — глубокие болезни, старые болезни — для лечения которых надо по косточке пересобрать весь организм. Для лечения которых надо сломать то, что уже работает — лишь бы добраться до зараженной части. Системное воздействие, конечно. Что уж говорить про побочки, о которых слышали даже здесь, в Городе. Здоровые ткани, сплетенные с больными, неизбежно страдают. — Ты отождествляешь живое и разумное с живым и неразумным. Умершие здоровые ткани — часть организма, который выживет. Умершие люди есть отдельный организм, который не выживет. — Почему же ты считаешь, что Город — не организм? Или неизвестны тебе еще идеи Уклада о том, что мы, химера, — части единого Быка? — Не думал, что ты увлечена степной мифологией. — О, эн-Даниил, Хозяйка не может не знать о том, откуда черпает свои силы. Даже если взор мой обращен не в Степь, грех мне — не ведать, кто шьет мои сны. Если глаза Катерины передернуты пленкой морфия, то Мария дрейфует на волнах бескрайнего моря. Текучая, переливчатая, пластичная как волна. Густой воздух укладывается в легких пластилином. — Сладок и обманчив морок желания спасти всех. Возможно, в другом месте — в Утопии – он может стать реален. Но здесь мы следуем Закону, предопределенному порядку дел: смерть — часть правил. В них, конечно, можно пытаться искать лазейки, отсрочивать, юлить — тогда наказание последует и за обман. Коли хочешь ты избавиться от смерти, ее надо перешагнуть. Знает ли он, куда шагать? За последние несколько дней Данковский абсолютно в этом разуверился. — Симон и Исидор не смогли бы беречь нас вечно. Без ритуала, оставшись без опоры, мы бы погибли подобно птенчику, который так и не успел опериться. Возможно… — между бровей залегает едва заметная морщинка, — …это и их вина тоже. Они попытались обмануть миропорядок, а когда осознали, что не выйдет, то было поздно. Инициация могла быть менее болезненной. Но что уж сейчас судить. — Полагаешь, Симон и Исидор тоже являлись болеющими частями, которые надо пустить под нож? Они могли уехать. Могли сбежать в степь, могли уйти в затворничество. Так ли нужна была их смерть, чтобы дети избавились от оков? Или это наказание за обман? — Может быть. Их родительская роль неизвестная даже мне — а кто мы такие, чтобы судить наших родителей? — Плоды их трудов. Части их свершений. Кому, как не нам? — Вот и сам ты говоришь — плоды их трудов. Наши внутренние весы им известны. Мы говорили их сердцами, неспособные понять, чего хотим. Мы несли им наши хвори — душевные и телесные — в надежде не сталкиваться с ними самостоятельно. Нет-нет-нет, чтобы избавиться от их тени, надо осветить ее. Сжечь. Сжечь с чужим кружевом, в котором запутались наши пальцы. За окном тлеет лента заката. Покои Марии затянуты полумраком, сгустившимся вокруг единственных двух свеч на полу. Данковский едва различает носки собственных туфель. — А что же потом? После того, как мы все сожжем? Он глядит на эти две свечи и представляет, как они падают на атлас штор. Как крохотная вспышка пламени постепенно пожирает ткань, оседая обугленным прахом и мертвыми надеждами. Каменные Горны сгорят быстрее, чем кажется. — Не все, глупый Даниил, — она проводит пальцами по его запястьям, по выступающим косточкам. — Лишь то, что боится взять ответственность. Что тянется к привычным образам, не желая признавать, что они не наши. Мы найдем собственные ритуалы. Мы воспоем собственные песни. И они будут звучать так же громко, как песни наших родителей. И тогда — только тогда — мы сможем увидеть их вновь. А пока они будут ждать — на расстоянии. Но ничего. Они терпеливы. Мотылек трепещет на алом подоле. Стук сердца — он растворяется мороком. Или переползает к Данковскому в ребра. — … смерти нет, да, Мария? Она улыбается, прижимая левую руку к груди — туда, где под плотью и кожей бьется второе сердце.