Do I wanna kill you?

Бар «Kaltor» даже не пытался притворяться приличным заведением. Никакой вывески над входом, только тяжёлая металлическая дверь, облупленная по краям, и амбал на входе, который проверял не документы, а выражение лица. Если у тебя взгляд крысы — разворачивайся. Если взгляд волка — проходи, но без глупостей. Минхо сидел в углу уже час. Спина прижата к бетонной стене — привычка, которую не вытравить ни алкоголем, ни временем. Открытая спина — мёртвая спина. Он усвоил это задолго до того, как научился пить виски без льда. Лопатки чувствовали холод даже через куртку, и это было единственное, что держало его в реальности. Всё остальное — мысли, злость, усталость — плавало где-то на периферии, приглушённое, но не исчезнувшее. День был дерьмовый. Не из-за баб, денег или погоды. День был дерьмовый, потому что утром его заставили сделать то, что он не выбирал. Опять. Очередное напоминание, что он не хозяин своей жизни. Его жизнь принадлежала не ему, и каждое новое задание было распиской в этом контракте. Он ненавидел то, что делает. Но когда на одной чаше весов чужая жизнь, а на другой — твоя собственная, чистых рук не бывает. Можно сколько угодно корчить из себя человека с принципами, но принципы не спасут, когда ствол приставлен к твоему затылку. Минхо знал это. Знал слишком хорошо. Сейчас он хотел только одного: чтобы алкоголь притупил тот острый край внутри, об который тёрлись мысли последние шесть часов. Виски был дешёвый, обжигал горло, но делал своё дело. Ещё пара глотков — и можно будет уйти отсюда, вернуться в пустую квартиру и забыться сном, в котором нет ни заказчиков, ни целей, ни крови под ногтями. Его мысли нарушил парень, который сел рядом. Не спросил «свободно ли?». Не кашлянул вежливо, привлекая внимание. Просто опустился на стул рядом с Минхо — даже не напротив, а сбоку, вплотную, как садятся к старому знакомому или к тому, с кем не нужны формальности. Движения плавные, уверенные — так двигаются люди, которые привыкли, что пространство прогибается под них, а не наоборот. Минхо не успел ничего сказать. Даже бровь не успел поднять. Парень протянул руку, взял его стакан — спокойно, без тени сомнения — и сделал глоток. Хороший глоток, не символический. Поставил стакан обратно на стол и только после этого посмотрел на Минхо. — Неплохо, — произнёс он задумчиво, и в голосе этом сквозила лёгкая, едва уловимая издёвка, — но я предпочитаю покрепче. Минхо замер. Не дёрнулся, не выхватил стакан обратно — просто замер, и взгляд его, тяжёлый, острый, упёрся в незнакомца. В голове лениво, сквозь усталость, проползла мысль: если бы этот парень знал, из чьего стакана он только что отпил, ноги бы его уже в этом месте не было. А потом и в городе. Но вслух он сказал другое. Голос — ровный, холодный, как сталь, которую только достали из морозилки: — Смотри не подавись. Хотя если подавишься — мне плевать. Затем незнакомец взял стакан — и осушил до дна. Залпом. Не отрывая глаз от Минхо. Взгляд с вызовом, взгляд без страха. Пустой стакан опустился на стол с глухим стуком, и стук этот прозвучал громче, чем должен был, — бармен покосился, но тут же отвёл глаза. Не его дело. Минхо чувствовал, как внутри, под слоем вымотанности и апатии, начинает закипать что-то другое. Злость? Нет. Скорее — энергия. Тёмная, горячая, требовательная. Та, что просыпается, когда кто-то переходит черту. А этот парень перешёл её в ту самую секунду, когда взял чужой стакан. И Минхо сорвался. Он сгрёб наглеца за шкирку — жёстко, без предупреждения, пальцы сжали ткань куртки с хрустом — и вбил его в стену. Не в полную силу, но достаточно, чтобы впечатать лопатки в холодный бетон. Достаточно, чтобы дать понять: здесь тебе не рады. На секунду повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Минхо уже открыл рот, чтобы сказать что-то рубящее, что-то, что поставит точку... И тут парень рассмеялся. Не нервно. Не испуганно. Он смеялся так, как смеются люди, которым только что подарили лучший подарок за весь вечер, — искренне, с каким-то голодным восторгом, запрокинув голову к стене. Его только что приложили лицом о бетон, а он смеётся. Псих. Определённо псих. — Легче стало? — спросил он, всё ещё улыбаясь, и в голосе его не было ни капли обиды. Только любопытство. Только азарт. Минхо наклонился ближе. Медленно. Опасно. Приблизил губы к самому уху незнакомца и выдохнул шёпотом: — Тебе повезло, что сейчас вечер и я слишком устал. Парень повернул голову. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы их взгляды встретились с такого расстояния, с какого обычно не смотрят чужие люди. С такого, с какого смотрят либо в постели, либо перед дракой. И уголок его губ дёрнулся вверх — дерзко, чувственно, обещающе. — Тогда время взбодриться. Он сказал это тихо, но каждое слово сочилось вызовом. И прежде чем Минхо успел отреагировать, мир перевернулся. Парень двинулся резко, как пружина, которую слишком долго держали сжатой. Левая рука перехватила запястье Минхо — не грубо, но стальной хваткой, — выкрутила ровно под таким углом, чтобы ослабить захват и заставить разжать пальцы. Одновременно с этим правая ладонь упёрлась Минхо в грудь, а нога скользнула вперёд, подсекая опору. Одно слитное движение — быстрое, текучее, лишённое суеты, — и вот уже Минхо впечатан спиной в ту самую стену, у которой секунду назад держал наглеца. Запястье заломлено и прижато к бетону над головой. Чужое бедро вклинилось между его коленей — нагло, интимно, без спроса. Их лица оказались в паре сантиметров. Так близко, что Минхо чувствовал чужое дыхание на своих губах — горячее, частое, пахнущее его же виски. И взгляд. Взгляд незнакомца горел — в нём плясало что-то тёмное, голодное, совершенно не похожее на страх. — Тебе не стоит играть с огнём, малыш, — прошептал он, и шёпот этот пробрался под кожу, растёкся по венам чем-то горячим и неуместным. Губы почти касались уха Минхо, и каждое слово вибрировало в опасной близости от шеи. — Я ведь всего лишь хотел подружиться. Минхо оттолкнул его. Ладонью в грудь — жёстко, без колебаний. Парень отступил на шаг, но ухмылка никуда не делась. Она всё ещё сидела на его губах, как хозяйка положения. Минхо тяжело дышал и сам не понимал, от чего именно сбилось дыхание: от злости, от удивления или от чего-то третьего, чему он отказывался давать имя. Этот парень двигался так, как не двигаются случайные прохожие. — Кто ты? — голос Минхо прозвучал резче, чем он хотел. Сталь в голосе треснула, и сквозь трещину просочилось что-то похожее на интерес. Парень небрежно поправил воротник куртки — пальцы длинные, точные, не суетливые. Посмотрел на Минхо с ленивым любопытством сытого хищника, который столкнулся с другим хищником и пока не решил: драться или играть. — Три года в разведке, — сказал он просто. — Ближний бой, контроль захвата, рукопашка. Всему, чему не учат в учебниках, научили там. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой усмешкой: — Полезные навыки, когда встречаешь кого-то, кто сначала бьёт, а потом спрашивает. Минхо молчал. Разведка. Вот оно что. Это объясняло технику. Объясняло реакцию. Объясняло то, как этот парень держался, — расслабленно, но готово, как зверь, который притворяется спящим. — Ты больше не в разведке, — произнёс Минхо. В его голосе не было вопроса. — Уже нет, — парень пожал плечами, и в этом жесте было что-то почти печальное. Почти. — Но привычки остаются. Как и враги. Как и друзья, которых я завожу очень странными способами. Он протянул руку. Открыто. Без подвоха. Ухмылка стала мягче — не наглая, а скорее приглашающая. — Джисон. Хан Джисон. И нет, я не извинюсь за виски. Он реально был неплох. Минхо посмотрел на его ладонь — открытую, без оружия. На нахальную ухмылку. На глаза, в которых всё ещё плясали искры. Опасные и манящие одновременно. Он не пожал руку. Но уголок его губ дрогнул. Самую малость. Ровно настолько, чтобы заметил только тот, кто смотрит очень внимательно. И Джисон заметил. — Минхо, — сказал он. — Минхо, — повторил Джисон, пробуя имя на вкус, и улыбнулся шире. — У тебя всегда такое лицо, будто ты решаешь: убить меня или заказать ещё выпить? — Сейчас — убить. — А через час? — в голосе Джисона прорезалась та самая хрипотца, от которой у людей обычно слабеют колени. Он чуть склонил голову набок и смотрел на Минхо так, как смотрят на того, кого хотят запомнить. Минхо выдержал паузу. Долгую. Густую, как патока. Воздух между ними натянулся до предела. — Через час посмотрим, — сказал он наконец. Слова эти упали между ними, как приговор. Или как приглашение — Джисон ещё не решил, но склонялся ко второму. Джисон улыбнулся. По-настоящему. Не нагло, не дерзко — а так, как улыбаются люди, которые только что нашли что-то ценное и не собираются это отпускать. — Я запомню это. «Через час посмотрим». Буду ждать. Он отступил на шаг, давая Минхо пространство, но не слишком много — ровно столько, чтобы напряжение между ними не исчезло, а просто растянулось, как резина. Минхо отлип от стены, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы, и бросил на Джисона короткий, оценивающий взгляд. Взгляд, в котором читалось: я всё ещё не решил, что с тобой делать. Но варианты уже не такие очевидные. — Разведка, значит, — произнёс Минхо, возвращаясь к их столу. Он сел на своё место — спиной к стене, лицом к залу, — и кивнул бармену на пустой стакан. — И чему ещё тебя там научили, кроме как выкручивать руки? Джисон опустился на стул напротив. Теперь он сидел не вальяжно, а собранно — локти на столе, взгляд прямой, цепкий. Он явно понял, что Минхо не из тех, кого можно взять одной лишь наглостью, и переключился на другую тактику. Более опасную. Более честную. — Многому, — ответил он, и в голосе его впервые за вечер не было ни издёвки, ни игры. Только факты. — Выживать, когда нельзя выжить. Читать людей за секунду. Смотреть на незнакомца и понимать: опасен или нет, враг или нет, стоит связываться или лучше обойти стороной. — И что ты понял про меня? Джисон усмехнулся — коротко, с ленцой, и в этой усмешке прорезалось что-то откровенно голодное. — Что ты опасен. Что ты обучен. Что у тебя реакция не гражданского и не спортсмена — а кого-то, кто применял эти навыки не в зале. Что ты сидишь тут с лицом человека, у которого был очень дерьмовый день... — он сделал паузу и добавил тише, с той самой интонацией, от которой у Минхо что-то ёкнуло под рёбрами: — ...и что ты чертовски горячий, когда злишься. Я чуть не кончил, пока ты меня держал у стены. Минхо моргнул. Всего один раз. Но Джисон заметил и ухмыльнулся шире. — Серьёзно, — продолжил он, поигрывая бровями, — у тебя рука на моём загривке, твоё бедро между моих ног, ты дышишь мне в ухо — я на секунду забыл, что мы дерёмся. Думал, может, это такой извращённый флирт. — Это не был флирт. — А жаль. У тебя талант. — У тебя язык без костей. — О, ты даже не представляешь, на что способен мой язык, — Джисон подмигнул и сделал глоток из своего стакана, глядя поверх стекла. — Хочешь проверить? — Ты спишь с первыми встречными? — Только с теми, кто может меня уложить. А ты, судя по посадке плеч, можешь многое. — Я могу тебя не только уложить. — Блять, — выдохнул Джисон почти восхищённо. — Это звучит как обещание. Он подался вперёд. Расстояние схлопнулось. Теперь между их лицами поместилось бы разве что желание. И оно там было — плотное, горячее, искрящее. — Знаешь, что я думаю? — голос Джисона стал ниже, интимнее. — Ты привык, чтобы тебя боялись. Все эти взгляды, молчание, холод. Но я не боюсь. Мне насрать. Ты смотришь на меня так, будто хочешь то ли убить, то ли трахнуть. И, честно, второй вариант мне нравится больше. Минхо молчал. Смотрел. Внутри что-то закручивалось — тугое, давно забытое. Злость? Возбуждение? Хрен разберёшь. Этот парень влез под кожу за три минуты, даже не спросив разрешения. Бармен принёс два виски. Минхо придвинул один стакан Джисону, проигнорировав последнюю реплику — или сделав вид, что проигнорировал. Джисон принял стакан без слов, только пальцы на секунду задержались на пальцах Минхо. Задержались дольше, чем нужно. Погладили костяшки — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы Минхо почувствовал этот жест где-то внизу живота. — А теперь мой черёд, — Джисон откинулся на спинку стула и посмотрел на Минхо с тем самым прищуром, от которого у людей обычно возникало желание либо признаться во всех грехах, либо соврать очень убедительно. — Откуда у тебя такая техника? Потому что то, что ты сделал, — это не уличная драка. Вопрос повис в воздухе. Минхо сделал глоток — медленно, не отводя глаз. Виски обжёг горло, дал секунду на раздумье. Правду он сказать не мог. Он поставил стакан и ответил ровно, без дрожи в голосе: — Спецназ. Шесть лет. Потом ушёл — не сошлись во взглядах с командованием. Ложь легла на язык гладко, как хорошо отрепетированная роль. Джисон смотрел на него пару секунд — изучающе, пристально, — и Минхо вдруг почувствовал себя голым под этим взглядом. В прямом смысле. Как будто Джисон раздевал его глазами и прикидывал: трахнуть или допросить. Или всё сразу. — Спецназ, — повторил Джисон, пробуя слово на вкус. — Шесть лет. И ты ушёл, потому что «не сошлись во взглядах»? — Бывает. — Бывает, — согласился Джисон, но в глазах его плясало что-то похожее на недоверие пополам с азартом. — Знаешь, Минхо, я три года проработал с теми, кто врёт профессионально. У меня на ложь аллергия — я начинаю чесаться. Минхо смотрел на него поверх стакана и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Этот парень читал его. Не угадывал — именно читал. Нужно сваливать. Он уже открыл рот, чтобы соврать про дела, про раннее утро, про что угодно, — но не успел. Телефон Джисона завибрировал. Тот бросил взгляд на экран, и лицо его изменилось: ухмылка осталась, но глаза стали собранными, острыми. — Секунду. Важный звонок. Он отошёл к выходу, и Минхо проводил его взглядом. Спина прямая, походка пружинистая — ни капли расслабленности. Разведка. Привычки остаются. Джисон вернулся через пару минут. Телефон исчез в кармане, на лицо вернулась ухмылка — но теперь к ней примешивалось что-то новое. — Мне пора, — сказал он. Без издёвки, но с тёплой нотой. — Ещё увидимся. И звучало это не как вопрос. Утверждение. Они ещё увидятся. ... Офис находился не в подвале и не на заброшенном заводе — в этом не было бы никакой иронии. Офис находился в стеклянной высотке в деловом центре, на сорок втором этаже, между юридической фирмой и стартапом по доставке здоровой еды. Минхо поднимался в лифте, глядя на своё отражение в зеркальной стене, и думал о том, что люди, работающие этажом ниже, даже не подозревают, чем занимаются их соседи сверху. Они думают, что это логистика. В каком-то смысле так и было. Логистика. Просто товар — смерть. Лифт дзинькнул. Двери разъехались. Минхо ступил в белоснежный коридор. На стенах висели абстрактные картины в рамках. Растение в кадке у окна. Всё как в обычной компании. Только охрана на входе не улыбалась, а пропуск проверяли не по бейджу, а по сетчатке. Минхо прошёл пост охраны — короткий кивок, вспышка сканера, зелёный огонёк — и двинулся по коридору. Здание, которое он ненавидит всей душой. Он ненавидел его не за то, что здесь пахло антисептиком и ложью. Не за то, что охрана провожала его взглядом, пока он не скроется за поворотом. Он ненавидел его за то, что оно притворялось нормальным. Стекло, бетон, ковролин, кофемашина. Обычный офис, обычные люди, обычная работа. Можно почти забыть, зачем ты здесь. Можно почти представить, что ты — менеджер среднего звена, у которого болит спина от офисного кресла, а не киллер, у которого в крови течёт яд с таймером. Дверь. «Кабинет 6». Минхо остановился. Выдохнул медленно, чувствуя, как воздух выходит из лёгких — тёплый, почти живой, в отличие от всего остального в этом здании. Ты не в первый раз. Ты знаешь, как это работает. Зайди, выслушай, возьми папку, уйди. Всё. Он открыл дверь и вошёл. Кабинет был большой — просторный, светлый, с панорамным окном, за которым город лежал, как карта. Игрушечные машины, игрушечные люди, игрушечные жизни. Впереди стоял длинный стол для переговоров с множеством стульев — пустых, аккуратно задвинутых. А по центру стола, во главе, сидел мужчина. Господин Сон. Широкие плечи, строгий деловой костюм, седина на висках. И глаза — тяжёлый взгляд из-под густых бровей. Взгляд, который не спрашивал — взвешивал. Минхо знал этот взгляд слишком хорошо. Он чувствовал его кожей каждый раз, когда переступал порог этого кабинета. — Садись, — сказал Сон. Голос — низкий, грубый, с той особенной интонацией, которая не предполагает возражений. Минхо сел на стул напротив. Сложил руки в замок и положил их на стол. Пускай это поскорее закончится. — У тебя новое задание, — произнёс Сон. Задание. Ну конечно. Уголок губ Минхо дрогнул, но он сдержал усмешку. Не здесь. Не сейчас. — На выполнение у тебя будет ровно четырнадцать дней, — продолжал Сон, не сводя с него глаз. — Эта цель непростая. Очень непростая. Бывший разведчик, обучен, опасен. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Я дам тебе папку. Изучи её внимательно. Очень внимательно, Минхо. Бывший разведчик. Что-то неприятно кольнуло в груди. Минхо отмахнулся от этого чувства — мало ли бывших военных в этом городе? Мало ли людей, которых кто-то хочет видеть мёртвыми? Сон протянул папку через стол — тонкую, чёрную, без опознавательных знаков. Минхо взял её. Картон был прохладным на ощупь. Он открыл папку. Сверху лежала фотография. Мир схлопнулся в одну точку. Молодой человек. Лет двадцать пять. Тёмные волосы падали на лоб небрежно, будто он только что провёл по ним рукой и забыл поправить. Глаза — тёмные, глубокие — смотрели прямо в объектив и, казалось, прямо в душу. И ухмылка. Та самая. Дерзкая, наглая, обещающая. Минхо смотрел на фото и не дышал. Он знал эту ухмылку. Он видел её два дня назад с расстояния в несколько сантиметров, когда прижимал этого парня к бетонной стене, а тот смеялся ему в лицо. Минхо опустил глаза ниже. Туда, где ровным шрифтом было напечатано имя. Хан Джисон. Вдох застрял в горле. Не вышел. Не вошёл. Просто замер, как и всё вокруг, — звуки, время, пульс в висках. Хан Джисон. Да ты издеваешься. Это была не любовь. Не симпатия. Даже не предчувствие. Это был шок узнавания — чистый, холодный, как ведро ледяной воды за шиворот. Два дня назад он сидел с этим человеком за одним столом. Пил с ним виски. Дышал одним воздухом. Прижимал его к стене и слушал, как тот смеётся. А теперь в его руках — папка с приказом: убить. Не просто цель. Не просто имя в списке. Живой человек, который уже занял какое-то место в его голове — пусть крошечное, пусть неясное, но занял. И теперь это место нужно было выжечь. Стереть. Превратить в ещё одну строчку в послужном списке. Вот же ж сука. Не «я не могу, потому что он мне понравился». Нет. Минхо даже не знал, понравился ли ему Джисон. Он знал другое: что-то в этой встрече выбило его из колеи. Что-то в этом парне — наглое, голодное, бесстрашное — зацепило его. Не как любовника. Как занозу. Как вопрос, на который он не успел найти ответ. — Ты его знаешь? — голос Сона прозвучал как выстрел. Минхо поднял глаза. Лицо — камень. Ни один мускул не дрогнул. Шесть лет тренировок не прошли даром. — Нет, — ответил он ровно. — Впервые вижу. Сон смотрел на него. Долго. С прищуром. Потом улыбнулся — и от этой улыбки у Минхо похолодело в груди. — Хорошо. Потому что, если бы ты его знал, это было бы... неудобно. Для тебя. Не для меня. — Он откинулся в кресле. — Четырнадцать дней, Минхо. Убьёшь цель — получишь антидот. Не убьёшь... ну, ты знаешь. Ты уже видел, как это бывает. Помнишь Чонина? Минхо помнил. Чонин не выполнил задание. Ему не дали умереть быстро. Его заставили смотреть на часы. Пять дней. — Я выполню, — сказал Минхо, и голос не дрогнул. — Я знаю. Ты всегда выполняешь. Ты хороший мальчик. Сон достал из кармана маленький металлический шприц-ручку. Положил на стол перед Минхо. Антидот. — Это на сейчас. Следующую дозу — после выполнения. Иди. Минхо взял шприц. Убрал во внутренний карман. Встал. — И да, Минхо, — голос Сона остановил его у двери. — Если узнаю, что ты тянешь или, упаси боже, ведёшь двойную игру... — он выдержал паузу. — Ты же знаешь, я не просто убью тебя. Я убью тебя медленно. А перед этим заставлю смотреть, как умирает он. Потому что так даже интереснее. Минхо не обернулся. Вышел в коридор. Дверь закрылась. Хан Джисон. В голове пронеслось — быстро, обрывками, как киноплёнка, которую прокручивают на перемотке. Бар «Kaltor». Чужая рука на его стакане. «Неплохо, но я предпочитаю покрепче». Его ладонь на груди Джисона, хруст куртки, бетон под лопатками — и смех. Этот невозможный, голодный смех. «Легче стало?» А потом рукопожатие, которого не случилось. «Минхо». — «Минхо, — повторил Джисон, пробуя имя на вкус, и улыбнулся шире. — У тебя всегда такое лицо, будто ты решаешь: убить меня или заказать ещё выпить?» Теперь он знал ответ.