Танец на углях

Собрание богов осталось позади, но его тёплое, живое эхо всё ещё звучало в стенах храма Кагуцути. Оно чувствовалось в мягком, уютном мерцании алых ликорисов, которые даже в предрассветной темноте продолжали излучать ровный, тёплый свет. Оно разливалось по комнатам, оседало на старых, тёсаных стенах и проникало в самые дальние, тёмные углы, прогоняя оттуда сырость и холод. Золотистые бабочки, которых Хинами создавала каждую ночь, чтобы разносить по миру благословения и доброту, уже вернулись с ночного облёта и теперь тихо дремали под потолком, прицепившись к деревянным балкам, и их крылья, сложенные вместе, напоминали россыпь драгоценных монет. Хинами вернулась в свой храм глубоко за полночь, когда луна уже начала клониться к горизонту, окрашивая небо в бледные, молочные тона. Она была уставшей до изнеможения — после бесконечных разговоров, после танца на углях, после того как она заставила богов смеяться, а потом и задуматься. Но на её губах играла лёгкая, довольная улыбка. Она чувствовала, как внутри неё разливается странное, приятное чувство — чувство выполненного долга и принятия. Боги приняли её. Они поклонились её мудрости. И теперь она знала, что у неё есть союзники. Она скинула с плеч тяжёлое, алое кимоно, оставшись в лёгкой, белой, почти прозрачной рубашке, и рухнула на мягкий, пушистый футон, даже не успев заплести волосы или переодеться. Её белые волосы, распущенные и растрёпанные, разметались по подушке, и она, не глядя, провела по ним рукой, чувствуя, как глаза начинают слипаться. Сон пришёл мгновенно, как тёплая, густая волна, которая накрыла её с головой, унося в глубокую, безмятежную темноту, где не было ни сновидений, ни голосов, ни боли. Но утро, как это часто бывает, наступило слишком рано. --- Солнце только начинало свой путь над горизонтом, и его первые, робкие лучи пробивались сквозь тонкие, бумажные сёдзи, окрашивая комнату в мягкий, золотистый, ещё совсем нежаркий свет. Они ложились на пол длинными, тёплыми полосами, поднимали в воздух мириады медленно кружащихся пылинок и касались лица Хинами, которая всё ещё лежала на футоне, укрывшись лёгким одеялом. Она открыла глаза. Несколько долгих секунд она просто смотрела в деревянный потолок, чувствуя, как в каждой клеточке её тела ещё пульсирует глубокая, накопившаяся за последние дни усталость. Веки были тяжёлыми, мышцы — ватными, а в голове стояла лёгкая, приятная пустота. Она не привыкла так много говорить, так много улыбаться, так много доказывать свою правоту. Но вчерашний вечер — танцы, пир, разговоры с богами, их изумлённые лица и низкие поклоны — определённо стоил того. Бог ветра склонил перед ней голову. Рюджин пообещал ей лучший урожай риса. Даже самые старые, самые скептически настроенные божества смотрели на неё с непривычным, новым уважением. — Ещё один день, — прошептала она себе под нос, и её голос прозвучал хрипловато, со сна. Она медленно, с лёгкой неохотой, приподнялась на локтях и села на футоне, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Её длинные, белые волосы, оставленные распутанными на ночь, лежали на плечах и спине мягкими, волнистыми прядями, которые путались и падали на лицо, щекоча щёки. Она провела пальцами по ним, распутывая самые запутанные узлы, и зевнула, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как сладкая истома разливается по телу. В храме было тихо, как в глубоком колодце, — только птицы за окном перекликались в кронах старых деревьев, да где-то далеко, в глубине сада, тихо журчал невидимый ручей. Хинами сбросила с себя одеяло, встала с футона, и её босые ступни коснулись прохладного, деревянного пола. Она набросила на плечи тёплую, мягкую накидку, которую всегда держала на спинке стула, и, бесшумно ступая, вышла на широкую, залитую утренним светом террасу, чтобы встретить новый день. --- Она не знала и даже не догадывалась, что в храме Микагэ это утро началось совершенно иначе — с хаоса, шума и паники. Нанами проснулась от громкого, настойчивого стука. Кто-то колотил в дверь её комнаты с такой силой, что тонкие бумажные сёдзи жалобно дребезжали и грозились вылететь из своих деревянных пазов. Она, всё ещё в полусне, с диким криком кубарем скатилась с футона, запуталась в одеяле, больно ударилась коленом о край деревянной кровати и, наконец, распахнула дверь, влетая в коридор с растрёпанными волосами и сонным, испуганным лицом. — Я опоздаю! — завопила она, оглядываясь по сторонам. — Томоэ, почему ты меня не разбудил?! Мы же договаривались! Я же просила! В прошлый раз я проспала, и ты сказал, что больше так не будет! Томоэ, уже полностью одетый в своё тёмно-синее, строгое кимоно, стоял у открытой кухонной двери и спокойно, с видом полной невозмутимости, переворачивал рыбу на раскалённой решётке гриля. Он даже не обернулся на её крик, продолжая заниматься своим делом. — Я тебя будил, — ответил он, и его голос был ровным, безразличным, как у человека, который говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Трижды. Первый раз в шесть утра, второй раз в половине седьмого, третий раз без пяти семь. Ты каждый раз поворачивалась на другой бок, натягивала одеяло на голову и говорила: «Ещё пять минут, дедушка, я сейчас встану». А потом снова засыпала. Нанами застыла на пороге, как громом поражённая. Её глаза округлились, а лицо, и без того красное от быстрого пробуждения и бега, залилось густым, пунцовым румянцем до самых корней волос. — Я не называла тебя дедушкой! — выпалила она, хватаясь за голову. — Это... это всё Хинами! Она на меня плохо влияет! Я никогда раньше так не говорила! Даже во сне! Томоэ тихо, с лёгким оттенком снисходительной усмешки, хмыкнул, но промолчал. Он прекрасно знал, что Хинами была здесь ни при чём, и что у Нанами была давняя, укоренившаяся привычка называть его именно так в минуты паники. Но он не стал спорить — споры с Нанами в утренние часы редко заканчивались чем-то конструктивным. Нанами, продолжая что-то бормотать себе под нос про утренний хаос, невыносимых фамильяров и вечно занятых богов, метнулась к умывальнику. Она схватила полотенце, намочила его ледяной водой и прижала к лицу, чувствуя, как холод помогает ей прийти в себя. Томоэ проводил её долгим, изучающим взглядом, и в его глазах мелькнула тень беспокойства. Они не видели Хинами уже несколько дней — с тех самых пор, как она ушла с собрания богов, растворившись в ночном лесу, как огненная искра, угасающая в непроглядной темноте. Он не признавался себе, что скучает по её ровному, спокойному голосу, по её дерзким, чуть насмешливым улыбкам, по тому, как она, не моргнув и глазом, съела целую гору васаби, не поморщившись. Но где-то глубоко внутри него, под слоями вековой брони и цинизма, тлела та самая искра, которую она зажгла в нём в первый же день их знакомства. Когда Нанами наконец вернулась — уже умытая, причесанная и одетая в школьную форму, — Мидзуки вышел на кухню. Он сиял, как начищенная монета, на его плече, как всегда, восседала Каэдэ — маленькая, изящная змейка с чешуёй, отливающей серебром, и умными, блестящими глазами. — Доброе утро всем! — радостно объявил он, и его голос звенел от счастья. — Каэдэ передаёт огромный привет! Она говорит, что сегодня просто чудесный день для того, чтобы навестить храм Кагуцути и нашу дорогую богиню огня! Она уже составила список дел! Во-первых, печенье! Во-вторых, чай! В-третьих, увлекательные истории! В-четвёртых, игры с Микку и Кикку! И ещё она хочет попробовать вафли! Она никогда не пробовала вафли, но где-то слышала, что они невероятно вкусные, особенно с клубникой и мёдом! Томоэ поставил на стол большое блюдо с дымящейся, золотистой рыбой и задумчиво, с лёгкой тоской в голосе произнёс: — Вафли. Она, наверное, прямо сейчас сидит в своём храме и делает эти самые вафли. С ягодами, шоколадом и взбитыми сливками. Или с мёдом, как Каэдэ сказала. А мы здесь сидим. Жуём рыбу, которая уже начала остывать. И собираемся в школу. В которую она, кажется, сегодня снова не придёт. Потому что она — богиня, и у неё свои дела. Нанами, с жадностью набросившаяся на завтрак и уже успевшая запихнуть в рот кусок рыбы, пробубнила с набитым ртом: — Она же ясно сказала, что не вернётся в школу. Что это мы должны приходить к ней сами. Она устала от людей и хочет побыть в своём храме. И теперь мы должны ходить к ней. Каждый день. Или через день. Но обязательно. Потому что она — наш тёплый, уютный камин, который согревает нас в холода. А мы для неё... кто мы? Друзья? Семья? Просто какие-то серебристые пёсики, которые бегают за ней по пятам? Мидзуки задумался на мгновение, почесав затылок, а потом с непоколебимой уверенностью ответил: — Мы — всё сразу. И она — всё сразу для нас. И сегодня, сразу после школы, мы обязательно пойдём к ней. С печеньем, с чаем и с новыми историями. Как вчера. Как всегда. Потому что теперь так будет. Всегда. Я в этом абсолютно уверен. Каэдэ согласно зашипела, грациозно изогнулась и нарисовала в воздухе перед собой маленькое, светящееся изображение храма Кагуцути. Над его крышей поднимался тонкий, едва заметный дымок из кухонной трубы, а рядом светящимися буквами засияла надпись: «Вафли уже готовы. Мы вас ждём. Приходите скорее». --- В храме Кагуцути, тем временем, жизнь текла своим размеренным, мирным чередом. Хинами успела принять тёплый, расслабляющий душ, сменить тяжёлое кимоно на лёгкую, удобную одежду и уже стояла у кухонного очага, колдуя над вафельницей. На ней была простая, рыжая, просторная футболка с длинными рукавами и свободные, льняные шорты, которые едва виднелись из-под её подола. Её волосы, ещё влажные после душа и слегка завивающиеся на концах, мягко лежали на плечах, и Микку с Кикку, которые превратились в маленьких девочек с огненными волосами, то и дело тянули их своими маленькими, цепкими лапками, пытаясь поиграть с ними, как с новой игрушкой. Вафли получались на славу — золотистые, хрустящие, с аппетитной, румяной корочкой. Хинами аккуратно выкладывала их на большое блюдо, украшая свежей клубникой, политой жидким шоколадом и ароматным, душистым мёдом. Она поставила на стол несколько мисок с разными начинками, заварила большой чайник зелёного чая, который благоухал на всю кухню, и села на пол, скрестив ноги, вместе со своими огненными котятами. — Мама, — спросила Микку, вытирая липкие от мёда пальцы о футболку, — а можно мне ещё кусочек шоколада? И мёд! И клубнику! И ещё одну вафлю! И чай! Я хочу всё и сразу! Прямо сейчас! — Мне тоже! — подхватила Кикку, которая уже успела выпачкать нос в клубничном сиропе. — Только без чая! Я лучше молоко попью! Или просто воду! Нет, я лучше буду есть! Всё, что ты дашь! Одним махом! Хинами мягко, тепло улыбнулась, подвигая к ним мисочки с угощениями, и на мгновение замерла, поймав взглядом солнечный луч, который проник сквозь приоткрытую дверь и упал на пол, оставляя на старых, тёсаных досках золотистый, тёплый прямоугольник. Хорошее утро. Тихое, мирное, её. Где-то далеко, за густым лесом и холмами, в городе уже звенел школьный звонок, собирая детей на уроки, но здесь, в её храме, время текло совершенно иначе. Оно измерялось не звонками и расписаниями, а положением солнца на небе, дыханием старого, мудрого храма, мерным, успокаивающим мурчанием двух огненных котят, которые с неподдельным удовольствием уплетали свой завтрак. После завтрака они занялись обычными, повседневными делами храма — привычной уборкой, прополкой грядок с ликорисами, приготовлением пищи, поливом цветов и укреплением защитного барьера. Хинами, склонившись над клумбами, аккуратно, с материнской нежностью выдёргивала сорняки, мешающие расти молодым побегам, и чувствовала, как усталость последних дней медленно отступает, сменяясь ровным, спокойным удовлетворением от простого, мирного труда. Микку и Кикку, превратившись обратно в котят, помогали ей с невероятной важностью: одна, принюхиваясь и прищуривая глаза, находила сорняки и тыкала в них лапкой, а вторая с серьёзным видом относила их в компостную кучу. При этом они умудрялись постоянно отвлекаться друг на друга, гоняться друг за другом между грядками и кувыркаться в сухой траве, поднимая в воздух облачка пыльцы и мелких соринок. На кухне они вместе замесили тесто для данго, и Микку, неуклюже взмахнув лапой, просыпала половину муки на пол, а Кикку, по рассеянности, перепутала сахар с солью, отчего тесто получилось с таким привкусом, что даже Хинами поморщилась. Но она не ругала их, а только тихо, со счастливой улыбкой, поправляла их ошибки, показывая, как нужно делать правильно. Когда солнце поднялось уже высоко, залив весь сад тёплым, ярким светом, Хинами сидела на ступеньках широкой, залитой солнцем террасы с книгой в руках. Она наслаждалась этой благословенной, драгоценной тишиной, и лишь изредка ветер доносил до неё далёкие голоса из леса. Но где-то в глубине души она знала, что этот покой не продлится долго. Её друзья обязательно придут. Они всегда приходили. И в этот самый момент, будто в ответ на её мысли, из-за поворота тропинки послышались знакомые, шумные голоса. --- Нанами бежала по каменной лестнице первой, высоко подпрыгивая и размахивая в воздухе школьной сумкой и большой, плетёной корзинкой, из которой доносился аппетитный запах свежей выпечки. — Быстрее! Быстрее! — кричала она, почти не сбавляя темпа. — У нас печенье ещё не до конца допеклось! Томоэ, ты обещал помочь мне с шоколадной крошкой! Мидзуки, Каэдэ, вы готовы?! Мы должны успеть до самого вечера! Хинами нас ждёт! Ну, может быть, не ждёт, но мы же обещали, что придём! Мидзуки семенил следом за ней, едва поспевая за её быстрым шагом, с Каэдэ на плече. Его лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, но улыбка не сходила с его лица. — Я готов! Я абсолютно готов! — радостно объявил он, переводя дыхание. — Каэдэ тоже готова! Мы даже придумали новый, эксклюзивный рецепт! Вафли с мятным кремом! В честь нашей мятной дружбы! Правда, у нас получилось не с первого раза, но мы очень старались! Томоэ шёл последним, как всегда, держась чуть поодаль, но его шаг в этот раз был быстрее и увереннее обычного. В руках он держал небольшой, аккуратно перевязанный шнурком свёрток. Внутри лежали маленькие, искусно вырезанные из дерева амулеты — он сделал их сам, собственными руками, специально для Микку и Кикку, чтобы защитить их от дурного глаза и от всего, что могло бы причинить им вред. Он знал, что Хинами не просила его об этом, но он не мог поступить иначе. Это был его способ сказать ей: «Я рядом. Я думаю о тебе. Я забочусь». Когда они, наконец, подошли к распахнутым воротам храма, их встретил звонкий, заливистый смех — чистый, как горный ручей, и тёплый, как летнее солнце. Хинами бежала по зелёному, ухоженному саду, распустив на ветру свои длинные, белые волосы, и на её спине, крепко вцепившись маленькими ручками в ворот её футболки, сидела Микку. Они играли в догонялки с Кикку, которая, кувыркаясь и смеясь, убегала от них между кустами ликорисов и старыми, замшелыми камнями. — Мама! Скорее! — кричала Микку, и её голос звенел от восторга. — Кикку убегает! Она бегает быстрее нас! Мы должны её догнать! — Я её догоню! — смеялась Хинами, и её голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал легко, свободно, почти по-детски. Её рыжая футболка развевалась на ветру, как флаг, волосы разлетались в разные стороны, и на её лице сияла такая искренняя, беззаботная улыбка, что Нанами, стоявшая у ворот, замерла на месте, не в силах отвести глаз. — Она смеётся! — выдохнула Нанами, и в её голосе слышалось почти благоговейное изумление. — Хинами смеётся! Я никогда не слышала её смеха! Он такой... такой светлый! Это самое прекрасное, что я когда-либо видела! Томоэ тоже замер. Он смотрел на Хинами — на то, как она бежит по саду, как её волосы развеваются на ветру, как она счастлива и беззаботна в этот момент, — и чувствовал, как внутри него, в самой груди, разливается незнакомое, тёплое, щекочущее чувство. Это тепло исходило не от магии, не от ее огня. Оно исходило от неё самой — от её смеха, от её свободы, от того, как она позволяла себе быть просто счастливой. Хинами наконец остановилась, заметив гостей, и, запыхавшись, но всё ещё улыбаясь, поправила растрёпанные, выбившиеся из общей массы волосы. — Вы как раз вовремя, — проговорила она, и её голос звучал с лёгкой хрипотцой от быстрого бега. — Мы тут... немного играем. Присоединитесь? Или сначала выпьем чаю? --- Они устроились на широкой, залитой послеполуденным солнцем террасе. Все вместе, в тесном, уютном кругу. Чай, свежеиспечённое печенье, которые принесли Нанами и Мидзуки, вафли, которые приготовила сама Хинами, и этот звонкий, заливистый смех, который разносился по всему саду. Микку и Кикку, снова превратившиеся в маленьких девочек, сидели рядом со своей мамой, прильнув к ней с двух сторон, и с восторгом, открыв рты, слушали истории Томоэ о том, как он однажды встретил того самого бога ветра и случайно, по неосторожности, поджёг его любимый, резной посох. Нанами покатывалась со смеху, утирая выступившие слёзы, Мидзуки всхлипывал от умиления, то и дело прижимая к груди Каэдэ, а сама Каэдэ рисовала в воздухе перед собой маленькие, изящные огненные иллюстрации к каждой истории, дополняя рассказ Томоэ яркими, светящимися картинками. Но потом наступил тот самый момент, когда весёлый, беззаботный смех вдруг стих. Мидзуки, который начал рассказывать о своём далёком, грустном прошлом, о том, как он остался один в пустом, холодном храме богини Ёномори, неожиданно запнулся на полуслове. Его голос дрогнул, задрожал, а затем слёзы, крупные и прозрачные, потекли по его щекам, падая на колени и оставляя на тёмной ткани мокрые, тёмные пятна. Он опустил голову, стыдясь своей внезапной слабости. — Простите меня, — прошептал он, вытирая слёзы кулаком. — Я не хотел портить такой чудесный вечер. Я просто... я просто вспомнил, как тяжело было тогда. Я не должен был. Но Хинами, не говоря ни слова, поднялась со своего места и бесшумно, мягко, словно тень, подошла к нему. Она опустилась на колени прямо рядом с ним, и её рука, тёплая и лёгкая, легла на его вздрагивающее плечо. — Плачь, Мидзуки, — сказала она, и её голос был мягким, как шёлк, и тёплым, как огонь в очаге. — Это хорошо, что ты плачешь. Это значит, что ты живой, что у тебя есть душа и что ты умеешь чувствовать. Не держи это в себе. Главное — не затапливать храм, как делают некоторые, — и она шутливо улыбнулась, чтобы разрядить обстановку. Мидзуки сначала замер, переваривая её слова, а потом, сквозь слёзы, неожиданно рассмеялся. Его смех был мокрым, дрожащим, но в нём чувствовалось освобождение. — Кагуцу-сан, — выдохнул он, — вы правда не против того, что я плачу? — Против чего? — удивилась она, и в её глазах мелькнула искренняя, неподдельная теплота. — Против того, чтобы ты чувствовал? Никогда. И тогда, в тот самый миг, произошло чудо. Маленькое, почти невесомое, но такое важное. Хинами, не вставая с колен, слегка щёлкнула пальцами, и слёзы, которые катились по щекам Мидзуки и даже по щекам Нанами, которая тоже разрыдалась, глядя на него, вдруг превратились в пар. Лёгкий, тёплый, почти невесомый пар, который поднялся в воздух и закружился в лучах заходящего солнца, которое как раз пробивалось сквозь кроны деревьев. А потом, прямо в этом пару, заиграла маленькая, яркая радуга — переливающаяся всеми цветами, как улыбка после долгого, изнурительного дождя. Нанами смотрела на неё с открытым ртом, забыв вытереть мокрые щёки. — Ты... — прошептала она, и в голосе её звучало благоговение. — Ты испарила наши слёзы. И сделала из них настоящую радугу. Это же... это же невероятно. Томоэ стоял чуть в стороне от общей группы, опершись плечом о деревянный столб. Его лицо, как всегда, было спокойным и невозмутимым, но в его глазах, в этих глубоких, фиолетовых глазах, горел тот самый огонь, который она зажгла в нём в первый же день их знакомства. — «Испарим — это исправим», — повторил он, и его голос был тихим, задумчивым. — Ты учишь нас этому каждый день. И я учусь. Спасибо тебе, Хинами. Но Хинами, вместо того чтобы принять его благодарность, вдруг повернулась к нему, и на её губах заиграла та самая, лукавая, чуть насмешливая улыбка. — А ты плачешь, Томоэ? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая, дразнящая нотка. — Или твои слёзы прячутся где-то очень глубоко, и им нужно помочь выбраться наружу? Томоэ замер. Он не ожидал такого вопроса. Нанами, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, тут же закрыла его. Мидзуки прижал Каэдэ к груди, а Микку и Кикку замерли, переводя взгляды с одного на другого. А Хинами просто сидела и ждала. — Я... — Томоэ осёкся на полуслове. Его голос, обычно твёрдый и уверенный, на мгновение дрогнул. — Пятьсот лет я не плакал. Это слишком долгий срок, чтобы помнить, как это делается. Демоны не плачут. Лисы не плачут. Фамильяры не плачут. Мужчины не плачут. Я говорил себе это столько раз, столько веков подряд, что сам в это поверил. До самой глубины души. Он замолчал, и в его взгляде, устремлённом куда-то вдаль, на закатное небо, промелькнула тень той боли, которую он носил в себе все эти годы. — Но когда ты сказала про слёзы счастья... — продолжил он, и его голос стал чуть тише, чуть хриплее. — Когда Мидзуки плакал, а ты обняла его и успокоила, когда Нанами плакала, а ты превратила её слёзы в пар... я не заплакал. Но я захотел. Впервые за пятьсот лет. Не от боли, не от злости, не от бессилия. А от какой-то странной... полноты. От ощущения, что всё правильно. От того, что вы все здесь. Что ты здесь. Он поднял глаза, и в них, в этих глубоких фиолетовых глазах, блестело что-то очень влажное, очень тёплое и очень живое. — Я не плачу, — сказал он, и его голос звучал твёрже, увереннее. — Пока не плачу. Но если когда-нибудь я всё же заплачу, то это будут слёзы счастья. Я тебе обещаю. И тогда ты их испаришь. Как всегда. Как всё, к чему ты прикасаешься. Хинами улыбнулась ему, широко, тепло, искренне, и в этот самый миг Томоэ почувствовал, как его собственные слёзы — те самые, которые он копил в себе пять долгих столетий, — начинают медленно, почти незаметно, подниматься вверх, превращаясь в лёгкий, прозрачный пар. Он вздрогнул, когда они исчезли, оставляя после себя только лёгкое, приятное тепло и радугу, которая всё ещё висела в воздухе, играя всеми цветами в лучах заката. — Ты... — прошептал он, не сводя с неё глаз. — Ты даже мои слёзы, которые я никогда не проливал, превращаешь во что-то лёгкое. Это не магия. Это что-то гораздо большее. Хинами мягко, бесшумно опустилась на пол рядом с ним, прямо на старые, тёсаные доски террасы, и заглянула ему в глаза. — Доверие вечно, — сказала она, повторяя его же слова с собрания богов. — Помнишь? Ты тоже можешь доверять. Мне. Им. И себе самому. Томоэ смотрел на неё, и в его взгляде больше не было ни ледяной брони, которую он носил веками, ни привычного, колкого сарказма. В нём была только тихая, спокойная, безоговорочная вера. — Хорошо, — сказал он, и его голос был твёрдым и чистым, как горный хрусталь. — Я попробую. Я доверюсь. Тебе. Им. И себе. Потому что ты показала мне, что это возможно. И за это я буду благодарен тебе вечно. --- Вечер медленно, нехотя опускался на храм Кагуцути, окрашивая безоблачное небо в нежные, переливающиеся тона: золотистые, розовые, лиловые. Они сидели на террасе, все вместе — Хинами, Нанами, Мидзуки, Томоэ, Каэдэ, Микку и Кикку, — и молча смотрели, как маленькая, разноцветная радуга медленно тает в наступающих сумерках, растворяясь в тёплом, вечернем воздухе. Где-то вдалеке, над лесом, зажглись первые робкие звёзды, и Хинами почувствовала лёгкое, едва уловимое прикосновение прохладного ветра к своим волосам. — Ты знаешь, — сказала она тихо, обращаясь ко всем сразу, и голос её был мягким, как шёлк. — Я всегда думала, что огонь — это одиночество. Что он сжигает всё, к чему прикасается. Что он приносит только боль и разрушения. Но вы... вы показали мне, что огонь может быть теплом. Что он может согревать, а не уничтожать. И я... я больше не хочу быть одна. Нанами, сидевшая рядом, взяла её за руку, и её пальцы были тёплыми и чуть влажными. — Ты не одна, Хинами, — сказала она, и в голосе её звучала непоколебимая уверенность. — Никогда. Мы здесь. Мы будем рядом. Всегда. Томоэ ничего не сказал. Он просто смотрел на неё, на её лицо, освещённое последними лучами заходящего солнца, и в его глазах горел тот самый огонь, который она зажгла в нём. Не разрушительный, не опасный, а живой, настоящий, тёплый. Тот, который она зажгла в нём с самой первой секунды их знакомства. И который теперь, она знала это точно, никогда не погаснет.