Бог простит, а я запомню

      Петя не любил говорить Илье о том, как он в него влюбился. Потому что это была сумбурная, странная ерунда, которая потом оказалось не ерундой вовсе. Потому что и в планах не было когда-то сейчас стоять перед Невой ночью, смотреть на ускользающие огни города и держать Малинина, улыбчивого, довольного, с взъерошенными волосами, за руку.       Потому что Илья не был его первой любовью. Потому что Илья был не тем, из-за кого когда-то Гуменника трепало из стороны в сторону, из-за кого он ходил с грустными, полными печали и слез глазами, из-за кого он сглатывал свои кошмары и молчал, изображая дружбу. Илья не был этим человеком и слава Богу, ведь Бог не простил бы Петра за второй такой раз. Если бы тот еще раз появился на пороге родного храма весь промокший до нитки под проливным дождем, с трясущимися не от холода, а от слез и тревожной панической истерики руками, то Господь бы просто отвернулся от него, потому что видеть такие страдания своего дитя — невыносимо.       Петя помнит, как впервые услышал об Илье Малинине. Это был конец.. конец 2024, кажется? Когда тот прыгнул четверной аксель в программе «Эйфория» и стал не только привлекательным рыжеватым фигуристом с васильковыми светлыми глазами, а тем, кто творит историю и двигает спорт вперед? Петя помнит, как впервые посмотрел его прокат. И тогда понеслась телега по кочкам, потому что то, что начало с ним происходить — сущий ад и круг явно не девятый, а, скажем, двадцать первый. Потому что четное число брать не хочется.       У него в сердце был какой-то неописуемых размеров блок, который каменной глыбой сжимал его, останавливал кровь и запрещал таранить ребра при виде старого друга и соперника. А сердце таранило, разбивало этот блок так, что ребра потом больно болели от взрыва в районе груди. Петр старался улыбаться по-дружески, старался хлопать по плечу, старался не вздыхать, как ненормальный школьник. Старался касаться меньше, но это же Женя, он же тактильный со своими друзьями. Это же, мать его, Семененко. Это же его друг.       Петр помнит, как смотрел, что Женя катается. Это тоже был 2024 год. Он смотрел, а потом в интервью говорил, что на своих прокатах вспоминает именно его, именно Женю, именно.. Именно его красивые губы, веселую улыбку, которая озаряет лицо и поднимет щеки так, что у Семененко щурит глаза. Он вспоминает ямочку на подбородке, красивые волосы, блестящие на солнышке, рыжеватые, светлые глаза от света, которые в темноте казались каре-зелеными. Он вспоминает именно это.       Он вспоминает боль. Яркую, острую, позже тупую и ноющую. Помнит чемпионат России, помнит Красноярск, помнит баллы. И вспоминал бы до сих пор. А потом..       Он тогда здраво оценивал свои возможности. Он понимал, что назад пути нет, что лучше разрушить все сейчас, потому что.. А потому что «что»? Потому что «что», ему нечего терять? Ему нечего терять? Ему есть, что терять, ему можно потерять любой контакт, любую дружбу, общение, которое почти сошло на нет из-за самого же Гуменника, который убивал себя с каждым днем все больше и больше, позорно пряча влюблено-смиренные глаза.

***

      Это был апрель 2024 года. Конец его выдался холодным, Петя сам помнит, как лупил дождь по его капюшону серой куртки. И помнит тепло отцовского храма. Он знал, что сегодня там его не будет.       Петр зашел тогда в теплый, темный какой-то храм, как будто все краски мира были съедены, света было мало, по красивым окнам таранил дождь, с алтаря смотрели апостолы, а сверху, со внутренней стороны купола, смотрел внимательными глазами Иисус. А Петя смотрел куда-то вдаль, на алтарь, смотрел на редких прихожан, слышал тихие переговоры, и видел не господа Бога, не его вездесущую помощь, нужную, такую светлую и искреннюю, а видел чужую улыбку. Слышал тихий смех.       Гуменник подошел к церковной лавке, купил тоненькие свечки за пятнадцать рублей, поздоровался с женщиной, купил себе просворочку, так как он держал пост, ведь скоро Пасха. Пятого мая Пасха, Воскресение Христово, а он стоит здесь и слышит в ушах, в голове, в черепной коробке тихий смех, такой чистый и искренний, что сжимается сердце.       Просворку он тогда сунул в карман, сглотнул и пошел к иконе Николая Чудотворца. Его любимая икона. Хотя про иконы так говорить нельзя.       Огонь лизнул языками пламени темный, чуть обуглившийся фитиль, забирая тепло и свет от соседней свечки, обжег ее восковую часть, чтобы она чуть нагрелась и почернела. Гуменник поставил свечу, не отрывая взгляда от мелкого пламени, думая, что он сам в нем растворяется, превращается в кашу, в этот же воск, стекает на храмовую плитку и остается там засохшей оранжевой каплей.       Петр опустился на колени, чувствая, как трясутся его руки, как его пронимает дрожь. Он видел, как Дева Мария смотрит на него с сыном Божьим на руках, как нежно обнимает его, прижимает к себе, он чувствовал, как больные от постоянных тренировок колени ноют, какая жесткая плитка, как кружится его голова. Он оперся руками на нее, на холодную, такую знакомую с детства. Волосы скользнули по его лбу, когда он наклонился, почти макушкой касаясь пола, делая поклон. Первый. Второй. Третий.       Он был готов разбить себе голову, лишь бы все было хорошо.       В ушах стояла оглушительная тишина, смешиваемая с гулом. Колени неприятно хрустнули, когда Петя встал, отряхнул небрежным жестом штаны. Сглотнул, сжал губы и закрыл глаза. Постарался медленно вздохнуть, чтобы не умереть невзначай.       Права рука привычно сложила три пальца и потянулась ко лбу, который только что касался холодного пола, к животу, к правому плечу и к левому. Губы, беззвучно шепнувшие «Аминь», неспешные шаги прихожан, гул колотящегося сердца, — все смешалось в одно больше, светящееся надеждой «что-то».       Гуменник замешкался на секунду, а потом развернулся и вышел из храма, чувствуя, как нательный крест обжигает грудь. На улице все еще хлестал дождь.

***

      Он смотрел в его каре-зеленые, злые глаза. Он видел в них ненависть. Ненасытную, жадную, жалкую ненависть, которая поглощала Женю с каждой секундой, что Семененко смотрел на медаль на шее напротив. Первое место. По баллам Гуменник первый. Он — победитель. И он едет на эту Олимпиаду. А Женя не едет.       Петр мало помнит тогда и того, что орал ему друг. Мало помнит, потому что скатившаяся капелька пота по виску ощущалась, как кровь. Мало помнит, потому что сам потом открыл рот. Мало помнит, потому что сказал то, что держал в себе годами. И тогда Женя остолбенел.       Эти горькие слова о ненависти были смыты бессмысленным, больным признанием, таким остервенелым, убитыми, вымученным. Петр же не признался тогда, в апреле. Он не смог. Он не признался потом, не признался после. А сейчас.. — Зачем ты говоришь мне такие вещи, даже не зная того, что я тебя люблю?       И все. И..       Женя замер тогда. Все было как в замедленной съёмке. Он перестал орать, перестал брызгать слюной, зло сверкая глазами, он перестал смотреть так, как будто сейчас Гуменника убьет. Он замолчал. Распахнул свои веки, на них затрепетали ресницы, губы, мягкие, которые Петя так хотел всегда поцеловать, сейчас были приоткрыты, обкусаны до крови самим же Семененко, нервным, как обычно.       Непонимание. Шок. Осознание. Снова непонимание. — Мы не можем больше с тобой общаться, — хрипло проговорил Евгений, разворачиваясь и уходя.       Петр сам сжег мосты. Медаль давила и тянула к земле, к могильной, наверное. Было так плохо, как не было никогда. Почему же так больно?

***

      Теплый ветер трепал волосы. Илья стоял рядом и выжидающе смотрел на Петю, на своего Петю, которым он окрестил своим, проведя это крещение поцелуями, объятиями и любовью.       Он был похож на Женю. Так думал Гуменник, улыбаясь на его фотографии в инстаграме, а потом возвращался в реальность и видел перед собой свою первую любовь. Видел ненависть, соперничество, дружбу. Видел боль. Чувствовал боль. Хотел ли он это вспоминать? Нет. Рассказал ли он Илье?       А что он должен был рассказать? Что сначала тот был ему заменой? Что был интересом? А что тогда было на Олимпиаде? Он же сразу понял, что это не то, что было с Семененко, это все было не так..       Опять этот дурной вопрос на мурчащем русском: «А как ты в меня влюбился?». Опять этот вздох Гуменника, качание головой.       Он рассказал ему не все. Маленькую часть от того, что когда-то испытывал. Маленькую часть своего прошлого, своих обид и своей личной боли. Малинин слушал и молчал, чего обычно добиться от него невозможно. — И как ты понял, что в меня влюбился? — Как с Женей было, так и понял, — помолчав, ответил Петр, — только по-другому тут.       В этом «по-другому» заключались объятия, нежные, мягкие, как карамель, как нуга, поцелуи, со всей свойственной Илье любовью, страстью, во взглядах, в которых читалась неприкрытое обожание и привязанность.       — «Бог простит», — думал Петя, чувствуя, как Малинин обнимает его за шею и прижимается к ней губами, — «а я запомню. Бог простит..»       Гуменник давно простил. Простил за то, что в чужих глазах, которые сочились ядом и ненавистью последний год уж точно, он искал что-то такое, где наконец увидел в других.

И хорошо, что он смотрел в них также.