Там, где фиолетовые гиацинты цветут над маками

      Боль разлилась по телу. Удар пришёлся со стороны слишком внезапно, чтобы успеть увернуться. Цзян Чэн заметил выпад твари, когда та была впритык к нему. Лицо, обычно хмурое с едва сдерживаемым гневом, расслабилось от шока, глаза широко распахнулись, а из губ вырвался неосознанный вдох.        Цзян Чэн упал на землю, тяжело дыша. Вдали он слышал, как адепты занимаются оставшимися тварями, но сам не мог пошевелиться.        «Проклятье. Неужели ещё и яд?»        Когти впились сильно, на миг Цзян Чэну показалось, что те проломили его грудь. Вдали послышался чей-то крик, столь громкий, что он поморщился. Сил сопротивляться тьме не было; голос, что звал его так отчаянно стал отдаляться, и глаза всё норовили закрыться. Противиться не было ни сил, ни желания. И Цзян Чэн позволил себе отдаться мнимому покою, блаженно прикрыв глаза. Улыбнуться не хватило сил, но даже будь он способен в полной мере отразить все свои чувства ухмылкой, мысль об этом претила.       Отчаянного, переполненного болью возгласа, он уже не услышал.        …Цзян Чэн поморщился и попытался встать. И тут же застонал от боли. Ох!..        — …Не вставай, тебе сильно досталось. Ещё бы чуть-чуть, — до слуха донеслось чужое цыканье.        — Это что за «ещё бы чуть-чуть»? — Цзян Чэн таки сумел приоткрыть глаза. Голос нещадно хрипел, и он сглотнул. Потолок плыл, голова нещадно болела, но хуже всего было дышать. Лёгкие будто горели, а сердце стучало так, будто норовило выпрыгнуть из груди, и это вовсе не фигурально. Пытаясь отвлечься от боли, Цзян Чэн сказал: — Я что, слышал разочарование? А, Вэй Усянь?        — Тебе показалось, — буркнул в ответ юноша. Судя по голосу тот расположился в углу комнаты и вставать с обжитого местечка не планировал.        — Постыдился бы хоть, и помог мне подняться.        — Лекарь приказал строго-настрого постельный режим! — незамедлительно ответил Вэй Усянь, ничуть не отреагировал на стенания шиди.        — Ишь, каков наглец! — Цзян Чэн попытался встать вновь и снова зашипел от боли. — Да воды! Воды я хочу, балбес!        А вот эта просьба была немедленно приведена в действие, и уже через мяо в его руке оказался стакан с водой. Его попытку сжать стакан самостоятельно отбросили, но свою руку до конца он не отнял. Касание чужих пальцев старался не замечать, жадно глотая питьевую воду.        — Ха… — он выдохнул, допив всё, но этого было мало. — Дай ещё один.        И только допив второй, Цзян Чэн позволил себе облокотиться о спинку постели. Опускался медленно, стараясь не задеть рану.        — Что произошло? — наконец спросил он, найдя удобное положение. «Удобное» это не без доли сарказма и преувеличения. Спину покалывало, грудь болела, слабость в теле можно было заметить ещё по нетвёрдым рукам, что даже немного подрагивали, и, в конце концов, затруднительное дыхание. Наводило на определённые мысли.        Комната, наконец, перестала расплываться. Цзян Чэн даже успел прийти в себя, но не в «помнить происходящее». Очевидно, что его ранили не слабо, нет, правильнее, досталось ему сильно, и матушка, наверняка, разгневана не на шутку. Только вот её тут не было, зато был Вэй Усянь. Непривычно тихий. «Понурый» — самое подходящее слово.        — Так что случилось? — он снова задал вопрос. От взгляда не ушла чужая пробежавшая мурашками дрожь, но Вэй Усянь, кажется, наконец, собрался.        — Цзян Чэн, — он вдохнул, глубоко. — Ты идиот! Самый настоящий идиот! Да как ты мог сунуться в такое опасное место в одиночку? Что, если бы тебя не успели вытащить?        «Не успели вытащить? Откуда?»        — Что ты несёшь? — тот нахмурился. — Я контролировал ситуацию.        — Да видел я, как ты её контролировал! — Вэй Усянь, ничуть не заботясь, толкнул его в плечо, из-за чего Цзян Чэн мгновенно зашипел, простонав.        — Ты что творишь?! Больно же!        — Больно? Ах, ему больно, — картинно произнёс старший. — А мне не больно? Ты три дня провалялся в лихорадке, Мадам Юй высекла меня Цзыдянем за то, что недоглядел за тобой! — хоть Вэй Усянь и возмущался, и, наверняка, правда негодовал из-за боли в спине, его голос выражал другое: искреннюю заботу и едва схлынувшую панику из-за страха. Он вновь отошёл к своему местечку, но дуться не прекращал.        Цзян Чэн покачал головой, не без досады: даже мягкое движение отозвалось болью в затылке. Руки поднялись потрогать голову и коснулись повязки.        — Я что, головой ударился? — спросил он, опешив.        — Да, видимо дважды, — Вэй Усянь закатил глаза.        Цзян Чэн мысленно тоже. Не хотелось проверять, как отреагирует тело на такое незатейливое движение. На что Вэй Усянь так «обижен» гадать тоже не было сил: ни моральных, ни физических. Паршиво так, что аж мерзко от собственной слабости.        Выдохнув, Цзян Чэн постарался вдохнуть поглубже. Аккуратно. Грудная клетка адски болела, жгло так, будто он разодрал себе грудь в клочья. Нахмурившись, Цзян Чэн порывался развязать верхние одеяния, чтобы проверить, но был остановлен внезапным:        — Ты что делаешь?! — Вэй Усянь вмиг подскочил, оказавшись рядом слишком внезапно.        Глаза Цзян Чэна распахнулись, когда он понял, что между их лицами всего несколько цуней. Сердце резко подскочило, и Цзян Чэн уже было понадеялся, что сможет-таки умереть, а не стараться не краснеть, аки барышня, и стыдливо отводить взгляд. Вэй Усянь либо не заметил странной реакции, либо сделал вид, что не заметил, но внимания зацикливать не стал. Вместо этого сказал:        — Зачем тебе понадобилось раздеваться? Да ещё и больной рукой, — он аккуратно сжал чужую перебинтованную ладонь.        И только теперь Цзян Чэн заметил, что его левая рука была полностью в бинтах, а нос улавливал запах трав.        «И руку повредил, и голову?», — Цзян Чэн нахмурился, но, как бы не хотел, память будто ветром сдуло.        — Да пусти ты! — он резко вырывает ладошку, и тут же прикусывает щёку изнутри, чтобы позорно не взвыть от резкого трения, пронзившего кожу, подобно тысяче неаккуратно воткнутых игл.        Вэй Усянь смотрит странно. Закусывает губу, мнётся, отводит взгляд. И всё это уж сильно подозрительно. Да так, что собственная боль отходит на второй план. Как и всегда, когда дело касается Вэй Усяня.       — Вэй Усянь, — Цзян Чэн думает начать расспрос с того, что произошло, но теряется, когда слышит неожиданно виноватое:        — Извини меня.        Несколько мгновений уходят на то, чтобы отвести взгляд от зардевшихся ушей шисюна и сдавленно спросить:        — За что? — поражённый выдох.        И вся спесь спадает, возвращая такого привычного Вэй Усяня:        — Если бы я был с тобой, ничего бы не случилось! — заявляет он, сложив руки на груди. Губы бантиком, брови нахмурены, подборок к верху. Цзинь Цзысюаня что ли, копирует? В другой раз Цзян Чэн бы поддержал и пошутил в ответ, но сейчас мозг выдаёт нечто странное:        — Даже если бы ты был со мной, пострадал бы я, — на растерянный взгляд отвечает своим решительным. Чужие лепетания «откуда ты знаешь» и вовсе пропускает мимо ушей. А как отвечать, если и сам не понимает? Знает просто. Ох! А стоит представить вопли матушки, если бы они вместе там были и тварь ранила его в присутствии Вэй Усяня… Одним Цзыдянем паршивец бы не отделался. Тем паче и лучше, что Цзян Чэн там был один.        Погружение в мысли до добра не доводит, вот и опять удаётся застать его врасплох:        — Да что ты такое несёшь, Цзян Чэн! Ты ведь пошёл в ту несчастную пещеру и пострадал из-за того, что я тебя надоумил. Если бы я не поспорил с тобой… нет, даже если бы я просто пошёл с тобой, тогда бы этого всего не случилось.       — Чего? — не выдерживает, закатывает глаза, морщась. — На что мы спорили?        Вэй Усянь заметно мнётся.        — Эм… Мы поспорили на десять Багуа-зеркал.       — Десять? Зачем нам столько?        — Цзян Чэн… — Вэй Усянь заломил брови и сжал губы в тонкую полоску. Он выглядел так, будто сейчас натурально взвоет.        — Я в порядке, — раздражённо ответил Цзян Чэн. Рука ещё раз коснулась лба. Может, и вправду ударился сильно? — Что дальше?        — А дальше, ты пошёл в пещеру, — заметив, что тот не особо понимает о какой пещере речь, Усянь замахал руками и поспешно выдал: — Самая обычная в лесу. Про неё ещё легенды слагали, мол, там есть злые духи. Ну… справедливости ради, они там правда есть, только мы не знали какие. И вот, мы сцепились друг с другом, помнишь? — с надеждой в голосе. — Сцепились, и я из вредности сказал, что тебе слабо одолеть тех призраков, чтобы они не пугали жителей из прибрежной деревни.       — А я повёлся и сказал, что если смогу, то ты на свои деньги купишь Багуа-зеркал в каждый дом, — Цзян Чэн, наконец, вспомнил. Да, не слабо же его приложило, раз воспоминание было таким размытым. Детское, упрямое любопытство не заставило себя ждать: — И я справился?        — Справился, — нехотя ответил тот, — только, как видишь, не самым удачным образом.        «Ну, этого стоило ожидать».       — Да понял, я понял, хватит язвить, — Цзян Чэн цокнул, когда Вэй Усянь поспешил передразнить его. — Ах ты!..        Он поспешно кинулся вперёд, чтобы поймать паршивца и бок прострелило болью.        — Ай, — он дёрнулся, но поймал Вэй Усяня за руку. — Куда?        — За лекарем.        — Не надо.        — Что значит «не надо», Цзян Чэн? Ты очнулся и даже не помнишь, что было! А если там серьёзная травма головы?        Цзян Чэн нахмурился. В словах Вэй Усяня была (крупная) доля правды, но почему-то всё естество сопротивлялось этому, хотелось попереругиваться. Тем не менее, разумом он понимал, что шисюн прав, поэтому медленно разжал пальцы и отпустил чужое запястье. Покалывание на кончиках пальцев почти удалось проигнорировать.        А Вэй Усянь, получивший свободу, мигом рванул к двери и также быстро скрылся за ней, едва хлопком не зацепив край длинного хвоста. А было бы забавно.        Цзян Чэн откинулся назад, опустив веки. Голова не болела, совсем, а вот грудь продолжала гореть. Об этом стоило предупредить лекаря, а то мало ли.        У него было совсем немного времени с собой наедине. Дверь в комнату резко распахнулась, и на пороге стояла его матушка. Позади их семейный лекарь, а рядом Вэй Усянь переминался с ноги на ногу. Мадам Юй прошла впереди, окинув сына взглядом, под которым любой бы стушевался, и Цзян Чэн не был исключением, но старался не выдать внутренней тревоги. Он как мог поклонился ей полусидя, но и слова не успел вставить, как громом прозвучал «приговор»:        — Позорище, — начала женщина, — посмотрите на него! Наследник Ордена и вляпался в такую глупость, как пещера с призраками! А что люди скажут, ты подумал?!        Под криком матери, Цзян Чэн пристыжено опустил глаза вниз, вынуждено признавая её правоту. Лекарь, казалось, и вовсе не обращал внимание на причитания хозяйки Пристани Лотоса. Все доводы матушки были успешно приняты на свой лад. Впрочем, другого Цзян Чэн и не ждал. Смотреть на виноватого Вэй Усяня до скрежета зубов отвратительно. Нечего из себя строить паиньку — это раз! И Цзян Чэн тоже хорош, сам же полез — это два! Он сжимает кулаки, но внемлет каждому слову матушки: они царапают горло от невысказанных в ответ речей, разрывают душу и проникают глубоко в сердце, жаля.       Сквозь зубы, уловив короткую запинку матери, он выдавливает:        — В груди болит, — признаваться почему-то стыдно. Будто просит себя пожалеть.        — Давно болит? — переспрашивает лекарь.        — Как только очнулся, сразу почувствовал жжение, — ловит глазами возмущённый усяневский взгляд и молча смотрит в ответ. А чего гуйев балбес ожидает? Сам накинулся на него, даже слова вставить не дал. Да и не врач же он, с чего бы Цзян Чэну перед ним тогда распинаться о собственном самочувствии. А вот лекарь сейчас его осмотрит и скажет в чём дело.        — Господин Шу, Цзян Чэн должен поправиться до того, как отправиться в Облачные Глубины.        — Осталось две недели, госпожа.        Пожилой старик Шу их семейный лекарь, вот уже больше сорока лет он служит Ордену Юньмэн Цзян и знал предыдущего главу Цзян. Цзян Чэн понимает, что матушка просит почти невозможного. Раны на груди, как оказалось, нет. Царапина, конечно, есть, но слишком мала и незначительна, чтобы доставлять подобные неудобства, как желание разорвать себе грудную клетку и прекратить пытку.        Когда его оставляют наедине с собой, — ну, как оставляют, Вэй Усянь очень противился, так что его выволокли за шкирку из покоев, — Цзян Чэн облегчённо выдыхает. Что-то не вяжется, но уставший мозг не хочет задумываться, поэтому он мягко ложится на постель, стараясь не задеть ран, и засыпает. 

*** 

      Утро не приносит с собой ничего, кроме снующего туда-сюда Вэй Усяня. В самых отпетых сценариях такого кошмара не представить. Цзян Чэн без проблем встаёт рано, но это не значит, что с утра пораньше, ещё и на голодный желудок, он пребывает в хорошем расположении духа. Но Вэй Усянь приносит вкусный завтрак, щебечет о том и о сём, кажется, окончательно отпустивший ситуацию. Цзян Чэн слушает, где-то отвечает, закатывает глаза и хмыкает там, где считает нужным показать весь спектр эмоций.        — Обязательно садиться на постель? Места что ли мало? — ворчит он. — Ноги отдавишь.        Вэй Усянь выглядит донельзя довольным, и вопрос напрашивается сам по себе:        — Что? — и следом точно ждавший этого (наверняка, да) шисюн выдаёт очередную глупость. Ох, простите, никакая это не глупость. Разве может быть что-то, сказанное великим гением, быто глупостью? Уму непостижимо!        «И обязательно быть таким довольным?»       — И обязательно быть таким недовольным? — Вэй Усянь, садится впритык. Ещё чуть-чуть и залезет на Цзян Чэна.        — Ты что делаешь?! А ну слезь с меня!        — А вот и не слезу, — ставит руку на правое колено, фиксируя. — Ты весь день темнее тучи!        — Ещё только утро, — парирует Цзян Чэн.        — Вот именно, Чэн-Чэн, утро, а ты уже хмуришься так, что аж волосы дыбом. Я вообще-то пытаюсь тут тебя растормошить. Спасибо, что заметил.        — А тебя никто не просил разыгрывать из себя шута. Сам захотел.        — А я и не отрицаю, только, знаешь, хотелось бы видеть плоды своих стараний.        — Да ты даже не старался! Наговорил всякой чуши и непонятно какую реакцию ждёшь.        — Ауч! Бьёшь в самое сердечко, — Усянь картинно прикладывает руку к груди, да гаденько хихикает. Даже не скрывает, что специально.        — Языком пользуешься только чтобы ахинею нести?        — Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я уже понял, ты не в настроении. Охотиться на фазанов не сможем пойти.        — Причём здесь фазаны? — Цзян Чэн игнорирует тот факт, что он ранен и ему прописали постельный режим. Вэй Усянь, похоже, всех по себе и своей живучести меряет. А ещё вчера страшился, что с Цзян Чэном что-то случилось посерьёзнее!        — Ну, — протяжный вздох и взгляд а-ля «Цзян Чэн, разве ты не говоришь, что умный?». Цзян Чэн вообще-то не говорит. — Это поднимает настроение.        — В каком месте? — мрачно интересуется Цзян Чэн.        «Смотреть, как ты меня обходишь даже в такой мелочи, не очень, знаешь ли, способствует поднятию настроения». Это Цзян Чэн благополучно не говорит. Он вообще молчит и ждёт, когда Вэй Усянь, наконец, соизволит ответить. Тот вздыхает:        — Ты когда стреляешь всегда хмуришься так, пытаешься сосредоточиться и не зацикливаешь внимание на плохом. И потом улыбаешься, когда попадаешь!        «Я улыбаюсь, потому что не плакать же, что ты меня обыграл! Идиот…». Почему Вэй Усянь вообще смотрит на него, когда должен сломя голову бежать искать упавшего фазана, Цзян Чэн решает не спрашивать.        — В любом случае, мне сейчас нельзя. Рана откроется.        — О… — он удивляется. — Я забыл.        — Я заметил.        — Эй! А ну не закатывай глаза на каждое моё действие.        — Отстань, — Цзян Чэн отмахнулся. — Лучше скажи, ты уже слышал о том, какие строгие правила в Гусу? Не кривляйся! Ты знаешь сколько правил в Ордене Гусу Лань? Матушка шкуру с тебя спустит, если на тебя будут жаловаться.       — А-а-а! Ну Цзян Чэн, зачем ты напомнил! — Вэй Усянь застонал, помотав ногами.        — Ты ещё топни. Как маленький ребёнок ведёшь себя.        — А вот и топну!        — А ну не смей устраивать шум! — гаркнул он, но столкнувшись с прищуренным взглядом серых глаз опешил: — Что?        — Ты что, уже стал гусуланевцем? Я слышал у них нельзя шуметь. Цзян Чэн, не смей превращаться в скучного даосца!        — О, всемилостивые духи, — взмолился он. — Дайте мне сил. Во-первых, не смей оскорблять уважаемых даосов. Понял или нет? Кивни, Вэй Усянь. — скептически наблюдая за тем, как тот послушно кивает, Цзян Чэн продолжает: — Во-вторых, будешь громко шуметь, привлечёшь ненужное внимание. Матушка в курсе, что ты здесь бездельничаешь вместо утренней тренировки?        Вэй Усянь смешно округлил глаза, икнув.           — То-то же, — хмыкнул Ваньинь. — И в третьих, в Гусу прийдётся поехать. Испокон веков клан Гусу Лань считается почитаемым, а их учения помогут нам набраться мудрости.        — Это какой такой мудрости? — всё ещё стенал Вэй Усянь, но уже на полтона тише. — Я их как-то видел! Того, с козлиной бород… Ай! Ай-ай-яй! Цзян Чэн, ну хватит-хватит, перестань меня бить! За что?       — Придурок! Ты хотел назвать Старейшину Лань стариком с… — Вэй Усянь, отсев подальше от шиди, чтобы тот больше не мог дать ему подзатыльник, весело щебечет, перебивая:        — Я так и сказал! Старик с козлиной бородкой.        — Это Лань Цижэнь! Да ты хоть знаешь, что с тобой сделают, если хоть один взрослый услышит об этом?        — А как они услышат?        И удивляется так искренне, что Цзян Чэн подвисает. Смотрит в это лицо, где улыбка до ушей, огонёк в глазах искрит и завораживает.        — Цзян Чэн? — Вэй Усянь щёлкает пальцами перед его лицом. — Ты что, серьёзно сдашь меня? Не-е-е-т же? Цзян Чэн! Цзян Чэ-е-е-н!        — Да замолчи, придурок! Хватит орать.        — Ты чего взгляд отводишь? Цзян Чэн, а ну посмотри на своего шисюна.        — Отвали! — чужие руки хватают за лицо, и обладатель этих самых рук придвигается непозволительно близко. Тёплое дыхание касается щёк, носа, и… — Отвали я сказал.        — Сначала скажи, что не собираешься меня сдавать, — Вэй Усянь не отодвигается ни на цунь. Наоборот, придвигается ближе. Ещё чуть-чуть и они…        Спасительный крик раздаётся за дверью как раз в тот момент, когда Цзян Чэн почти попрощался с силой воли, сглотнув.        — Вэй Ин!        — …Мадам Юй, — серые глаза в панике бегают туда-сюда.        — Теперь-то отпустишь? — бровь скептически приподнимается. — Думаешь, матушка не поймёт, где ты прячешься? — Цзян Чэн хмыкает.        — Ну уж нет! Быть мне избитым Цзыдянем, но пока не скажешь, что не сдашь меня, то никуда я не…        — Не сдам, — перебивает Цзян Чэн. — Беги уже. — и сам касается чужих рук. Держит на миг дольше необходимого, прежде чем оторвать их от лица. Вэй Усянь напротив замирает, даже открывает рот, чтобы что-то сказать.        «Вот же неугомонный». Улыбка сама рисуется на лице, и Цзян Чэн спешит скрыть её.        — Я её отвлеку, давай в окно.        — Угу, — Вэй Усянь кивает и рывком бросается прочь.        Не проходит и нескольких мгновений, как дверь распахивается. Цзян Чэн показательно хмурится и старается быть отрешённым.        — Я знаю, что он был здесь, — говорит она, заходя в комнату. Дверь закрывается. Цзян Чэн не спорит. Какой смысл отрицать очевидное? Матушка не глупа, да и открытое окно, из которого дует приятный свежий воздух, говорит само за себя.        Цзян Чэн поворачивает голову в сторону окна. Его покои расположены с видом на внутренний сад, так что звуки переругивания уставших адептов или простых рабочих, продающих свой товар, не слышны. Тем не менее, он отчётливо может это представить.        — Чему ты улыбаешься?        Он вздрагивает, оборачиваясь.        — Ты — будущий глава Ордена Юньмэн Цзян! Неужели ты не понимаешь, что позволяя подобное безрассудное поведение своему подчинённому даёшь слабину? Кто будет уважать главу, который не может надлежащим образом проконтролировать своих людей?! Что скажут люди! Посмотри, что говорят о твоём отце! Хочешь так же?        — Матушка, благодарю за беспокойство. Но Вэй Усянь ещё не стал моим подчинённым.       — Всё потому что твой отец тянет! — женщина фыркает, и садится на стул в нескольких цунях от сына. — Он всё медлит от того, что не уверен, что это то, чего хочет этот паршивец Вэй Ин. А ты? Понимаешь, что это значит? Ты уже привязался к нему! Если не связать его оковами, что будет, когда он попросит свободы?        — Матушка… — Ваньинь прикусывает щёку изнутри. «Она права», — бьётся на периферии сознание. Эта неясная мысль отравляет, становится пусто, а затем он корчится. — Ах…        — Что случилось? — мигом меняется та.        Цзян Чэн молча переживает приступ жжения, о чём спешно говорит, чтобы успокоить матушку. И лишь спустя несколько мгновений, когда становится легче дышать, он говорит:        — В моём подчинении достаточно людей, разве не так? — смотрит в глаза, надеясь увидеть там отблеск своей правоты. Беспочвенные сомнения не покидают никогда, приходят самой страшной мыслью в ночи: что, если отец правда не хочет видеть его потому что он не понимает девиза Юньмэн Цзяня? Вдруг и правда размышляет о том, чтобы сделать главой Вэй Усяня? От того и не обозначает статус старшего ученика, не потому что ждёт, когда тот захочет покинуть клан, как и его отец, а потому что ждёт от него великого. И когда видит медленный кивок, выдыхает. — Я не хочу ещё одного.        — Цзян Чэн!        Слова — это не про него. Слова, чувства — это вообще, наверное, какой-то отдельный урок, которому надо учиться. И учитель там должен быть такой, как Вэй Усянь — говорливый, смеющийся и разбрасывающийся словами, как семенами лотоса — в разные стороны и чтоб наверняка, а куда там слово-семечко приземлилось, это одним небожителям известно. Вэй Усянь бы точно лучшим был по этому предмету. А Цзян Чэн… тут он бы и вторым не смог держаться даже на чистом упрямстве.        У матушки взгляд сердитый, недовольный, пальцы крутят на пальце Цзыдянь. Слава небожителям, тот не искрится. Приходится сглотнуть, собрать волю в кулак и состроить, наверное, самый жалкий вид. Хотя другого и быть не может, если он собираешься сказать чушь, что вертится на языке и оскверняет его нечистую душу.       — У меня будет достаточно подчинённых, а раз так, то я бы хотел иметь хоть одного друга, который бы не боялся сказать мне, где я не прав, — быстро проговаривает он, будто ему стыдно. — За Гусу матушке и отцу нечего волноваться, я буду присматривать за Вэй Усянем. Он не опозорит честь клана. — и не волнует, что должно быть наоборот; что это он наследник и молодой господин — в их случае есть только ворчливый Цзян Чэн и неугомонный Вэй Усянь, и первому суждено отгораживать второго от неприятностей, на которые его непоседливая задница натыкается везде и всюду.        Матушка заблуждается, когда думает, что он совсем не думал об этом. Но выводы, которые он сделал, отбрасывая чувства, были именно таковы. Его будут знать, как главу клана Юньмэн Цзян. У него будут в подчинении тысячи людей. И чтобы не остаться одному на этой непростой дороге, ему нужен друг, с которым он сможет разделить кувшин вина и поговорить без масок. И если Вэй Усянь захочет однажды покинуть Орден и стать бродячим заклинателем, как его родители, Цзян Чэн не будет перечить. Лучше живой и невредимый, наведывающийся в старый дом, чем скованный по рукам и ногам обязательством и долгом. Поэтому, как бы сильно Цзян Чэн не хотел оставить Вэй Усяня подле себя, он ни за что не попросит об этом вслух. С дурня станется брякнуть согласие и потом чувствовать вину за то, что передумал или обстоятельства поменялись.        — Как твои раны? Всё ещё болит в груди, как я вижу.        С губ срывается вздох облегчения. Он благодарен матушке за то, что она сама перевела тему.        — Ерунда, не стоит излишнего внимания, — нарочито буднично отвечает. Не признавать же, что болит так, будто его раздирает что-то изнутри. — Я иду на поправку.        — Хорошо, — она кивает. — Нельзя пропускать тренировки, иначе будешь отставать.        — Я понимаю.        — Я зайду вечером, — и с этими словами покидает комнату сына.        Цзян Чэн кивает. От безделья оглядывает комнату, где царит полный порядок. Ни пылинки лишней нет. Цзян Чэн сам любит перебираться, особенно в моменты маниакальной жажды чистоты. Помнится, когда в детстве они делили одну на двоих комнату с Вэй Усянем, такой порядок мог ему только сниться. Этот бестолочь умудрялся разбрасывать вещи, которые, казалось бы, никого не трогали, никому не мешали, лежали себе преспокойно. Но тут пришло чудо с улыбкой до ушей и назвало свой хаос «творческим порядком». Да-да, не беспорядком, а порядком, именно так, ещё и кончик носа почесав. Смутился? Хотя это вряд ли, этому такое невиданно. Куча хлама, исписанных листов, мятой заляпанной тушью одежды и даже любимая красная лента могли валяться в любом уголке комнаты. Сохранить видимость чистоты даже на своей половине не удавалось, потому что Вэй Усянь, в целом, плохо дружил с понятием личного пространства. Для того его и вовсе не существовало. Приходилось перед приходом матушки наскоро прибираться, хотя бы создавать видимость того, что в комнате живут два юных господина, а не какие-нибудь грязнули с улицы.         Теперь Цзян Чэн жил один и всё было в порядке. За исключением того, что немного скучно, и грустно, и разве что капельку одиноко без щеботливого Вэй Усяня. Вечно он сотрясает воздух попусту, а Цзян Чэн ведь привык быть в тишине. Теперь вот, разучился. И кто ответственность брать будет?        В груди заворочалось то самое — не боль, непонятно откуда взявшаяся, а… Да, впрочем, какая разница?        От безделья в голову одна ерунда лезет.        «Лучше помедитировать».

*** 

      — Осторожнее, идиот! С меня только сняли повязки.        — Ой, да ла-а-дно тебе! — брызги воды тут же летят в сторону Цзян Чэна и он ворчит.        Вэй Усянь невозможный. Он как начнёт что-то говорить, то выть хочется. И от стыда, и от бушующего внутри веселья вперемешку с негодованием, и от теплоты. Ну потому что людей вокруг куча: приятные, весёлые, лёгкие на подъём. Шиди так и тянутся к Вэй Усяню, почти в рот заглядывают, не припряталось ли там чего особенного. А Вэй Усянь будто и не видит. Нет, обнимает, конечно, и их, шутки шутит, дурачится, но… Неизменно поворачивается к Цзян Чэну и… о, духи, что это за взгляд такой, гуев?        Ну вот как Цзян Чэн должен реагировать? В этом огромном скоплении людей Вэй Усянь бросает взгляд в его сторону. Да тут волей-неволей чувствуешь расползающуюся внутри теплоту. Цзян Чэн до скрежета зубов начинает ненавидеть это обманчивое чувство значимости.        — Ну-у, Цзян Чэ-е-е-н, — канючит тот. — Ну, иди к нам!        — Не хочу. Ты и так меня забрызгал.        — Цзян Чэн! Ну всё. — Вэй Усянь показательно нахмурился, из-за чего кругом стал доносится нескрываемый хохот шиди. — Если ты сейчас не спустишься с причала в озеро, то я лично затащу тебя к нам. И тогда ты точно промокнешь с ног до головы, — и щурится так хитро, что названный по инерции хмурится, подозревая неладное. — Ты же не хочешь намочить волосы, да?        Все знали, как трепетно молодой господин Цзян ухаживает за своими волосами. За глаза никто, конечно, не смел шептаться, но про себя, наверняка, почти каждый хоть раз думал «аки дева». В отличие от многих юношей, Цзян Чэн просто любил, когда те приятные на ощупь — гладкие и шёлковые. Собирал волосы в удобный пучёк, чтобы не мешались днём и не путались, как у того же Вэй Усяня. Вэй Усянь, правда, ничего не делал со своей копной, но те почти не распадались! Он мог не расчёсывать их целый день, бегать ловить фазанов, тренироваться, а наскоро завязанный с утра хвост даже не расплетался. Жуткая несправедливость даже здесь.        Делать нечего.        — Только не смей меня топить, — предупреждает он, показательно громко вздыхая. — Я серьёзно, Вэй Усянь.        Хитринка всё ещё плещется в глазах напротив, но тот, на удивлении, со всей присущей серьёзностью кивает:        — Я понял, Цзян Чэн. Не буду.        Цзян Чэн чуть ли не кричит «это не из-за раны, а из-за волос!», но вовремя прикусывает себе язык. Скажет так и точно будет посмешищем.        Вода приятно обволакивала ноги, из груди вырвался облегчённый вздох. Прохладно. Хорошо. Вэй Ус..       «Вэй Усянь!..»        — Т-ты чего так близко?! А ну отойди от меня! — он запнулся, выгнувшись назад. Вэй Усянь напротив шумно дышал, взглядом вперился в его лицо и молчал.        — Шисюн, — послышалось позади со смехом. — Молодой господин так свалится.        И правда. Если Цзян Чэн наклонится ещё немного назад, то точно упадёт. Вэй Усянь вопреки замечанию, наседать не перестал.        «Да что с ним? — Цзян Чэн сглотнул и с ужасом заметил, как чужой взгляд метнулся к его шее, проследив за движением. — Никогда раньше ведь так себя не вёл! Мозги что ли на солнце припекло?»       — Вэй Усянь? — а тот облизнулся, глядя прямо на его…       Ох… В солнышке кольнуло так, что впору и оплеуху себе дать, чтобы отпустило наконец. И надо бы уже поднять пробившую дрожью руку и отодвинуть лицо болвана.        «Что он хочет сделать на виду у всех?..»       — В-вэй Усянь? — голос осип, и сердце, кажется, барабанит по ушам.        — Цзян… — и взгляд сразу на губы, что распахиваются как-то слишком медленно и до теплоты внизу горячо. — Чэн.        Он сглатывает и не в силах сказать вслух сипит жалкое «что?». Вэй Усянь молчит, молчит так, что все звуки и люди на фоне исчезают, остаётся только оглушительно бьющееся сердце и абсурдная мысль, что его сейчас поце…        Брызги воды приводят в чувство. Ну, как. От растерянности Цзян Чэн таки падает, пребольно плюхнувшись на задницу.        — Ух!.. — невольно вырывается из приоткрытого рта. Голова сразу поднимается вверх, щуриться не приходится — Вэй Усянь стоит над ним, закрывает собой ослепительное солнце и выглядит таким странно поражённым, что Цзян Чэн снова застывает.        Тёплый ветер треплет чужой хвост, легонько раздувает. Цзян Чэн сидя в воде не может разглядеть хохочущих шиди сзади, но ему и не нужно. Всё внимание на Вэй Усяня, который продолжает пялиться на него. Уже и адепты сзади зашевелились, обсуждая их странное поведение.        — Чё замер? — нарочно грубо. — Руку не хочешь подать? — касаться сейчас Вэй Усяня точно не самая лучшая его идея, но хочется до зуда под кожей. Да и оболтуса надо в чувства привести.       — А? — и рожа такая глупая, что Цзян Чэн кривится машинально, закатывая глаза. Грудь ноет. Приходится самому схватится за чужую ладонь, ох! От соприкосновения будто разряд молнии по телу прошёлся. Судя по лицу не у него одного.        «Ну точно, мозги надул… или расплавил».        Солнце было в самом разгаре, напекало ещё как. Вот адепты и сбегали на озеро охладиться после изнурительных тренировок. Цзян Чэн рывком поднялся, перекинув вес тела на чужую руку. Не ошибся. Вэй Усянь мигом в себя пришёл, не дав ему пошатнутся и снова упасть. А стоило подняться, Цзян Чэн тут же выпустил чужую руку из крепкой хватки, ненарочно проведя кончиками пальцем по центру ладони и сразу отошёл от него на несколько шагов.        Вэй Усянь, к его огромному желанию стукнуть придурка, ещё с мяо стоял, вперившись взглядом в свою ладонь. И глазами захлопал, как последний дурак.        — Я пошёл.        — А? — кажется, опомнился. Цзян Чэн цокнул. — Ты куда, Цзян Чэн? Ты ведь только пришёл!        — Из-за тебя я весь мокрый и одежда липнет, не хочу простыть, — и ушёл, не оборачиваясь.        — Какое простыть… — растерянно пробормотал Вэй Ин. — Мы же с детства не болели, как золотое ядро сформировали.        — Ой, да ладно тебе, шисюн, — рука опустилась на его плечо. — Молодой господин просто не хочет заниматься такими глупостями, ему и некогда. Я прав, ребята?        — Ага! — в один голос подтвердили другие. И Вэй Ину ничего не оставалось, кроме как медленно кивнуть, всё ещё смотря в след ушедшему Цзян Чэну. 

***

      До отбытия в Гусу остались считанные дни. И Цзян Чэну уже хотелось найти тысячу и одну причину, чтобы оставить Вэй Усяня в Пристани Лотоса. С ним что-то… происходило. И вот сейчас, Цзян Чэн обошёл добрую половину Пристани, пока не нашёл засранца под мостом с несколькими бутылями вина.        «Да что с тобой, Вэй Усянь?», — вопреки желанию озвучить эту самую мысль, с языка не сорвалось ни слова. Обречённо вздохнув, Цзян Чэн, как настоящий старец, сетовал на судьбу. Подгадила же, а. Он специально не скрывал своего присутствия. Не то чтобы ждал, что Вэй Усянь испугается или ринется убегать от него, но кто ж его знает. Чего только не вытворял за последние полторы недели.        «Я же беспокоюсь, придурок», — и тоже смолчит. Только намеренно громко шагнёт, чтобы ещё и наглядно, так сказать, известить о своём присутствии. Вэй Усянь сбегать не стал, даже не повернулся в его сторону.        «Ну и гуй с тобой».        Но руки сами тянутся к одному из кувшинов и крутят тот в руках. Спросить не спросить?        — И что за повод? — спросить.        С тех пор, как они выросли — ну, это преувеличение конечно, какое там выросли, особенно вон тот сидящий рядом, пара цуней в росте ещё никого взрослым не делала, — Вэй Усянь полюбил вино. И то, с каким усердием он глотал его, задиристо смеясь, почти пугало. Часом в пьяницы подался? Но неутешительную новость пришлось быстро опровергнуть. Пить в одиночку он не любил. С неприкрытым удовольствием пил с кем-то, но сам — увольте. И чего, спрашивается, тогда сейчас вытворяет? Всегда же звал Цзян Чэна с собой.        Мгновения тянулись неприлично долго. Закат был красив, солнце отливало в воде, лучики грели, обрамляя лицо. Сам Цзян Чэн поморщился, а вот на идиота смотрел безотрывно. Солнечный свет так красиво падал на лицо, играя бликами, будто и правда само солнце своими лучиками ласкало красивого юношу. И Цзян Чэн залюбовался, едва не приоткрыв рот. А когда опомнился, то почти влепил себе затрещину. Вот же дурость! Милуется мужиком, ещё и красивым в мыслях называет. Хотя… Вэй Усянь правда был красивым. Не то чтобы Цзян Чэн разбирался в красоте, он скорее сугубо мог сказать, кто лицом удался, а кто нет, но поставить двух красавцев или красавиц вместе — и первых не отличит, а вторых не захочет обижать, не сумев выбрать. Поставить Вэй Усяня с кем угодно — и Цзян Чэн, без сомнения, скажет, что он красивее. Наверное, его шисюн вообще самый красивый на свете.        Он уже и забыл, что спрашивал, пока не услышал ответ:        — Цзян Чэн, а я…        Названный встрепенулся, насторожившись. Ну же, ну! Договаривай, Вэй Усянь. А тот будто настрого издевался и молчал. И когда этот балабол стал таким избирательным в словах?        «Да что случилось?..», — с тревогой неописуемой, что приходится щеку изнутри прикусить. А то Вэй Усянь как раз собирается с духом.       — Я думаю, что со мной что-то не так.        Хмуриться у него выходит уже само. Кажется, въелось. Ну, да, конечно, великий Вэй Усянь и что-то не так. Та ко хочется глаза закатить.        — Я просто… Я никогда так себя не чувствовал, — и взгляд затравленный такой, что приходиться зажмуриться, чтоб не видеть. Не чувствовал он! Что, у гения что-то не вышло с первого раза? — Ты когда-нибудь думал о том, что… — и умолкает, потом качает головой, как-то сломано посмеявшись. — Забей. Извини, что не позвал. Просто… в кои-то веки я со своими нескончаемыми идеями совершенно не вижу выхода.        Гуй бы побрал этих гениев. Цзян Чэн вот, к сведению одного придурка, не гений и говорить на их языке пока не научился.        «Я ничего не понял». Приходится досадно выдохнуть, сжать кулак и отпить из кувшина. Вино приятно обжигает горло, а запах забивается в ноздри, щекоча.        — Если.. кха-кха-кха… Да не стучи ты по спине! — зыркнул так, что тот отпрянул мигом.        — Ой, извини, — глупая улыбка, шальной взгляд. Ну, хотя бы не плачет. Цзян Чэн-то боялся, что будет.        И момент испорчен.        — Так что ты хотел сказать?        Не смотри так. Не надо. У тебя ведь глаза блестят не из-за меня, а из-за бликов солнца и пары бутыль вина. Но сердцу-то плевать, понимаешь? Твой образ уже на подкорке сознания у меня отпечатался.        — Ты собираешься решать свою проблему?        — Ну… эм-м, — улыбка немного трескается, — не знаю пока. Не придумал.        — Бездействие — это тоже действие, Вэй Усянь. Так что если ничего с этим не сделаешь и продолжишь убегать, то считай уже сделал.        — …О, эм, — он почесал рукой голову, отвернувшись к солнцу. — Закат такой красивый, да? — ну что за дурень, а. Хоть бы улыбнулся, раз так нравится. А то совсем как-то не по себе.        — Да, красивый, — на выдохе.        Тишина затянулась ещё на четверть шичэня. Они пили молча, а когда остался всего один кувшин — передавали из рук в руки, касаясь губами в разных местах.        — Я подумаю… ну, что можно сделать.        Цзян Чэн кивает.        — Я как-то читал, что перед тем, как с человеком случится что-то великое, всё начнёт рушиться.        — Думаешь, это про меня? — хихикает.        — А у нас тут так много гениев на квадратный ли? — хмык и обязательно лёгкий толчок.        — А вдруг это о тебе? — Вэй Усянь пихнул его в бок, улыбнувшись.        — Обо мне? — может вино ударило в голову, а может поддался моменту, но изо рта вылетела несусветная глупость: — «Получить всё и всё потерять в одно мгновение».       — А? Это ты кого сейчас процитировал?        — Не важно.        — Что значит не важно? А ну не отмахивайся от меня, Цзян Чэн.        — Руки! Эй! Вэй Усянь, гуль тебя побери! Упадём же!..       Цзян Чэн валится на траву, не удержав равновесие. А этот как ждал, сразу садится сверху, поёрзав.        — Да встань же ты! — и звучит так истерично испуганно.        — Что получить, а что потерять? — Вэй Усянь преисполнившись силой — а может это Цзян Чэн свою растерял, опьянев, — хватает оба запястья, прижимая к земле. Нависает сверху и смотрит пристально, что Цзян Чэн правда пугается, что глазами всё выдаст.        — Собаки! — резко выкрикивает он.        Взгляд напротив проясняется, дымка спадает.        — Собаки? — Вэй Усянь кривится, видимо, вспомнив не самые приятные впечатления о них. Но быстро берёт себя в руки. — Причём здесь собаки?        — Сначала отпусти и слезь с меня.        Цзян Чэн ещё с несколько мяо наблюдает за тем, как тот колеблется, но в конечном итоге разжимает хватку на запястьях и слезает, усевшись рядом. Рывком Цзян Чэн садится и громко выдыхает. На пронзительный взгляд реагировать отказывается. К сегодняшнему дню его нервная система точно стала сбоить больше нужного и если так продолжится, то так и крышей поедет.        — Так что там с собаками? — услужливо напоминает Вэй Усянь. Хмурый взгляд, приказывающий ему заткнуться, он полностью игнорирует. Только улыбается гаденько.        — Отец подарил мне собак, — медленно начинает Цзян Чэн, всё ещё пытаясь отдышаться от какого-то внутреннего потрясения. Чего он так испугался спрашивается? — И когда привёл тебя забрал их.         — А… — разочарование такое, что дрожью пробирает. Возникает потребность договорить, чтобы не засесть окончательно в этом расшатанном состоянии.       — Тебе ведь достаточно просто не видеть их.        — Ну да, — Вэй Усянь кивает. — О… Я, кажется, понял. Дядя Цзян ведь всех собак приказал увести из Пристани.        — Да. А мог просто в псарню отдать.        Вэй Усянь, как и ожидалось, молчит. Но теперь это молчание ощущается легче, и Цзян Чэн, наконец, втягивает воздух в себя и выдыхает.        — Пойдём, почти полностью стемнело. — встаёт первым и уходит, не глядя.        Вэй Усянь, как и ожидалось, догоняет его и, к счастью-негодованию, Цзян Чэна закидывает свою руку ему на плечо. В груди перестаёт болеть.        — Цзян Чэн, а, Цзян Чэн, — ну ни минуты покоя. Глаза уже сами закатываются. — Цзян Чэ-эн.        — Ну что, что?        — Давай никогда друг друга не терять?        Гуль тебя… Цзян Чэн точно завороженный тормозит, едва не клюнув носом в землю. Только рука на плече спасает от наклона. Воздуха становится так мало. Поворачивается медленно, а там… его личная погибель — глаза серьёзные, искры, конечно, есть, но ни капли лжи или шутки; смотрят так пристально, вышибают последний воздух из лёгких.        Он, должно быть, выглядит безумно смешно: приоткрывшийся от шока рот, распахнувшиеся глаза, брови точно поползли вверх. И Вэй Усянь — будто мало ему! —  продолжает:        — Ну, знаешь, я подумал… — он неловко чешет нос, кажется, зардевшись. Вэй Усянь-то?! — Расстаться мы всегда успеем.        «Что?..»       — Ой, нет-нет, Цзян Чэн, — поспешно замахал руками Вэй Усянь. — Я не то имел в виду. Расстаться люди всегда успевают, а вот оставаться друг с другом нет! Вот! Фу-ух.        Цзян Чэн не ответил. Не гений ведь, вот и слов ответных совсем не нашлось. Только в груди по новой жечь стало, знакомо-мучительно. Глаза неприятно защипало, и он поспешно моргнул несколько раз, не боясь выглядеть глупо. Куда уж больше?        Горло саднило от желания… сказать что-то такое же проникновенное. Может, тогда придурок перестанет такими словами бросаться, не предупредив? А с другой стороны, как он должен был предупредить? Сказать: «Цзян Чэн, я сейчас скажу откровенную чушь, которая выковырнет все твои душевные раны. А, ну, ещё сердце будет биться так громко, что ты всерьёз забеспокоишься нет ли у тебя проблем со здоровьем; ну или понадеешься, что они есть у меня — со слухом, и я не слышу, как громко оно бьётся».        Цзян Чэн, хочется напомнить и себе, и другим — хотя другие никогда не упускают момента ему напомнить, так что и не забывают, — не гений. И искусным мастерством слова не владеет. Может, когда-нибудь. Может, нет. Наверное, поэтому Вэй Усянь пугается и паникует. Конечно, поэтому. Не потому что с левого глаза всё-таки потекла предательская слеза.        — Цзян Чэн, — а голос-то такой ласковый. Вот теперь боится сказать что-то не то, губы бесконтрольно шевелятся, воздух глотают, а руки не знают за что схватиться: за плечи Цзян Чэна, за лицо Цзян Чэна, за талию Цзян Чэна. Поэтому наверное лапают всего и сразу. — Цзян Чэн, что не так? Т-ты не хочешь? Ты скажи, только не плачь, м?        «Ты ещё в колени мне кланяться начни».       — Хочешь? — с полной готовностью. Неужели Цзян Чэн вслух это сказал?       — Не смей! — сам его хватает и держит крепко-крепко. Вдох. Выдох. Цзян Чэн резко притягивает чужое туловище, вцепившись в его плечи, голову роняет на плечо и стоит, про себя молясь, чтобы сердце уже перестало тарабанить так громко. Иначе Вэй Усянь точно услышит. Но тот, кажется, и сам замер и не знает, как быть. Только спустя какое-то время поднимает руки и кладёт их на чужую спину, поглаживая.        «Приятно…»       — Прости, я дурак.        «Понял наконец? А прежде чем чушь всякую городить, не мог подумать? Мне-то что теперь делать? И так душа нараспашку почти. Дай мне хоть немного сохранить достоинство».        Вслух получается другое:        — Ты не… болтай меньше, придурок.        — То есть не дурак, — хихикает, — а придурок?       Цзян Чэн согласно мычит, а чужой смех становится громче. Темнота сгустилась окончательно, укрывая землю мягким бархатным покрывалом ночи. Отражение луны дрожало на лёгкой ряби, словно кто-то рассыпал по тёмной глади тысячи крошечных осколков серебра.       — Так красиво. — улыбка в голосе уже не бесит.        — Тебе всё красиво.        Цзян Чэн чувствует касание ладошки на макушке. Приходится прикусить язык, чтобы не брякнуть своё цзянчэновское «меч воина и макушку мужчины нельзя касаться без позволения».        Вэй Усянь, который и ждал и боялся услышать заветной фразы, так и продолжил гладить его по голове, с лёгкой улыбкой на губах.        — Ладно, ты прав, Цзян Чэн, уже поздно, давай…        — Если бы мне осталось жить сутки, я бы без сомнения провёл их с тобой.        «Всю смелость потратил. Попробуй только заржать, точно гулям скормлю».        Опасливо поднимает голову и… духи.        Может быть, он всё же немного гений.        — Хэй, — всё ещё смешно? — Мадам Юй, когда увидит наши зарёванные рожи, точно добавит сверху по парочке подзатыльников.        — Наверняка, — большим пальцем Цзян Чэн стирает слезу с чужой щеки.        Приятная тишина обволакивает их, а лунный свет так удачно падает на чужое лицо, что сил нет никаких. И в груди снова не болит.        — Ещё немного. Давай постоим так ещё немного, — Вэй Усянь перехватил его руку, осторожно притулил ладонь к своей щеке и, прикрыв глаза, коснулся губами её середины. — Чуть-чуть и пойдём, ага?        — Ага… 

*** 

      — Вещи все собрал? — Цзян Чэн стоит, оперевшись на стену и сложив руки на груди. Скептический взгляд оглядывает чужую комнату, выискивая какую-то, возможно, забытую шисюном вещь.        — Да собрал-собрал, — тот поднимается с корточек, простонав. — Ух, ноги так болят. — а на вопросительный взгляд отвечает: — Мадам Юй с утра взбучку устроила, что в комнате бардак.       — Заставила убраться? — Цзян Чэн хмыкнул. С утра он не слышал криков ни матери, ни Вэй Усяня — значит, преувеличивает и напрашивается на жалость.        — Хуже, — загадочная пауза, чтобы дождаться пока Цзян Чэн не выгнет бровь вопросительно. — Ну, Цзян Чэн! Когда я так говорю так, нужно поинтересоваться и закидать меня вопросами! — Вэй Усянь возмутился, надув губы.        — Ещё чего? Что ещё вам, господин потребуется?        — Ещё мне, пожалуйста, хоть на денёк не ворчливого друга, — с радостью подхватывает он.        — Пф-ф, дорого будет стоить.        — Да? Ну так я в состоянии заплатить.        — По вашей лукавой улыбочке и не скажешь. Небось, надурить меня хотите? — Цзян Чэн еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос.        — Ничуть, — у Вэй Усяня, впрочем, ситуация не лучше. — Вы знаете, мой друг знатный господин. Я у него деньжат позаимствую, он не будет против.        — Своих тебе что ли мало? — тут же выходит из образа Ваньинь, насупившись. То, что он наследник Ордена не делает его первым богачом в Поднебесной. Карманных у него, конечно, немного больше, но злоупотреблять не хочется.        — Жадина, — легко хмыкает тот, ничуть не обидевшись. А когда «жадина» закатывает глаза, неприкрыто хихикает и уже в следующий момент напевает мотив весёлой уличной песенки.        — Отправление уже завтра. Перепроверь всё-таки, вдруг что забыл, — глазами он оглядывает комнату, игнорируя скачущего туда-сюда Усяня.        — Ты сам-то вещи собрал? Целый шичэнь торчишь у меня в комнате. Вот забудешь потом что-то, не жалуйся.        — Ты меня с собой спутал? — Цзян Чэн отходит от стены, выпрямившись. — Свои вещи я, к твоему сведению, собрал ещё несколько дней назад. Я же не ты, чтобы всё на последний момент оставлять.        — Ой-ой-ой, — глаза закатил точно копируя, а потом фыркнул. — Пошли к шицзе?        — Сестра занята.        — Чем это?        — А тебе зачем? Чего прицепился к сестре? — он цокает. — Помогает шимэй с вышивкой.        — А что за повод?        Все знали, что дева Цзян прекрасно вышивает. Но обычно та не бралась никого учить, будучи слишком скромной. Цзян Чэн и Вэй Усянь множество раз доказывали девушке, что она не просто талантлива, а трудолюбива, ведь прекрасно помнят её первые работы — хоть те и были прекрасны, зачастую девушка слишком часто кололась и делала совершенно не тот узор, который планировала. Сейчас ничего подобного не происходит, так что это действительно её заслуга, достигнутая упорным трудом.        — Кажется, ей понравился кто-то. Я не стал расспрашивать.        Цзян Чэну было неловко спрашивать сестру о чём-то таком. Да и он сильно сомневается, что та шимэй обрадовалась бы, если бы узнала, что молодой господин Цзян интересуется кто ей нравится. Дело даже не в том, что его могут неправильно понять. Дело в том, что чувства это всегда болезненная тема. Цзян Чэн бы не хотел, чтобы о его чувствах знали и беседы вели.       — Сейчас только час Обезьяны. Сходим куда-нибудь? Не хочу тухнуть дома.        — И куда, например? Фазанов ловить не пойду, даже не проси.        У Вэй Усяня после этой фразы моментально рот закрывается, фыркнув напоследок. Цзян Чэн даже не берёт это во внимание. Недавний инцидент под мостом они не обсуждали. И с горечью пришлось признать, что оба захмелели и поддались влиянию момента. Вэй Усяню, как выяснилось, тоже есть о чём переживать. А значит, оба чувствовали себя одинокими. Бывает.       — К озеру? — предлагает Усянь, встав напротив.        «И куда так близко?». А сзади, к сожалению, стена. Отступать некуда. Из чистого упрямства Цзян Чэн не сдвинулся ни на цунь. Если бы мог, то и глаза бы закрыл. Ему слишком хотелось смотреть на Вэй Усяня.        — Там полно адептов, — покачал головой он.        Вэй Усянь промычал согласие, и, слава духам, умолк хотя бы на какое-то время. Было забавно наблюдать за тем, как у него меняется выражение лица, пока он усиленно думает.        — Давай просто на Пристани посидим? — предложил, в конце концов, Цзян Чэн.        — Там же тоже много людей. Или тебе лень далеко идти? Ну, тогда пошли, — широкая улыбка это обязательно, куда же без неё.        — Пошли. 

***

      Цзян Чэн сжал кулаки, не скрывая злости. Каждый удар по чужой спине, каждый усяневский вскрик поднимал внутри неописуемую ярость и желание осадить их всех. Эти Лани!.. Да, Вэй Усянь нарушил несчастное правило, но зачем же так много палкой бить?! Ещё и Лань Ванцзи! Не постеснялся же рассказать всё, хотя его тоже наказывают. Что там с Лань Ванцзи Ваньиню плевать, но вот Вэй Усянь…       Он подхватывает его, помогая идти и почти сразу приказывает сесть на его спину. На него смотреть больно. Даже матушка никогда так не била, она вообще «нежно» гладила его Цзыдянем, если сравнить. А может и сравнивать нечего. Матушка никогда не вкладывала силы в свои удары, это Вэй Усянь чересчур нежный и не терпящий боли.        Цзян Чэн своего негодования не скрывает, его даже не остужает чужой порыв… Он вздрагивает, когда чувствует дыхание на шее и следом лёгкое касание носа и губ. Это злит только сильнее. Этот придурок! Его избили, пусть и не совсем незаслуженно, а он тут недоволен тем, что Цзян Чэн злится? Вот чего стоило Лань Ванцзи промолчать?        — Не сердись, — тихо-тихо произносит тот.        Рядом идёт Не Хуайсан, который за своим лепетанием, к счастью, не видит истинного положения дел. Поцелуи продолжают сыпаться на шею, но он стойко терпит, сжимая губы в тонкую полоску. Терпение не лопается, даже когда чувствует прикосновение языка. Вэй Усянь на спине начинает немного ёрзать и дышит всё громче.        — Цзян Чэн, — полушёпотом-полустоном.        В другой ситуации он бы его осадил и потребовал ответов. Сейчас — пусть делает, что хочет. Стоит признать, что гнев немного поутих и в груди жечь перестало.        Но стоит столкнуться с Первым Нефритом и выслушать его, и он снова загорается, как огненный талисман.        А потом… потом Цзян Чэн даже не понимает, что происходит. Дни сливаются в какое-то месиво, из чувств где преобладает сплошной гнев и ревность. Ревность разливается в нём, плещется из стороны в сторону, как вино в бочке, стоит ему увидеть, как Вэй Усянь воркует с Лань Ванцзи. Благо, второго это бесит и это хоть немного успокаивает. Ничего в этом такого нет, Вэй Усянь всегда так — флиртует без разбора. Но зачем со Вторым Нефритом?! Хочется пофлиртовать, мог бы и с ним!        Цзян Чэна не успокаивает даже то, что здесь в Гусу они делят одну комнату. Разбросанные вещи, так напоминающие о прошлом, ничуть не доставляют удовольствия собирать их, пока создатель творческого порядка ошивается в библиотеке под пристальным надзором.        — Может, ты перестанешь так доставать Лань Ванцзи? — язык — враг его.        — М-м? А что такого-то? — тот удивляется и смотрит с таким непониманием, что хочется вцепиться в него и растормошить. Чтобы понял наконец! Чтобы перестал так! И с ним, и с Лань Ванцзи! — Это же забавно, ты видел, как он реагирует?       На какой-то миг за вспышкой ревности ему кажется, что Вэй Усянь сам не рад и просто убеждает себя в том, что надо именно так. Но это быстро проходит, когда тот говорит очередную несусветную чушь.       Цзян Чэн сжимает зубы, сжимает кулаки, сжимает веки. Вот бы и уши закрыть.        — Делай, как хочешь, — и прежде чем отвернуться, ловит виноватый взгляд. Какого гуя?!        Когда Вэй Усянь, ничуть не успокоившись после первого наказания, зовёт его пойти за вином, он соглашается. В этот раз если поймают и ему достанется. Но Цзян Чэну плевать. Лишь бы придурок один не ходил и неизвестно какие «Лань Чжани» потом его встретят с распростёртыми объятьями. Тот ничем не показывал ни своей заинтересованности, ни своего дружелюбия. Но Цзян Чэн на подкорке сознания чувствовал соперника. Ну глупо же! Какой соперник? Вэй Усянь даже не думает о нём в таком ключе.        Вэй Усянь вообще не думает, поэтому этой ночью они не возвращаются. Пьют на улице почти в тишине, если не считать редких усяневских комментариев о том да о сём.        — Ты злишься на меня? — он спросил тогда, когда Цзян Чэн был меньше всего готов. Вино идёт в нос и он кашляет, хватаясь другой рукой за ворох одежд около груди. Наконец, справляясь с внезапным приступом кашля и стыда, он отвечает:        — С чего бы?        — Но я же вижу. Ты злишься, — констатирует факт. Значит, даже не думает, что Цзян Чэна тревожит что-то другое. Это бесит. Когда это Цзян Чэн стал таким очевидным? Или всё дело в том, что тот слишком хорошо его знает и уже умеет читать? А тогда он знает и о… — Это из-за Лань Чжаня?        «Нет! Лань Ванцзи здесь не при чём. Это из-за тебя, Вэй Усянь». Цзян Чэн жмурится несколько раз, делая пару глубоких вдохов и выдохов.        — А что, если так? — плевать. Пусть. Пусть знает, пусть смеётся, пусть уже хоть что-то скажет и обратит своё внимание на него! Так хочется домой… туда, где взгляд неугомонного Вэй Усяня всегда был обращён на него, и он не познал уксуса.        — Цзян Чэн, — тот выдыхает и наконец поворачивается в его сторону. Цзян Чэн мгновенно чувствует как тонет. Да что за взгляд у паршивца такой?! — Ты ещё помнишь о чём я говорил?        Цзян Чэн не пьян, точно не от вина, пусть и крепкого. Но сейчас он не совсем понимает, о чём речь, а когда Вэй Усянь напоминает, то… Очевидно, Цзян Чэн делает самую большую глупость в его жизни. Притягивает Вэй Усяня к себе, одной рукой держит за шею, вторую мягко положил на щёку, проводит костяшками пальцев по лицу, и целует. И откуда только смелости набрался?        Чужие губы приятные, мягкие. Так отличаются от цзянчэновских обветренных. Он целует и… духи. Вэй Усянь не отталкивает, отвечает также остервенело, хватается за его плечи, двигается ещё ближе, что они сталкиваются носами. И целует рвано, порывисто. Цзян Чэн задыхается в нём. Вэй Усянь словно хочет слиться с ним так же сильно, как и сам Цзян Чэн. И никаких сил отстраниться. Поэтому они сплетаются языками, тихо постанывают в губы друг друга и громко дышат. Цзян Чэн уверен, что слышит стук усяневского сердца. Его, наверное, стучит ещё громче.       А потом происходит то, из-за чего Цзян Чэн никогда не целовал Вэй Усяня. Шисюн избегает его. Прячется в библиотеке с Лань Ванцзи, приходит в комнату далеко за полночь, и плевать тот хотел, что в Облачных Глубинах комендантский час.        Цзян Чэн может не делать вид, что спит. Но Вэй Усянь проскальзывает в комнату только когда уверен, что Ваньинь спит.        — Давай поговорим, — он перехватывает его до того, как тот успеет сбежать в библиотеку к Лань Ванцзи.        — Ой, я бы с удовольствием, но сейчас тороплюсь.        — Ничего не случится, если ты опоздаешь.        — Как это не случится? — возмущается тот. — Лань Чжань такой страшный в гневе, ты просто не знаешь!        — Хватит. — он сжимает его руку сильнее. — Хватит говорить о Лань Ванцзи. Давай поговорим о нас.        Паникующий взгляд мечется по его лицу. Струсит или не струсит? Струсит или не…        — Давай в другой раз, м? — струсит.        Последний раз сжав запястье, Цзян Чэн отпускает его и отходит в сторону, сложив руки на груди. Вэй Усянь мигом испаряется из поля зрения, будто и не чувствовал хмурый, прожигающий взгляд спиной. «Потом» не наступает. Придурок шляется где попало допоздна, рискуя попасться часовым; игнорирует его на занятиях; сбегает к Лань Ванцзи. А когда они собираются, то с ними обязательно Хуайсан. И чужой болтливый рот говорит только о Лань Ванцзи. Спотыкается, когда натыкается на недобрый зырк Цзян Чэна, но не тушуется, а наоборот говорит будто специально громче.        Ну какого гуя?!        Ветер от движений Хуайсана, пока он машет своим веером, будто не доходит до него. Цзян Чэн задыхается. Давит в себе всё: и уксус, и раздражение, и тоску, и боль в груди.        Которая становится сильнее, когда до слуха долетает:        —…смущался! Ха-ха-ха, я бы посмотрел, как Лань Чжань себя удовлетворяет!        «Что?..»       Наверное, он выглядит слишком потрясённым, потому что Хуайсан спешно поясняет о чём они говорят вот уже какое-то время, на которое Цзян Чэн выпал.        — Вэй-сюн рассказал, что как-то нарисовал Ванцзи-сюна и тот раскраснелся от злости. А когда Вэй-сюн подложил ему парочку весенних картинок, то он был вне себя от ярости, заткнув Вэй-сюна специальным заклинанием Гусу Лань.        «Заткнул?.. И тот стерпел? Весенние картинки? Нарисовал..?»       Его взгляда Вэй Усянь избегает. Отворачивается и даже начинает свистеть.       — Это была просто шутка, Цзян-сюн, — торопливо добавляет Не Хуайсан.        На несколько дней Цзян Чэн выпадает из реальности. Зачем тогда всё это? Если ему нравится Лань Ванцзи, зачем целовал его? Почему не оттолкнул, не ударил? Почему кормит обещаниями поговорить и смотрит иногда, как побитый щенок?! Это не Ваньинь его избегает! Он вообще не убегает, руку протяни и он рядом! Только Вэй Усянь либо забыл, либо не хочет вспоминать.       А потом он видит, как Лань Ванцзи мимолётно улыбается и показательно строго зовёт «Вэй Ин». По личному имени.        Грудь сдавливает, воздуха по-настоящему не хватает. В тот вечер он ложится спать раньше, чем любой гусуланевец. Закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. Вэй Усяня в комнате, конечно же, нет.        Спустя несколько дней, Вэй Усянь бьёт наследника Ланьлин Цзинь. До него, конечно, долетают слухи и о том, что Цзинь Цзысюань оскорбил и его. И даже дословно: «любит тебя больше, чем собственного сына!».        «И в чём же Цзинь Цзысюань был неправ? Или ты правда ударил его только из-за сестры?».        В тот вечер он в последний раз пытается поговорить с шисюном. Но когда находит его, то столбенеет.        Ну как он скажет? Что он скажет? Не это ли: «мне так мерзко от себя, я так ревную, я гуй твою за ногу, тебя себе хочу! Так хочу, ты бы знал, гуев ты Вэй Усянь! Ну поему?! Почему я тебе не нужен?!». И обязательно расплачется, как последний неудачник.        Почему Лань Ванцзи? Цзян Чэн от обиды губу кусает, а когда не помогает, тянет руку ко рту и прикусывает костяшки до крови, заглушая болезненный рёв.        Почему не он?! Чем Цзян Чэн хуже?! Он же и на дружбу был согласен! Да разве же он лез к нему? Разве так сильно было заметно, что он чувствует что-то помимо положенного? Или в этом и заключается проблема? Нет, точно нет. Если бы Цзян Чэн унижался, как побитый щенок, Вэй Усянь только бы с жалостью смотрел. Не этого взгляда он жаждет, не этого.        Он срывает на бег. Бежит-бежит-бежит. Ему чудится, как в далеке кто-то зовёт «Вэй Ин!». И смех рвётся наружу. А он не смел. Цзян Чэн так и не смог найти в себе сил назвать Вэй Усяня детским именем, тем, что для самых близких. Соблюдал правила. Разве не делал тоже, что и Лань Ванцзи?! Ведь соблюдал это гуево правило — Вэй Усянь старше всего на пять дней, но он обязан звать его вежливо и никак иначе. Будь он чуть смелее, то смог бы? Смог бы сказать и самому полюбившееся «Вэй Ин»?        А есть ли смысл теперь гадать? Вэй Усянь только и делает, что ошивается около Второго Нефрита.        Жалкие капли слёз катятся по уродливым щекам. Конечно! Наверное это, да? Лань Ванцзи ведь второй в списке молодых господ, а он пятый! Ха! Вот же глупость. А Цзян Чэн ещё спрашивает почему не он. А что сам Цзян Чэн из себя представляет? Вон — брови нахмуренные, морщины и заломы под глазами, губы сжаты в тонкую полоску, взгляд прожигающий насквозь, щёки впалые, строгий пучёк, совершенно не по возрасту, голос резкий, грубый, всегда с осуждением. Конечно, не красавец. Куда ему до идеального Второго Нефрита? У того длинные, красивые волосы, идеальная осанка, на лице вовсе не безразличие, а присущее мудрому человеку спокойствие, и одежды отнюдь не траурные, — Вэй Усянь, наверное, уже и забыл, что так их назвал, — а цвета неба. И в заклинательстве тот лучше. И мечом владеет превосходно, и Гуцинем — играет аки небожитель, Цзян Чэн уже слышал.        И всё равно!.. Да, он хуже, да, он завидует, ужасно! Да ему мерзко от того, какой он жалкий в своей попытке найти в себе хоть что-то, что смогло бы противостоять идеальному Лань Ванцзи. Но он так искренен в своих чувствах… которые, как он и думал, нахрен никому не нужны. Вэй Усяню это не надо, а Цзян Чэн просто жалкое ничтожество. Надумал себе невесть чего, теперь ещё и тонет в жалости к себе. Может ещё побежит к мамочке за юбку спрячется? До чего же омерзительно.       Завтра Вэй Усяня заберёт отец.        «Почти год. — почти воет он. — У меня есть почти год, чтобы разлюбить тебя, Вэй… Усянь».        Грудь так жжёт. Цзян Чэн морщится. Надо собраться, пока его не начали искать. Пожалел себя и хватит, нечего вопли мерзостные разводить. Говорят, первая любовь всегда самая болезненная и отпустить её получается не всегда. И в голову, как назло, лезут все общие картинки. Какой-то странный поток!.. Цзян Чэн прислоняется к дереву, не на шутку пугаясь.        «А это что?.. Почему я тут выгляжу… старше?».        Он видит Лань Ванцзи — идеальный, сдержанный. А за его спиной видит… человека в чёрном. Тот неловко мнётся, на Цзян Чэна не смотрит. Но Цзян Чэн откуда-то знает, там во взгляде только вина. Да сдалась она ему!        «Ну подойди… поговори со мной… дай хотя бы мне сказать. Ну посмотри… посмотри на меня хоть раз. Не отворачивайся ты!.. Нам ведь не обязательно становиться совсем чужими… можно ведь и здороваться, когда случайно видимся. Так почему?!.. Я ведь тебя звал. А-Лин не мог не передать. Так почему, гуев Вэй Усянь?!..»       Голова нещадно трещит, а жжение не прекращается. Грудь будто разрывает на части! Глаза широко распахнуты, вдохнуть не получается, а оно всё мелькает — беспощадно быстро. Будто жизнь перед глазами проносится.       — В-вэй… — хрип застревает в горле. Что это? Что происходит?! Цзян Чэн рукой хватается за дерево, но ноги не держат, оседает, больно царапая спину. Ханьфу, наверное, порвалось. Бегающий туда-сюда взгляд цепляется за рану в области груди. — О… — поражённый выдох срывается с губ.        И боль прекращается, как по щелчку. Наконец-то.        …«Я скучал, матушка».