Эффект бабочки

╔════━ⵈ⊰❀❀✿◊✿❀❀⊱ⵈ━════╗

Напрасен наших ласк тоскующий порыв: То бедная любовь пытается бесплодно Слить две души в одну, тела в объятьях слив.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Просыпаться ему не хотелось. Да и «просыпаться» — не то слово. Сознание возвращалось толчками, как ржавый насос, который забыли во дворе ещё в прошлом веке, а теперь дёргают за рукоять — он всхлипывает, плюётся, но воду не даёт. Череп изнутри был облеплен чем-то холодным и студенистым, и в этой мутной толще беспомощно дёргали лапками обрывки вчерашнего. Мыслями это назвать язык не поворачивался.       Он разлепил веки. Глаза не желали работать. Сквозь радужную муть проступало окно — где-то высоко, почти под потолком, неестественно далёкое. Оттуда лился свет. Густой, стоячий. Он падал не на лицо — он вдавливал это самое лицо в пол. Он отодрал голову от пола — медленно, будто отклеивал пластырь от незажившей раны, — и мир качнулся, поплыл, утратил стыки и сочленения. Стены встали не под теми углами. Потолок накренился, как палуба. Мир перекроился за ночь. Кто-то — Бог, случай или та сволочь, что наливает, не глядя на градус, — снова сыграл над ним шутку, и шутка вышла скверная. Летнее солнце обещало день, полный покоя, безмятежности, стрекота цикад за пыльным стеклом, но вместо этого пригвоздило его к половицам, как бабочку булавкой, и не отпускало. Он лежал посреди ландшафта достойного кисти Дали, сотканного из шершавых, плетеных волокон багрового цвета, каждое из которых, будучи толщиной с добрый корабельный канат, вздымалось вверх, переплетаясь с соседними в бесконечном узоре, образуя под его нагим телом жесткую, колючую подстилку.

Снова.

Осознав всю чудовищность своего положения, Ал предпринял попытку пошевелиться, но тут же обнаружил, что накрыт чем-то тяжелым, белым, словно парусом рухнувшей шхуны. Это была его собственная рубашка, в которой он имел неосторожность лишиться чувств; теперь же, когда его тело уменьшилось до размеров жалкой садовой фигурки, эта одежда, превратилась в нагромождение жесткой ткани, чьи складки возвышались вокруг него неприступными дюнами. Аластор, путаясь в лабиринтах рукавов, вынужден был выползти наружу, на открытое пространство ковра, совершенно нагой, дрожащий от холода и собственной беспомощности; сквозняк, который в его нормальном состоянии был бы легким, невесомым, превратился в ледяной ветер, гуляющий по полу как по бескрайней тундре, кусающий его босые ступни. Он стоял, обхватив себя руками за плечи, маленький, смехотворно уязвимый человечек, и смотрел на свой дом, чувствуя, как голова кружится от этой искаженной ко всем чертям перспективы. Но страшнее всего было то осознание, которое накрыло его с головой: он вновь искал взглядом Люци, ставши таким же потерянным, и теперь не было никого, кто мог бы услышать его голос, даже если бы мужчина сорвал связки в крике. — Великолепно, — прошелестел он, прозвучав тонким, жалким писком, который тут же утонул в густом ворсе ковра, не достигнув даже ближайшей ножки кресла. — Просто... ахуенно. Аластор ступил босой ногой на ковёр — и дёрнулся. Ворс впился в пятку сотней крохотных игл, и он замер, по-детски скривив губы, оглядывая горизонт. Пусто. Только тканевые хребты и ущелья. Одежда лежала где-то в отдалении. Собственные брюки разлеглись поперёк комнаты, как горный кряж на излёте дня. До них — идти и идти, то оступаясь в мягкие складки, то карабкаясь через пуговичные отроги. Носки затерялись в штанинах. Пиджак висел на спинке стула, и стул уходил ввысь, в зыбкое белое небо потолка — верхушки не разглядеть, только смутная тень там, где смыкаются облака. Платок остался наверху. В кармане. Он перевёл дыхание. Гордость — то единственное, что уцелело, — съёжилась до горошины, но жила. Толкалась под рёбрами. Не давала осесть на пол и заскулить в голос. Стыла дрожь вдоль позвоночника. Он знал, до чего жалок сейчас — маленькое тело, мелкая моль посреди безжалостного пространства, — и запретил себе об этом думать. Просто переставил ногу. Потом вторую. Пошёл прочь от наваленной одежды, шаг за шагом, вслушиваясь, как тяжело и неровно бьётся сердце.       В голове колотилось одно: Люци. Где он? Сидит в какой-нибудь щели, привычный к масштабу, и глядит на него — или… Или то, что случилось вчера, тот рвущийся узел внутри, от которого сердце Ала споткнулось и замерло на долгий, страшный миг, — не было простым расставанием. — Лю-ю-юц! — позвал он. — Лу-у-у! Если это шутка, то она затянулась! Очень сильно затянулась! Выходи! Но тишина так и стояла; дом словно затаил дыхание, наблюдая за мучениями своего хозяина с хладнокровным любопытством. Добравшись наконец до границы ковра, Аластор остановился, словно достигший края ойкумены. Чувствуя, как сквозняк, (явно свидетельствующий о плохо проделанной работе им ранее) струящийся из дальней прихожей, безжалостно обжигает его голую спину, и как дрожь сотрясает его тельце, Ал заставил себя на мгновение закрыть глаза и, опираясь рукой о шершавый край ковра, вызвать в памяти хоть какой-то образ, способный стать его путеводной звездой. И такой образ таки пришел — яркий, теплый и до одурения отчетливый.       Кухня. Ему нужно на кухню! На дубовый стол, залитый мягким утренним светом. Тот самый, на котором, рядом с нетронутой тарелкой, на которой остывал и черствел сиротливый блинчик, возвышалась аккуратная стопка крошечных вещей на подаренном туалетном столике. Вещи фея! Бинго! — Стол... — прошептал он, и его тонкий голос, преобразился слабой, но все же решимостью. Оставаться в тени означало замёрзнуть. Замёрзнуть — свихнуться. Он вдохнул, набрал воздуха сколько мог, и пошёл. Он обхватил плечи руками, втянул голову, как идущий против ветра, и двинулся через гостиную. Раньше этот путь отнимал три, может, четыре секунды небрежного шага. Теперь — паломничество сквозь континент. Каждый метр брался с боем, с потом, с дрожью в коленях. Но хуже всего — не расстояние. Хуже всего — пол. Тот самый дубовый пол, который он натирал до зеркала. Которым гордился, честное слово, гордился. Драил с маниакальным упорством, гонял метлу, тёр воском, пока доски не начинали отдавать в ответ его собственное лицо. А теперь, с высоты спичечного коробка, он видел правду. Никакого зеркала не было. Была серая пустошь. Мёртвое плато из пыли, уходящее к горизонту. Холмы сора. Барханы из волокон. И волос — длинный, извилистый, как дохлая змея, — лежал поперёк дороги. Аластор перешагнул. Брезгливо, высоко задирая ногу, чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение на самого себя: все его усилия, вся его хваленая аккуратность оказались фикцией, самообманом великана, который просто не способен разглядеть грязь у себя под ногами. — Варварство... — просипел он, чувствуя, как к ступням прилипает какая-то липкая, зернистая дрянь. — Я живу в свинарнике. Но мысли о гигиене, сколь бы мучительны они ни были для его эстетического чувства, вскоре отступили перед куда более насущной проблемой, которая с каждым шагом, приближающим его к заветной цели, вставала перед ним во весь свой исполинский рост. Кухня была близко; он видел, как меняется свет, и вместе с этим светом приходило и осознание всей безнадежности его плана.       Стол. У Люцифера то были крылья. У Люцифера была магия. У Аластора не было ничего, кроме замерзшего тела, уязвленной гордости и острого, холодного ума, который сейчас лихорадочно перебирал варианты, один безумнее другого, пытаясь найти способ победить гравитацию и взобраться на этот проклятый, дубовый Олимп. Приведя свое дыхание, сбивчивое и поверхностное, в некое подобие ритма, парень приблизился к подножию стола, задрав голову так, что хрустнули шейные позвонки. Первая попытка оказалась жалкой и унизительной: он, словно древесная лягушка, попытался обхватить ножку стола руками и ногами, надеясь на силу трения, но лак, которым он сам с таким усердием натирал мебель, предательски скользил под кожей, и лилипут, не преодолев и дюйма, с глухим, костяным стуком съехал вниз, ободрав колени. — Великолепно, — прошипел он сквозь зубы, отряхивая с бедер прилипшую пыль и глядя на невозмутимую деревянную колонну с ненавистью, достойной Сизифа. — Просто... триумф. Отвергнув идею лобового штурма как заведомо провальную, мужчина, лишь обострился от вызова, принялся изучать окрестности в поисках альтернативного маршрута. Его взгляд скользил по ландшафту кухни, отмечая детали: вот плинтус, образующий узкий карниз вдоль стены; вот розетка, зияющая темными отверстиями; а вот, чуть поодаль, стоит забытый им же табурет, чьи перекладины могли бы послужить отличной лестницей. Однако табурет, при всей его заманчивости, стоял слишком далеко от основного стола — пропасть между ними была непреодолимой для бескрылого существа. Но тут его внимание привлекло нечто иное: свисающий с края столешницы, подобно занавесу в театре, уголок льняной скатерти, которую он постелил специально для вчерашнего завтрака. Этот кусок ткани, украшенный вышивкой, не доходил до пола добрых полметра — расстояние, которое для Аластора-человека было бы шагом, а для Аластора-лиллипута — смертельным прыжком. Но под скатертью, прислоненный к стене и забытый в спешке утренних сборов, стоял длинный, узкий предмет, который в его нынешнем масштабе выглядел как осадная башня или штурмовая лестница. Это была швабра. Обычная, деревянная швабра с мохнатой насадкой, ручка которой, упираясь в пол под углом, касалась своим верхним концом края столешницы, создавая шаткий, но все же мост в небеса. Дерзкий и безумный план созрел в его голове мгновенно. Собрав волю в кулак и стараясь не думать о высоте, парень подошел к "лестнице". Первые метры дались ему с трудом: он карабкался по наклонной жерди, обхватив ее руками и ногами. Дерево царапало кожу живота и бедер, занозы впивались в ладони, но он, стиснув зубы, упрямо полз вверх, сантиметр за сантиметром, не позволяя себе смотреть вниз, где пол кухни превратился в далекую бездну. На полпути, когда руки начали предательски дрожать от напряжения, а дыхание срывалось на хрип, случилось непредвиденное: швабра, потревоженная его весом, вдруг качнулась и с противным, скрипучим звуком, от которого у него похолодело внутри, чуть съехала, изменив угол наклона. Ал замер, вцепившись в дерево мертвой хваткой. — Не смей... — прошептал он. — Только не сейчас. Выждав бесконечно долгую минуту, пока вибрация утихнет, он, собрав последние крохи сил, продолжил подъем. Теперь каждое движение было выверенным, осторожным, как у сапера; он подтягивал свое тело, чувствуя, как пот, смешанный с пылью, стекает по лбу, застилая глаза. И вот, наконец, его рука нащупала край столешницы. Холодный, твердый край земли обетованной. Выдохнув, он подтянулся на локтях, перевалился и, тяжело дыша, распластался на поверхности стола. Наконец, когда дрожь в руках унялась, его взгляд, полный благоговения и трепета, словно брошенный на священные реликвии, упал на стопку вещей. Это была одежда — та самая, которую он подготовил для своего маленького друга, и которая теперь, по иронии судьбы, должна была послужить ему самому. С замиранием сердца, Аластор протянул руку и взял верхнюю вещь — широкие панталоны на мягкой резинке. Однако, когда он, с трудом сохраняя равновесие на подгибающихся ногах, начал натягивать их на себя, реальность вновь напомнила о себе досадной деталью: то, что на миниатюрном Люцифере сидело бы как свободные бриджи до середины икры, на человеке, чьи пропорции даже в уменьшенном виде сохраняли природную долговязость, едва дотянуло до колен, плотно обтянув бедра. — Выгляжу как разорившийся цирковой атлет, — просипел он, одергивая штанины, но времени на эстетические стенания не было. Следующим в очереди был предмет его особой гордости — уютный домашний шлафрок. Тяжелая, ворсистая ткань легла на плечи Ала, но стоило ему сделать первый пробный шаг по столу, как он понял, что в таком виде он не сможет ни карабкаться, ни бежать, так что он принялся лихорадочно искать инженерное решение проблемы; схватил витой пояс, идущий в комплекте. Запахнул полы халата максимально глубоко, перекрывая их друг другом, а затем, вместо того чтобы просто подпоясаться на талии, пропустил шнур сложной петлей: перекинул его через плечи, скрестил на груди, подобно ремням портупеи, и, пропустив концы под мышками, туго затянул узел на спине, подбирая излишки ткани. Теперь шлафрок, укрощенный этим варварским, больше не напоминал вальяжный халат, но превратился в плотно сидящий, теплый камзол, надежно защищающий грудь и спину, не стесняющий движений рук и, что самое главное, не путающийся в ногах. Одетый и отогревшийся, Аластор почувствовал, как к нему возвращается часть его прежней уверенности. Он выпрямился, поправив воротник, и оглядел поверхность стола. — Что ж, — произнес он вслух. — Экипировка готова. Пора спускаться в преисподнюю. Завершив облачение в свой импровизированный рыцарский доспех, Ал, с досадой, обнаружил, что одна, весьма существенная деталь осталась без должного внимания: его ступни выглядели до неприличия уязвимыми и беззащитными. Перспектива спускаться в таком виде на пол снова, казалась не просто безрассудством, а изощренным способом самоубийства. Его взгляд, как у хищной птицы, высматривающей добычу в высокой траве, устремился через разделяющую пространство кухни бездну к соседнему «материку» — кухонной столешнице, где царил полный кавардак недавней готовки. Там, среди рассыпанной муки, и грязных мисок, возвышался объект, который сейчас выглядел ценнее сундука с золотом: плотная, темно-синяя картонная упаковка от плитки шоколада, и выглядывающий из нее, измятый лист фольги. Прищурившись, оценивая обстановку, мужчина заметил, что спинка одного из стульев, придвинутого к острову, стоит вплотную к краю столешницы, образуя шаткий, но все же возможный мост. Он начал свой опасный спуск: сначала скользнул по ножке стола до сиденья стула, затем, карабкаясь по вертикальным прутьям спинки, словно по шведской стенке, добрался до ее вершины и, судорожно вдохнув, совершил отчаянный прыжок через бездну, с глухим стуком приземлившись на столешницу. Оказавшись у цели, он не стал терять ни секунды и тут же принялся за работу, требующую усилий лесоруба; пришлось изрядно попотеть, прежде чем он вырвал из крышки упаковки два грубых, но прочных овала, по форме напоминающих подошвы, сделав их намеренно чуть шире собственной стопы — на манер снегоступов. Чтобы придать конструкции необходимую форму и избежать соскальзывания, он сделал на картоне дырочки по краям и загнул их вверх, сформировав неглубокие "лодочки". Затем настала очередь фольги. Мужчина сложил серебристый лист в несколько слоев, создавая мягкую, пружинящую стельку, и выстелил ею дно своих картонных башмаков, тщательно приминая по форме ноги. Оставшиеся куски он обернул вокруг своих лодыжек наподобие портянок, блестящей стороной внутрь. Теперь оставалось самое сложное — крепления. Обычная нить врезалась бы в тело, причиняя боль, поэтому Ал обратил внимание на саму обертку шоколада: внутри картонного футляра, помимо фольги, находился слой тонкой, но прочной вощеной бумаги. Надорвав бумагу на длинные, плоские ленты, он проделал в бортиках картонных подошв отверстия, и пропустил сквозь них «шнурки». Спустя четверть часа пыхтения на его ногах закрасовались конструкции, которые, быть может, и вызвали бы приступ смеха у парижского модельера, но здесь и сейчас, были верхом совершенства. Парень встал, топнул ногой, проверяя амортизацию, и удовлетворенно хмыкнул. — Не Лабутены, конечно, — хмыкнул он, оглядывая свои фиолетово-серебряные ступни. — Но для похода в Мордор вполне сгодится. Поправив перевязь халата, он подошел к краю столешницы, где ручки выдвижных ящиков образовывали крутую лестницу вниз. Взгляд вниз, в разверзшуюся под ногами пучину, вызвал у него приступ головокружения, точно такого же, как если бы он стоял на краю Гранд-Каньона без страховки. Прыгать с ручки на ручку было бы безумием, цирковым трюком, который с вероятностью в девяносто девять процентов закончился бы переломом шеи. Его взгляд, мечущийся по поверхности "плато" в поисках, наткнулся на груду ткани, лежащую возле плиты. Это был его собственный кухонный передник — тот самый, темно-синий, из грубого льна, который он небрежно сбросил с себя в порыве вдохновения, когда заканчивал сервировку стола для фея. Ал разработал план, подошел к массивной чугунной сковороде, в которой до сих пор лежала пара блинчиков и, упершись плечом в ее холодный, маслянистый бок, еле-как, с кряхтением, сдвинул ее на пару сантиметров ближе к краю — ровно настолько, чтобы чугунная ручка нависла над пропастью, но сама сковорода осталась надежным якорем. Затем схватил одну из завязок передника — толстую, плетеную тесьму, — и, используя все свои навыки вязания узлов (никакие), намертво примотал ее к основанию ручки. Проверив надежность сильным рывком, он подтащил остальную массу ткани к краю и, собрав ее в тяжелый ком, столкнул вниз. Лен с шумом развернулся, и синий водопад ткани, хлопая на сквозняке, устремился вниз, перекрывая собой фасады ящиков и достигая своим подолом ручки нижнего духового шкафа. — Путь свободен, — выдохнул Ал, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и, развернувшись спиной к бездне, начал свой спуск. Вцепившись в грубую ткань передника, он сползал вниз, упираясь ногами в складки ткани. Преодолев первый, самый длинный участок пути, Хартфелт достиг конца передника. Ткань заканчивалась, болтаясь в воздухе. Парень повис на руках, раскачиваясь на конце завязки как маятник. Наконец выбрав момент, когда амплитуда приблизила его к духовке, он разжал пальцы. Секунда полета показалась вечностью. С глухим шлепаньем, он приземлился на стальную трубку ручки, обхватив ее руками и ногами, как коала — эвкалипт так, что инерция едва не крутанула его вокруг оси. Уняв дрожь в коленях, он глянул вниз. Теперь до пола оставалось всего ничего — высота обычной ступеньки. — Самая легкая часть, — усмехнулся он, хотя сердце все еще колотилось где-то в горле. Он спрыгнул. Приземлившись на корточки, даже не потерял равновесия. Выпрямился и огляделся. Теперь, стоя у подножия кухонных тумб, которые уходили ввысь как небоскребы Нью-Йорка, он почувствовал себя настоящим путешественником, ступившим на неизведанную землю. Он глянул вниз. Не только грязь таилась в недрах половых щелочек. Хартфелт начал внимательно сканировать "ландшафт" под ногами в поисках чего-то, что могло бы послужить средством самообороны. И удача, словно извиняясь за предыдущие испытания, улыбнулась ему: в одной из глубоких щелей паркета, прямо у плинтуса, где дерево рассохлось от времени, блеснул металл. Аластор опустился на одно колено, не обращая внимания на шебуршание своих картонных доспехов, вгляделся. Там, зажатая между двумя плахами, словно Экскалибур в камне, покоилась потерянная, должно быть, еще при прошлой владелице дома, портновская булавка. Для человека это был бы мусор, опасный лишь тем, что на него можно наступить босой ногой. Для лилипута же это была идеальная шпага: длинная, тонкая игла из закаленной стали, увенчанная на конце не банальной пластиковой головкой, а крупной, перламутровой бусиной под жемчуг, которая теперь, в его масштабе, выглядела как роскошный эфес. — А вот и мой аргумент, — пробормотал он, протягивая руку к находке. Извлечение оружия потребовало усилий. Сталь за долгие годы успела "прикипеть" к дереву, удерживаемая слоями старого лака и пыли. Пришлось упереться ногой в край, обхватить скользкий стержень обеими руками и, кряхтя от натуги, рвануть его на себя. С сухим треском булавка поддалась, вырвавшись из плена, и Аластор, едва удержав равновесие, отшатнулся назад, сжимая в руках свой трофей. Оружие легло в ладонь как влитое. Мужчина сделал пару пробных выпадов, и заложил свой меч в «ножны». Теперь, у него за витым поясом шлафрока, подобно рапире мушкетера, висела эта стальная игла. Поправившись, он развернулся лицом к темному зеву дверного проема. — Люци, — произнес он. — Если ты еще «здесь»... я иду. И, стуча своими ботинками по гулкому паркету, маленький рыцарь печального образа двинулся вперед, навстречу сумеркам коридора. Однако быстро остановился, осознав, в какой идиотской ловушке оказался. Ведь именно он, движимый трогательной, но теперь кажущейся преступной заботой о благополучии своего маленького друга, превратил этот дом в герметичный бункер. В его памяти всплыли картины его безумств. Теперь эти меры предосторожности обернулись против него, превратив уютное жилище в тюрьму строгого режима, из которой не было выхода. Его взгляд, полный отчаянной надежды, метнулся вверх, к единственному известному ему пути на свободу — к той самой кухонной форточке, всегда остающейся приоткрытой. Но увиденное заставило его плечи поникнуть под тяжестью шлафрока: форточка, сияющая в вышине недосягаемым квадратом света, находилась на такой головокружительной высоте, что добраться до нее без крыльев или альпинистского снаряжения было так же реально, как допрыгнуть до Луны. — Великолепно, — отворачиваясь, прошипел он. — Думай, Хартфелт, думай, — бормотал, нервно теребя витой пояс и расхаживая взад-вперед. — Если нельзя выйти через верх, значит... значит, нужно идти вниз. Его зрачки наткнулись на темный зев двери, ведущей в подвал. Обычно эта дверь была плотно закрыта, но вчера, в суматохе поисков и последующих событий, он, кажется, не запер её на засов, оставив как есть. А там, в сырых и мрачных недрах, существовали вентиляционные отдушины, забранные ржавыми решетками окна, выходящие в пространство под домом, откуда можно было выбраться наружу, под веранду, и дальше — в сад. Это был путь не для слабонервных, но это был единственный путь. Проверил свою экипировку и, добравшись до порога, протиснулся внутрь, ободрав плечо о шершавое дерево. Так парень оказался на верхней площадке лестницы, ведущей вниз. Из подвала пахануло сыростью. Вдоль стены, параллельно ступеням, тянется толстый, витой кабель старой проводки, закрепленный скобами. Идеальная магистраль. Вцепившись в провод руками и ногами, он начал свой спуск, скользя вниз в темноту. Пыль, потревоженная его движением, взлетела облаком, забиваясь в нос и заставляя глаза слезиться, но он упрямо полз вперед, считая про себя ступени. Одна, две, три... десять. Наконец его ноги коснулись земляного пола. Единственным источником света служило тусклое, пыльное пятно вдалеке — то самое вентиляционное окно, которое выходило под веранду. Путь к нему преграждали горы старого хлама: сломанные стулья, стопки газет, ржавые велосипедные рамы и коробки с неизвестным содержимым. Аластор поправил перевязь, проверил, легко ли выходит из-за пояса его булавка-шпага, и двинулся вперед. Подвал жил своей жизнью. То здесь, то там раздавались шорохи — возможно, мыши, а может быть, просто оседал грунт. Паутина, свисала с балок гигантскими занавесями. Добравшись до нагромождения, он начал восхождение. Карабкался по шатким конструкциям, перепрыгивал через провалы между коробками, цеплялся за выступающие гвозди и углы. В какой-то момент его нога соскользнула, и он едва не рухнул вниз, в темную щель между стеной и старым комодом, но успел ухватиться за край ржавой трубы, ободрав ладони до крови. — Чертова полоса препятствий, — прохрипел он, подтягиваясь и с трудом закидывая тело на верхний ящик. — Если выберусь отсюда, зацементирую все к чертям. Наконец, он оказался на уровне окна. Решетка, закрывающая его, была старой, изъеденной коррозией; один из прутьев давно проржавел и отвалился, образовав лаз, достаточный для маленького человека. Он буквально ввалился в нишу окна, глотая ртом свежий воздух. Хартфелт оказался снаружи. Вернее сказать, почти. Протолкнувшись через дыру, Ал оказался в пространстве под верандой. Над головой, сквозь щели в дощатом настиле, пробивались лучики дневного света. Мужчина огляделся, ориентируясь. Живой гул ада был где-то впереди, за решетчатой обшивкой. Он двинулся, пробираясь между кирпичными столбиками фундамента, стараясь ступать тихо. Вдруг его внимание привлекло странное движение в углу, у самой земли. Что-то юркое метнулось в тень. Насекомое? Или... Лилипут замер, положив руку на эфес своей булавки. — Кто здесь? Ответа не последовало. Из густой тени, отбрасываемой массивным бетонным блоком фундамента, донесся звук, от которого кровь застыла в его жилах, и тут же раскрошилась в ледяную крошку. Это был не жучьий шорох и не шелест ветра; это был тяжелый, влажный скрежет когтей по камню. Из мрака, сверкая в полутьме двумя бусинками глаз, на него смотрела та самая крыса. Он узнал её мгновенно, безошибочно, как узнают старого врага на поле боя: огромная, с лоснящейся, сальной шкурой серо-бурого цвета, с длинным, голым хвостом, который нервно подрагивал, хлеща по земле. В прошлый раз, в той злополучной щели паркета, его спасли, но теперь... теперь никого рядом не было. Аластор был один. Один против хищника, который превосходил его в массе, скорости… Её усы подрагивали, ловя малейшее движение, а мышцы под шкуркой перекатывались тугими жгутами, готовясь к прыжку. Парень, повинуясь инстинкту самосохранения, выхватил из-за пояса свою импровизированную шпагу и, приняв стойку, которую он подсмотрел в старых фильмах про мушкетеров, выставил острие перед собой, целясь зверю в нос. — Назад! — рявкнул Хартфелт, стараясь вложить в голос всю твердость, на которую был способен. Крыса, однако, не оценила жеста; она презрительно фыркнула, обнажив десны, и, не сводя с него горящих глаз, медленно начала обходить его по кругу, отрезая путь к спасительной решетке цоколя. В этот миг Ал с ясностью осознал весь пиздец своего положения: он, взрослый мужчина, успешный радиоведущий, стоит в позе фехтовальщика с булавкой в руке перед грызуном, который смотрит на него не как на противника, а как на закуску в яркой обертке. Его "шпага" против этой горы мышц и когтей была не более чем зубочисткой; один удар лапой, один укус — и от него останется лишь пара ботинок из фольги. — Ну нахер, — пробормотал он, пока, адреналин всё больше вытеснял остатки гордости. — Стратегическое отступление. Немедленно. И, не дожидаясь, пока крыса перейдет от созерцания к действиям, он швырнул в нее горсть земли, подтянутую с пола, чтобы хоть на секунду ослепить врага, и, развернувшись, рванул с места. Зверюга бросилась в погоню. Погоня получилась немой, как в старых фильмах, только показывали их не на белой простыне, а где-то в кишках дома, куда свет пробивался серыми полосами и то не везде. Аластор бежал, не разбирая дороги, — перемахивал через корни, которые пробили пол ещё бог знает когда, подныривал под балки, огибал кирпичные столбики, мелькавшие пятнами. Впереди поперёк прохода лежала старая, с проржавевшим боком лейка. Он не замедлился — взбежал по носику, как по мосткам, толкнулся и перелетел через грязную лужу. Приземлился в ворох листьев, слежавшихся. Крыса влетела в лейку всем телом. Та опрокинулась с грохотом, какой в подвале кажется концом света: металл ударил о камень, звон пошёл гулять по стенам и возвращаться обратно. Зверь завозился, застряв лапой в ручке, потерял секунды три, не больше, но Алу хватило. Он уже протискивался в щель между двумя бетонными блоками — узкую, что лаз в мышиную нору. Втянул живот (хотя там и втягивать-то особо нечего), прошёл боком, обдирая плечи о шершавый край, и не оглядывался больше. Он знал: крыса тут не пролезет. Но не он один такой умный, крыса это тоже поняла — почти сразу. С той стороны послышалось скрежетание когтей, злобное шипение, сыпалась крошка, то она пробовала расширить лаз зубами. Человечек ускорился. — Не сегодня, сволочь, — просипел он, выбираясь с другой стороны блока. Однако торжествовать было рано. Зверюга, проявив чудеса интеллекта, достойные злого гения, не стала тратить время на раскопки, а просто оббежала препятствие, появившись перед ним с другой стороны, отрезая путь к свету. Ал резко затормозил, едва не поскользнувшись. Парень оказался в ловушке: сзади стена, впереди оскаленная пасть, слева завал из старых досок, а справа — глубокая яма, вероятно, бывший дренажный колодец. Взгляд его заметался в поисках спасения и зацепился за свисающий с потолка корень, пробивший перекрытие веранды. Тот был толстым, узловатым и свисал на высоте лианой. Не раздумывая ни секунды, мужчина, разбежался, оттолкнувшись, подпрыгнул и вцепился в корень обеими руками. Дерево скрипнуло, но выдержало. Он подтянул ноги, повиснув в воздухе, в тот самый момент, когда крыса в прыжке клацнула зубами там, где только что были его пятки. Теперь он висел над землёй и раскачивался, как маятник, — вперёд-назад, вперёд-назад. Снизу доносился кашляющий, захлёбывающийся звук: крыса подпрыгивала снова и снова, не уставая. В один из взмахов, когда тело вынесло на уровень полки, Ал разжал пальцы. Ударился плечом, прокатился по пыльной доске и замер у самой стены, дыша часто и держась за ушиб. Снизу донёсся визг. Потеряв жертву из виду, крыса заметалась: нюхала воздух, скребла когтями бетонный блок, на котором крепилась полка. Но достать не могла. Аластор сидел тихо, прислушиваясь. Через какое-то время зверь фыркнул — коротко, почти по-кошачьи — и убрался в темноту искать кого-нибудь попроще. Тогда Хартфелт позволил себе сползти спиной по стене и вытереть лоб рукавом. Рукав видал и худшее, ничего страшного. — Ну что ж, — прошептал он, глядя на свою булавку. — Фехтование отменяется. Переходим к паркуру. И, пожалуй, к спортивному ориентированию, я понятия не имею, куда мне...идти. Теперь, когда путь по земле был заказан из-за бродящего хищника, ему предстояло добраться до выхода, используя "верхний ярус" подполья — балки, трубы и выступы фундамента. Это был маршрут для акробата, но у него не было выбора. Осторожно выглянув из-за своего убежища, он оценил расстояние до следующей опоры — толстой водопроводной трубы, идущей вдоль потолка к внешней стене дома. До нее было около полуметра. Очередной прыжок веры. Аластор поднялся, и, глубоко вдохнув сырой воздух, приготовился к следующему этапу своего путешествия к свету. Труба встретила его холодной испариной. Ржавчина шелушилась под пальцами, поверхность была скользкой, и каждый шаг приходилось ставить осторожно: ступня скользила, приходилось ловить равновесие, переносить вес плавно, не дёргаясь. Сверху насели потолочные балки — тёмные, грубые, но надёжные на вид. Труба шла рядом с ними, и парень старался держаться поближе к дереву, чтобы в случае чего ухватиться. Крыса, чья ненависть к ускользающей добыче, казалось, переросла в маниакальную одержимость, выглядела лилипута и, не отставала ни на шаг: она следовала за ним, перепрыгивая через завалы и огибая столбы фундамента, и её горящие в полутьме глаза, периодически вспыхивающие в полосах света, служили жутким маяком, напоминающим Алу, что дистанция между жизнью и смертью измеряется лишь высотой в пол метра. Добравшись наконец до внешней стены дома, где труба резко уходила вверх, пронзая перекрытия, мужчина обнаружил то, что искал: старый, полусгнивший продух в цоколе, забранный решеткой. Он оттолкнулся от трубы и, приземлился на груду битого кирпича у самого продуха, едва удержав равновесие. Не теряя ни секунды, он нырнул в щель решетки и кубарем выкатился наружу. Снаружи мир ударил по глазам — столько света, что Аластор зажмурился, а когда открыл глаза снова, не сразу разобрал, где небо, а где трава. Цвета казались резкими, почти грубыми после темноты. Парень поднялся, вдохнул. Дышать было теперь хорошо. Поспокойнее. А потом сзади, из тёмного зева продуха, донёсся скрежет. Крыса прогрызла гнилую доску — видно, ту, что поддалась сразу, — и теперь протискивалась наружу. Жирное тело извивалось в проёме, бока тёрлись о края, морда, перепачканная землёй и клочьями паутины, вылезла на свет. Усы дёрнулись — раз, другой, — поймали его запах. Ал стоял в паре шагов. Не замер, нет — скорее, задержался на мгновение дольше, чем стоило. Просто очень странно было видеть это здесь. Подвал остался позади, солнце грело плечи, а это хвостатое дерьмо всё равно лезло следом. — Неумолимая тварь, — прошептал он, пятясь назад и нащупывая рукой эфес своей булавки. Крыса, вырвавшись на свободу, издала торжествующий визг и, припав к земле, приготовилась к броску. Парень понял, что бежать через травяные джунгли в своих размокших картонных ботинках, цепляясь за каждый корень и стебель, бесполезно — на открытой местности хищник настигнет его в два прыжка. Он уже приготовился к прощанию с жизнью, выставив вперед иглу в жалкой попытке защиты, когда сама природа, словно устав от этой затянувшейся погони, решила вмешаться в ход событий с жестокостью античного рока. Кусты, росшие слева от продуха, внезапно взорвались белым вихрем. Листья разлетелись в стороны, словно от взрыва, и на зеленую сцену газона вылетела Пушинка, которая, как оказалось, совершала свой утренний патруль по периметру захваченной территории. Для Аластора-человека это было просто пушистое, хоть и зловредное животное. Для Аластора-лилипута это явление было сравнимо с сошествием белого дракона: гора мышц, скрытая под густой, ангорской шерстью, огромные изумрудные глаза с вертикальными зрачками, в которых не было ничего, кроме холодного инстинкта убийцы, и пасть, усеянная иглами зубов. Кошка, чье внимание привлекло движение у веранды, не заметила крошечного человечка — её хищный взор был прикован к куда более достойной добыче. Крыса, застывшая в полупрыжке, осознала свою фатальную ошибку слишком поздно. Пушинка совершила молниеносный прыжок. И вот уже белая тень накрыла серую, раздался глухой удар мягких лап о землю, затем пронзительный, полный смертельного ужаса писк крысы, тут же оборвавшийся влажным хрустом. Хартфелт, которого воздушной волной от прыжка гиганта отбросило в заросли клевера, вжался в землю, накрыв голову руками, стараясь слиться с ландшафтом. Он слышал, как в паре метров от него происходит расправа. — Спасибо, Сьюзан, — прошептал он истерическим смешком, рвущимся из горла. — Передай своей твари мои комплименты. Воспользовавшись тем, что кошка была полностью поглощена своим трофеем, урча и подбрасывая безжизненную тушку крысы в воздух, Аластор, пригибаясь к земле и стараясь не шевелить травинки, начал свое отступление в сторону стены дома. Ему нужно было убраться отсюда, пока белый левиафан не вспомнил, что где-то здесь была еще и закуска поменьше. Высоко наверху находилось окно кухни. Добравшись до отмостки, парень поднял голову. Стена дома, шершавая и выщербленная временем, представляла собой сложный рельеф, но для существа его роста каждый кирпич был гладким монолитом высотой с его грудь. — Эверест, — констатировал он сухо, оценивая масштаб трагедии. Глубоко вдохнув, ухватился за толстый, одеревеневший стебель шиповника. Восхождение началось. Картонные подошвы его башмаков скользили по коре, но бумажные завязки, к счастью, держали крепко. Используя свою булавку как ледоруб, Ал вонзал острие в древесину стебля, подтягиваясь на руках и упираясь ногами в колючие развилки ветвей. Шипы, каждый размером с ятаган лишь подстегивали лезть выше, прочь от земли, прочь от смерти. Наконец, его рука нащупала холодный, шершавый пласт подоконника. С последним усилием, от которого потемнело в глазах, древолаз подтянулся на локтях и перевалился через край отлива, распластавшись на нем. Он лежал, уткнувшись лицом в поверхность, и слушал, как бешено колотится сердце. Внизу, в саду, все стихло. Кошка, видимо, закончила свою трапезу и ушла. Ал перевернулся на спину и сел, прислонившись спиной к оконной раме. Здесь, на высоте, он был в относительной безопасности. — Передышка, — заключил он, оглядывая свои изодранные в клочья картонные башмаки и лоскуты одежды. — Передышка блять. И план... план нужен. Ему предстояло решить, что делать дальше. Идти искать фея? Но куда? В этот огромный лес, который начинался сразу за забором сада? Или вернуться в дом и ждать? Но ждать чего? Чуда? — Нет, — твердо сказал он самому себе, сжимая кулаки. — Я не буду. Я найду его. Даже если мне придется обойти весь этот чертов Хазбин пешком. Внезапно его внимание привлекло странное движение на соседнем окне — окне гостиной, которое находилось чуть дальше по стене. Там, на карнизе, сидела птица. Обычный воробей, который чистил перышки, готовясь ко сну. Аластор прищурился. Воробей... У Люцифера были крылья. Он мог летать. Человек — нет. Но если бы он мог... Идея, безумная и дерзкая, родилась в его голове мгновенно. Он посмотрел на воробья, потом на свою булавку, потом на остатки фольги на ногах. — А что, если... — прошептал он, и в его глазах загорелся огонек азарта. — Что, если мне не нужно идти пешком? Но это была мысль на будущее. Сейчас ему нужно было отдохнуть, набраться сил и залатать раны. Он лег, свернувшись в тугой ком в углу оконной ниши, укрытый от ветра выступом облупившейся рамы, и его сознание, балансирующее на тонкой грани между явью и кошмаром, вдруг выхватило из окружающего шума сада новый, посторонний раздражитель, который заставил все инстинкты взвыть сиреной тревоги. Это было ощущение легкой, едва уловимой щекотки. Нечто мягкое, ворсистое коснулось его лодыжки, и принялось изучать складку штанины. Аластор открыл глаза. Рефлексы ещё помнили погоню, помнили каждую тень в «переулке», каждый шорох за спиной — и потому разум, ещё не проснувшись толком, уже подсунул привычную картинку: многоножка, паук, что-то скользкое, противное, выползшее из щели в стене. Прямо перед ним, зависнув в воздухе на уровне его лица висело чудовище, знакомое ему до дрожи в коленях, до холода в животе. Шмель. Существо пришло на запах. Тот самый — приторно-ванильный дух кондитерского шоколада, что въелся в поры картона, забился в мельчайшие складки фольги, облепившей человеческие ноги, — и теперь тянулся вверх, в воздух. Аластор перестал дышать. Просто перестал — и всё. Воздух застрял где-то на полпути, в груди стало горячо и тесно. Одной слепящей вспышкой ярко вспомнилось: та ночь. Первая встреча. Восторженный, захлёбывающийся голос Люци — он называл эту тварь «летающим медвежонком», идиот, милый, ничего не понимающий идиот. И собственная паника — до тошноты, до головокружения, до дрожи в коленях. И рука — его рука, ведомая феем, — тянется, касается… тёплого меха, вибрировавшего мелко-мелко. Тогда рядом был Лу — щит, проводник, единственная причина верить, что всё обойдётся. Его присутствие делало невозможное почти обыденным. Зря он тогда так думал. Зря привык.  Сейчас же между ним и этим пушистым чудовищем не было ничего разделяющего их. — О боги... — прошептал он одними губами, чувствуя, как пот стекает по виску, щекоча кожу, и скатывается за воротник. — Только не это. Я не еда. Я невкусный. Я — сплошной стресс, кофеин и никотин. Шмель, видимо, пришёл к выводу, что фольга — при всём её божественном запахе — на вкус отдаёт несъедобным металлом. Загудел иначе: выше, требовательней, с явным раздражением. Оторвался от ноги, но не улетел — вместо этого развернулся в воздухе, неуклюже, всем своим мохнатым телом, и завис прямо перед лицом человека. Насекомое чего-то ждало. Это было совершенно ясно. И все-таки этого хватило. Нервы у Хартфелта итак были натянуты уже не первый час, поэтому парень дёрнулся. Руки взлетели сами, заслоняя лицо, — жест даже не обороны, а почти брезгливости. От этого кошмарного, невозможного вторжения. Слишком близко. Слишком. — Назад! — вскрикнул лилипут, сорвавшись на фальцет, полный животного ужаса, и, не помня себя, выхватил из-за пояса свою верную булавку, выставляя её перед собой, словно шпагу. — Господи, Люци, где тебя носит?! — прохрипел он. — Твой чертов "медвежонок" сейчас меня сожрет, а ты...! Приручил чудовище и бросил меня с ним один на один! Это твоя школа, да? Твоя дурацкая "шоковая терапия"? Ну спасибо, удружил! И тут произошло нечто странное. При звуке имени насекомое вдруг замерло в воздухе. Мужчину затошнило от близости с ним, каждый инстинкт вопил "беги", но в этом взгляде, в этом повороте мохнатой головы он увидел не просто реакцию на звук, а искру разума. — Ты... ты понимаешь меня? — прошептал он, и в его голосе прозвучала робкая, безумная надежда. — Люци? Лу? Твой друг с крыльями? Ты знаешь его? …Ты же… Кики, да? Кики мгновенно оживился. Аластор сглотнул вязкую слюну, борясь с желанием отпрянуть. Необходимость найти фея пересиливала ужас, сжигала его изнутри сильнее, чем страх. — Люци, — повторил он тверже, голос его дрожал, но в нем появилась настойчивость. — Где он? Кики... ты ведь знаешь? Ты видел его? Но стоило прозвучать вопросу о местонахождении, как радость Кики испарилась, словно сдутая ветром. Шмель резко отпрянул, прервав контакт, и завис в воздухе, нервно перебирая лапками. — Ну же! — воскликнул человек, делая шаг вперед, забывая об осторожности. — Не смей улетать! Отвечай мне! Где он?! Точь-в-точь упрямый ребёнок, который сжал губы и не желает говорить правду, хоть ты тресни, шмель замотался из стороны в сторону. Загудел громче. Развернулся в воздухе и демонстративно подставил человеку мохнатое полосатое брюшко. Смотри, мол. Разбирайся. — Не смей... — прошептал он, и его голос, сорвавшийся на хрип, прозвучал жалко и одновременно угрожающе. — Не смей поворачиваться ко мне задом, ты, летающий комок шерсти! Я знаю, что ты его видел! Крылья завибрировали, и в ушах зазвенело. Шмель не привык к такому тону. Двуногий вёл себя нагло. Насекомое сделало резкий вираж, описало дугу и село на край подоконника. Тяжело село. Ощутил Ал, как подымается злоба. Страх ушёл, отсалютовав на прощание. Человеческий путь был долго: Сражался с крысой. Лез по стенам. Падал и поднимался. Ебаный герой говномультика Джона Дэвиса… А теперь какой-то шмель не желал с ним разговаривать. — Ах так... — процедил он сквозь зубы, делая шаг вперед. — Играешь в молчанку? Ладно. У меня есть аргумент, который тебе понравится. Его рука скользнула в карман. Там, на дне, лежал тот самый крошечный, подтаявший кусочек шоколада, который он машинально сунул себе, когда мастерил обувь. Запах ударил в "нос" шмеля мгновенно, словно электрический разряд. — Чуешь? — спросил хитрый человек, держа лакомство на вытянутой руке, (хотя его ладонь дрожала так сильно, что шоколад едва не вывалился). — Это то, что ты любишь. Сахар. Сладость. Но ты получишь это только тогда, когда перестанешь вести себя как упрямый осел! Забыв о гордости и обидах, шмель издал тонкий, просящий писк и неуклюже, переваливаясь с боку на бок, пополз к нему. — Нет! Сначала дело! — осмелел Ал. — Люци! Где он? Веди меня! Звук получился еле слышный, сухой, как если бы крошечная пуговица упала на дерево, когда насекомое топнуло лапкой. Он явно был в замешательстве. Потом зажужжал снова, взлетел — тяжело, словно раздумывая над каждым взмахом, — и завис у самой оконной рамы. Голова его поворачивалась: то на человека, то куда-то вверх, в небо. Туда-сюда. Туда-сюда. — Что? — спросил тот, следя за его движениями. — Что там? Шмель подлетел к стеклу. Ударился — глухой, сухой стук, как костяшка пальца по дереву. Отлетел, сделал петлю, неуверенную, кривоватую, и вернулся к человеку. Завис прямо перед лицом. Смотрел в глаза — пристально, с какой-то пугающей, почти человеческой серьёзностью. Не так, как смотрит насекомое. Так, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное. Что-то, что нельзя выразить жужжанием. Жужжания не хватало. — Ты видел его, — прошептал Аластор, и дрогнул от нахлынувших чувств. — Ты видел его! Тихим, утвердительным писком ответило насекомое и ткнулся головой в руку — в ту самую, где всё ещё был зажат шоколад, уже совсем мягкий, тёплый от пальцев. На этот раз человек не стал отдёргиваться, а просто разжал пальцы. Дал Кики приняться за сладость с упоением, пока сам стоял и лихорадочно соображал. Где? Где фей, чёрт возьми? Где? — Слушай меня, — сказал он, когда насекомое, закончив трапезу, довольно загудело. — Ты знаешь, где он. И ты должен отвести меня туда. Сейчас же. Кики посмотрел на человека, затем на небо. И было в этом взгляде сомнение. Он явно колебался. А затем звуком — глубоким, похожим на вздох, на то, как спускает воздух проколотая шина, — расправил крылья и опустился. Головой эдако махнул: сюда, мол. Подставил спину. Аластор понял без единого слова. Это был вызов: вызов его страхам, его фобии, его здравому смыслу. Залезть на спину все еще гигантского от фейской магии насекомого и полететь в неизвестность? Это безумие. Но это единственный путь к Лу. — Хорошо, — выдохнул, чувствуя, свои ледяные внутренности. — Хорошо. Только... держи ровно, ладно? И без мертвых петель. Он подошел, и, ухватившись за густой мех на загривке, перекинул ногу. Тело насекомого под ним ухнулось, теплое, вибрирующее, словно работающий генератор. Ал лег, обхватив его руками и ногами. — Я готов, — прошептал он, зажмурившись. — Поехали. Зарокотал Кики, и вибрация пошла по корпусу, передалась человеку, у которого вмиг напряглись мышцы, и какая-то звериная готовность в каждой железной жиле, вспыхнула в нем, и в тот же миг земля просто выпала из-под ног. Они взмыли, и ветер хлестнул по лицу, и подскочил куда-то к горлу желудок и остался там — ни туда ни сюда — пока они забирали выше. «— Не открывай глаза, не открывай глаза.» — Твердил себе Ал, как мантру. Но любопытство все же пересилило. Он приоткрыл один глаз. Внизу, далеко-далеко, проплывал сад, превратившийся в лоскутное одеяло. Кики уверенно держал курс. — Держись, Люци, — прошептал мужчина, и его слова тотчас унес ветер. — Я иду. Мы идем. Шмель чуть скорректировал курс, и парень, набравшись смелости, полностью открыл глаза и выпрямился, насколько это было возможно в его положении. Ветер трепал полы его шлафрока, раздувая их за спиной подобно плащу супергероя. Нелепо, гротескно, чувствовал себя Ал, каждая клеточка его вибрировала от адреналина, а мозг, освободившись от оков паники, начал жадно впитывать детали окружающего мира. Они покинули пределы сада и теперь летели над реденькими соседскими участками. Крыши домов, покрытые черепицей и шифером проносились под ним; дым, поднимающийся из труб, белье, сохнущее на веревках и раздувающееся парусами… — Что же это я... — шепнул Ал. Он вдруг вспомнил Лу. Вспомнил, как тот рассказывал о полётах — фей захлёбывался, слова путались, глаза горели влажно, и тогда Ал не совсем понимал эту горячность. Теперь понимал. Это чувство отдельности от всего земного — вот оно. И всплыли в воображении собственные крылья, и вспыхнули они алым перламутром. Но куда они летели? Летел Кики уверенно — не рыская, не всматриваясь, словно в его крохотной, но до смешного сложной голове был зашит компас. Геометрия пригородных садов — ровные квадраты, подстриженные изгороди, пятна пластиковых шезлонгов — осталась за спиной быстро, почти обидно быстро. Городской шум постепенно затихал, растворяясь, пока не сменился величественной тишиной. А время в полёте странно растянулось. Солнце, что ещё недавно било в глаза — опаляющее, белое, — теперь осело, запуталось в верхушках елей и красило лес совсем иначе. — Далеко же тебя занесло, мой друг, — прошептал Хартфелт в загривок шмеля, когда они пересекли невидимую границу, отделяющую старый лес от чащобы, куда редко ступала нога человека. — Выбрал самые мрачные декорации, какие только можно представить… Ландшафт переменился. Не то чтобы резко — скорее просочился во что-то другое, пока Ал отвлёкся на собственные мысли. Теперь под ними проплывали поваленные стволы — одни на других, нагромождением, какое оставляет после себя большая буря. Деревья гнили в болотистой почве, чернели влажно, и между ними торчали огромные валуны, заросшие бледным лишайником. В сумерках, которые уже сгустились как следует, валуны эти походили на черепа — огромные, замшелые, вдавленные в землю по самые скулы. Кики изменил манеру полёта. Без предупреждения, без видимого сигнала — просто перестал идти по прямой и пошёл зигзагами. То снижался почти до земли, петлял между стеблями крапивы — высокой, в человеческий рост, — то вдруг свечой уходил вверх, перемахивая через гряду кустарника. Явно что-то вынюхивал. Искал след. Затем исполнил трамплиновый подъем ввысь и, описав широкий круг над поляной, заросшей высоким папоротником, чьи резные листья в полутьме напоминали перья гигантских доисторических птиц, начал плавно подниматься, целясь в сторону исполинской сосны, возвышавшейся над остальным лесом. Дерево было патриархом — не моложе. Ствол покрывала грубая красноватая кора; толщиной он был с добрый дом. Ветви росли тяжело, разлаписто, уходя в стороны и образуя плотный шатёр, под которым и днём-то царил полумрак, а сейчас — почти ночь. Кики выбрал одну из них — массивную, похожую на руку, покрытую тем же бледным лишайником, что и камни внизу, толщиной с хороший телеграфный столб — и сел. Мягко, с глухим стуком, спружинив лапками. Лилипут неуклюже сполз и, едва его картонные подошвы коснулись шершавой коры, ноги подогнулись, и он рухнул на колени, упираясь ладонями в сухой мох, но Ал, стиснув зубы и сделав глубокий вдох, наполняя легкие холодным, чистым воздухом, заставил себя поднять голову. — Приехали... — прохрипел он. — Конечная станция "Тартар". Просьба освободить вагоны. Он глянул на Кики. Шмель сидел тут же. Не улетел. Брюшко ходило ходуном — взад-вперёд, взад-вперёд, — крылья, сложенные на спине, подрагивали мелкой дрожью, и Аластор вдруг понял: он же выдохся. Вконец. Здоровенный мохнатый шмель попросту устал, как устаёт загнанная лошадь. Кики повернул голову к стволу — туда, где ветка уходила в сосну, — и шевельнул усиками. Движение вышло отчётливое, почти человеческое: гляди, мол, туда. Ал поглядел. Там, где ветка соединялась со стволом, в нагромождении наростов коры и мха, темнела дыра. Не дупло, выдолбленное дятлом, и не нора белки, а скорее естественная расщелина, образовавшаяся, когда дерево было моложе, и теперь превратившаяся в узкий, мрачный вход, ведущий в самое сердце ствола. Парень прищурился, пытаясь разглядеть детали и его сердце пропустило удар. Из глубины этой черной дыры не доносилось ни звука, но он почувствовал — кожей, нервами, каким-то шестым чувством, которое вновь проснулось в нем, — что там, внутри, кто-то есть. И этот "кто-то" был причиной его безумного путешествия. — Он там? — спросил он. — Люци там? Издал короткий, утвердительный писк Кики и снова кивнул головой в сторону расщелины. Мужчина поднялся на ноги, одернул свою одежку, подтянул узел бумажных шнурков и глубоко вздохнул, собираясь с духом. Повернулся к насекомому, который все еще сидел на ветке, наблюдая за ним, протянул руку и осторожно, с бесконечной благодарностью, коснулся мохнатой головы насекомого. — Спасибо, Кики, — произнес он тихо. — Ты... ты настоящий друг. Я не знаю, как бы я добрался сюда без тебя. Ты спас меня. Ты спас нас обоих. Словно понимая важность момента, шмель прижался головой к ладони человека, издав тихое, вибрирующее мурлыканье. — Лети-ка домой, — добавил он, убирая руку. — Тебе нужно отдохнуть. И... держись подальше от кошек, ладно? Тяжело оттолкнувшись от ветки, Кики взмыл в воздух, оставив человека одного перед лицом его судьбы. Аластор остался стоять на ветке, глядя вслед улетающему шмелю, пока гул его крыльев совсем не затих вдали. Затем повернулся к зеву расщелины, вытащил из-за пояса верную булавку, перехватил ее поудобнее, и сделал первый шаг по шершавой коре. — Ну что же, Люци, — прошептал он. — Я иду. И у тебя должны быть чертовски веские объяснения, почему ты заставил меня проделать весь этот путь. Стоило ему одолеть первый шаг, как его тело, еще не успевшее толком оправиться от безумного полета, вдруг пронзила острая, электрическая судорога, знакомая ему до тошноты. Нить, связывающая его с феем, сейчас натянулась до предела. Его колени подогнулись, и он, хватанулся рукой за выступающий сучок. Ощущение чужой боли было настолько интенсивным, что волна жара прокатилась от затылка до кончиков пальцев, сковав мышцы в болезненном спазме. Ал сжал зубы, подавляя стон, и, опираясь на свою булавку как на трость, заставил себя выпрямиться. Каждый шаг к стволу давался ему с усилием, будто он шел против ураганного ветра, но это лишь подтверждало: он на верном пути. В сгущающемся мраке древесной каверны Аластор вздрогнул и замер на месте — картина, открывшаяся глазам, оглушила его. В дальнем углу дупла, на подстилке из побуревших иголок, свернувшись, сидел фей, укрытый покрывалом собственных крыльев. Его лицо, явилось человеческому взгляду мокрым и бледным до синевы. Едва завидев силуэт, Хартфелт забыл обо всем на свете. Радостное до слез, до спазма в горле забилось в его душе и засветило, разгоняя мрак от одной лишь мысли, что он успел, что он нашел его. — Лу... — выдохнул он, и фея дернулся. Остервенело Аластор бросился к нему. Споткнулся о какой-то выступ в древесном полу, едва не упал, не заметил этого. Рухнул на колени рядом — боль в разбитых коленях прошла фоном, не задев осознания, — и руки сами метнулись к жемчужному лицу. Обхватили ледяные скулы, пальцы легли на мокрые щеки, заскользили по коже — до судорожного бережно. Стирали влагу большие пальцы. Проверяли, нет ли ран. Пытались согреть эту замерзшую, почти восковую кожу. — Нет... — прохрипел тот, зажмуриваясь от прикосновения, словно оно причиняло ему боль. Слабо уперся ладошками в грудь человека фей, пытаясь оттолкнуть его. — Уходи... Аластор, пожалуйста... Я не могу... это не останавливается... Но человек не слушал. Не смел он покинуть сам создание перед ним. Создание чистого искусства; как фрески на куполах флорентийских соборов. Его измучила поволока страха встретить завтра и послезавтра уже без него. — Замолчи, — прошептал мужчина. — Нет, Аластор... — всхлипнул Люцифер, пытаясь отвернуться, спрятать лицо в колени, разорвать этот губительный контакт. — Я опасен... Человек наклонился, чтобы заткнуть этот поток самообвинений, но не смог дотянуться из-за того, как сильно фей вжался в стену дупла. От собственного бессилия и от чужого упрямства, придя в раздражение, Хартфелт отчаянным, резким движением встал коленом на жесткую подстилку, и запустил правую руку в копну шелковистых, спутанных волос, нервно принуждая поднять голову. — Посмотри на меня! — потребовал он. Он не стал ждать, пока Лу заговорит, возразит. Просто подался вперед — неловко, слишком резко — и накрыл его губы своими; губы удивительно нежные и холодные, как талая вода. Алу чудилось, будто все это — просто сон, горяченый бред. Он целовал его глубоко, требовательно, пытаясь передать всю ярость на судьбу, свою преданность и то обещание, которое он дал ему. Поцелуй разорвался, и в воздухе повисло напряжение. В полумраке фейские глаза заблестели влажно и дико, когда он завороженно коснулся своих губ кончиками пальцев. Уставился на Аластора, смотрел, абсолютно ошеломленный, будто видел его впервые в жизни. — Ты... Всё держал ладонь в золотых волосах Ал. Тяжело выдохнул и усмехнулся криво, одними губами, глядя на Лу. В этой усмешке было всё разом: и мучительная нежность, и насмешка над самим собой, — та единственная защита, чтобы не захлебнуться в том, что поднималось в груди без спросу и без меры. Он чуть отстранился — совсем немного, чтобы видеть сверкающее лицо целиком, — заглянул в глаза, долго, пристально, как заглядывают не в глаза даже, а куда-то глубже, куда словами не дотянуться, и заговорил тихо, почти шёпотом, тем самым тоном, каким делятся только наедине и только тем, что не решались сказать даже себе самому… — Я слукавил, — произнес он хрипло, и большой палец его медленно прошёлся по скуле Люцифера. — Тогда я немного неправильно объяснил этот «жест». Как дурак, ей богу… Думал, что держу всё в руках. Всё не размыкал рук мужчина — не то чтобы с силой, нет, но так, что фей и не смог бы отстраниться, если б захотел. Впрочем, хватка теперь была совсем другая, не та, что прежде: пальцы лежали на спине Люци мягко, почти робко, и гладил он его — медленно, размеренно, — чувствуя, как под ладонью, шёлком ли, понемногу перестаёт дрожать это маленькое жемчужное тело, успокаивается, теплеет. Завозился фей, устраиваясь в руках иначе, поудобнее, упёрся ладошками — совсем крошечными против груди Ала — и чуть отодвинулся, ровно настолько, чтобы поднять голову и видеть лицо. Он не торопился. Взгляд его медленно прошёл по всей фигуре: по плечам, по шее, по подбородку, — и только когда первая, самая острая паника схлынула и стало в груди собственной просторнее, он впервые по-настоящему разглядел того, кто явился за ним на край света и как выглядит его путешественник. Перед ним сидел Аластор — его гордый, всегда безупречно элегантный Аластор, — а теперь... Теперь на нём был наряд, какой мог бы привидеться разве что в горячечном бреду сумасшедшего портного. Подаренный шлафрок — Люц узнал его сразу — был грубо, решительно, даже как-то по-хозяйски перехвачен витым шнуром, крест-накрест, так что ткань топорщилась складками, и весь он стал похож на военного, одевшегося второпях и впотьмах. Из-под расходящихся полов этого нелепого кителя выглядывали те самые полосатые панталоны — ничего другого у него и не было, — а ниже, там, где полосы кончались, торчали голые колени, острые, в ссадинах, с налившимися синевой кровоподтёками. Но венцом этого сарториального безумия была обувь. Лу перевел взгляд ниже и невольно моргнул, не веря своим глазам: ступни были упакованы в громоздкие, бесформенные конструкции, грубо вырезанные из картона и щедро обмотанные мятой серебристой фольгой, которая тускло поблескивала в магическом свете. Эти "луноходы" выглядели настолько нелепо и настолько внушительно в своей кустарной надежности, что губы фея дрогнули. — Ты... — выдохнул он. — Ты посмотри на себя, Ал... Он кончиками пальцев коснулся серебристого носка ботинка, а затем перевел взгляд на лицо мужчины, в котором перемешалось смущение и упрямая, почти детская гордость: дескать, да, вот так, и ничего тут не поделаешь.. Фей шмыгнул носом, и тихий, влажный смешок сорвался с его губ. — Ты похож на… — он запнулся, подыскивая слово, — на самого храброго и самого нелепого рыцаря во всей истории, вот на кого. Криво усмехнулся Ал, поправляя сбившийся лацкан своего "камзола", пока в уголках алых глаз снова собралась светлая, обескураженная влага. — Ну, знаешь ли, мода — дама капризная, — проворчал он теплыми искрами в собственных глазах. — К тому же, в лесу нынче не жарко, а мои портные, увы, взяли выходной. Пришлось импровизировать-с. В первый раз за всю прошедшую бесконечно бездонную ночь фей улыбнулся. Сам даже не заметил, как подался вперёд, потянулся всем тельцем, точно хотел вжаться… и вдруг замер. Улыбочка ещё держалась на губах, но уже отдельно от лица, но глазки другими стали — будто ледяная вода потекла за воротник и поползла вниз по спине. Фей отодвинулся. Чуть-чуть совсем. Смотрел на Ала так, словно перед ним сидел не живой человек, а невозможное что-то. Взгляд его рванулся к тёмному провалу входа, за которым всё шумел и шумел ветер, и снова вернулся к лицу человека. — Подожди… — выдохнул он, и лицо его без того беленькое сделалось белее бумаги. — Аластор… как ты здесь оказался? Тяжелый и неотвратимый вопрос повис в воздухе. Они находились в глубине леса, в километрах от дома. В дупле старой сосны, расположенном на огромной высоте. Хартфелт был человеком — пусть уменьшенным, но человеком. У него не было крыльев. У него не было магии. Он не мог пройти через лес со скоростью ветра. И он уж точно не мог вскарабкаться по отвесному стволу гигантского дерева, без специального снаряжения. Это невозможно. — Ты не мог прийти пешком, — пробормотал фей, качая головой, и в его голосе нарастал ужас от осознания того, какой путь пришлось проделать его другу. — Это слишком далеко. И слишком высоко. Ты... ты ведь не лез по стволу? Это же верная смерть.! И вздохнул Ал, отвёл взгляд. Неловко сталось. Не то чтобы стыдно, но как-то… не по себе. Признаваться не хотелось, даже не из гордости — просто сама подробность выходила до того нелепая и вместе с тем жуткая, если вспомнить, чего ему стоила одна только мысль об этом, что язык не поворачивался. — Ну... скажем так, я воспользовался услугами местного авиаперевозчика, — уклончиво ответил он, теребя витой шнур на груди. — Сервис, конечно, оставляет желать лучшего: никакой страховки, трясет немилосердно, а пилот — угрюмый молчун, которого пришлось подкупать шоколадом. Люци замер, уставившись на него. Шоколад. Пилот. Жужжание... — Нет... — выдохнул он, и его глаза вытаращились в упор. — Ты... ты не мог... — Я был убедителен, — пожал плечами мужчина, стараясь говорить небрежно. — И у меня был веский аргумент… — Кики?! — взвизгнул Люцифер и вцепился ему в отвороты халата, тряся изо всех сил. — Ты летел на Кики?! На шмеле?! Ты?! Аластор поморщился. Сделалось такое лицо, будто у него разом заболели все зубы. — Не нужно так орать, — поворчал он. — Да, на шмеле. И должен заметить, что это самый отвратительный вид транспорта, который только можно придумать. Но... он знал, где ты. — Ты… ты сделал это… ради меня? — прошептал он. Аластор ничего не ответил, только отвёл глаза. — Ты же боишься их до смерти… Ал… ты сумасшедший. Ты абсолютно, безнадёжно сумасшедший. И прежде чем мужчина успел придумать саркастический ответ — чтобы сгладить, спустить на тормозах, Люц, движимый порывом нежности, рванулся вперед. Не просто обнял он человека — бросился на него, обвив руками его шею, притянув лицо его к своему, покрывать его начал беспорядочными, отчаянными поцелуями. Щеки, нос, подбородок, лоб, снова губы, бормоча между поцелуями что-то неразборчивое. — Спасибо... идиот... мой смелый, глупый идиот... — шептал он, целуя куда угодно, лишь бы коснуться. —… прости меня... спасибо... Сперва остолбенел Хартфелт. Просто замер, не понимая, что с этим делать — таким это было внезапным, таким обрушившимся. И всё прижимались, и прижимались горячие губы к его коже, а сбивчивый шёпот всё звучал у самого уха. Тогда он закрыл глаза, руки сами собой сошлись на белесой спине, прижали его к себе — крепко, плотно, как только мог. И где-то глубоко, на самом донышке сознания, мелькнула мысль: оно того стоило. Все шмели мира того не стоили — а это стоило. Захлестнуло фея. Он и сам не понял, как это вышло, — только что был рядом, и вот уже скользнул, гибко, по-кошачьи, по человеческим бёдрам, осёдлывая колени, наваливаясь всем своим маленьким весом, вжимая Ала в жёсткую подстилку из хвои. Ладошки его вцепились в плечи, и сам он никак не переставал хихикать — нервно, счастливо, взахлёб — и продолжали губы фейские свою хаотичную атаку: влажные, горячие печати на щеках, на висках, на подбородке. — Ты безумец! — смеялся он, утыкаясь носом в шею и дыхание его было горячим, прерывистым, щекочущим. — Ты самый настоящий псих! На шмеле! Боже, я бы отдал свои крылья, чтобы видеть твое лицо в этот момент! Придавленный этим вихрем, лежал Аластор, раскинув руки, и чувствовал, как собственное сердце колотится о рёбра — в такт этому безумному смеху. Люци был жив. Здесь он. Настолько здесь, что аж голова кружится и ходуном ходит. Фей ёрзал, устраиваясь поудобнее, коленями сжимал его бока, и ладони его бродили по груди человека — неспешно, почти бессознательно, чувствуя под пальцами, как бьётся там, глубоко, чужое сердце. А потом — он и сам не заметил, как это вышло, — потянулся вперёд, чтобы чмокнуть человека своего в кончик носа, просто так, потому что переполняло, потому что хотелось ещё и ещё касаться, и тело его податливо скользнуло вниз, ища опоры, притираясь ближе. И вдруг — сквозь тонкое лепестковое полотно, сквозь разделявшую их одежду — его накрыло. Пах прижался к паху, плотно, горячо, и от этого короткого, нечаянного трения по телу прошла сладкая судорога — такая острая, такая нежданная, что Лу ахнул. Из горла вырвался стон, тихий, протяжный, и он сам услышал его будто со стороны — и не узнал собственного голоса: столько в нём было глубины, столько новой, неизведанной истомы. Жар плеснулся внизу живота и потёк вверх, тягучий, как мёд, заливая грудь, шею, щёки румянцем, туманя голову. Фей вздрогнул всем телом — его будто огнём тронули, — и замер. Так и остался сидеть верхом, с приоткрытым ртом, с потемневшими, расширенными глазами, в которых изумление мешалось с чем-то проснувшимся, жадным, ещё безымянным. Смех оборвался. Тишина в дупле стала вдруг густой, как перед грозой, — душной, тесной, полной до краёв одним только этим невысказанным, повисшим между ними. Люц моргнул — раз, другой, — и всё не мог понять, что с ним сделалось. Ведь только всё просто было: смеялся, целовал его, счастлив был, по-настоящему, до краёв полон этим счастьем, — и вдруг это. От одного случайного, почти невесомого прикосновения. А тело — его собственное тело, такое знакомое и вдруг совсем чужое — отозвалось дрожью. Не той дрожью, что от холода или от страха, а совсем иной: сладкой, острой, пробежавшей от поясницы вверх, по позвоночнику, и растёкшейся где-то под ложечкой тёплой, томной истомой. Замер Люцифер. Он не знал, что это. Никогда — ни разу за всю свою долгую жизнь — не испытывал он ничего похожего. Собственное тело вдруг оказалось для него загадкой, неведомой землёй, и он стоял теперь на самом её краю, оглушённый, с колотящимся сердцем, и боялся шагнуть дальше — и боялся не шагнуть. Ему нужно было увидеть лицо Аластора. Просто увидеть — чтобы понять, чтобы вернуть себе почву под ногами. Он медленно, с опаской поднял глаза, ожидая встретить хоть что-нибудь, что вернуло бы всё обратно, — и не встретил. А у человека лицо горело. Да как горело — такого румянца Люцифер у него ещё не видел никогда, за всё время их знакомства. Густой, тёмный, почти багровый, он залил щёки, перекинулся на шею, на уши даже, спрятался под воротом шлафрока — и отчего-то именно этот румянец, этот жар, проступивший сквозь всегдашнюю сдержанность, показался фею до странности, до щемления в груди… милым. И страшным. Потому что Аластор смотрел на него снизу вверх, не отводя глаз, и в этом взгляде — влажном, потемневшем — смешалось всё. Смущение. Желание. То самое желание, которое он явно силился задавить, загнать обратно, но оно не давалось, оно проступало наружу — в дрогнувших ресницах, в приоткрытых губах, в том, как судорожно, коротко он выдохнул, когда Люц чуть шевельнулся на нём. И ещё был там страх. Не тот страх, что от опасности, а другой — паническое, острое осознание, что всё зашло слишком далеко, что невидимая черта пересечена и назад её не перенести. Он-то, взрослый мужчина, всё понимал. Слишком хорошо понимал — и оттого было ему ещё мучительнее и ещё слаще разом. — Ал... — прошептал Люци. — Почему... почему мне так жарко? Глотнул Аластор, но в горле было сухо, шершаво — как после долгого бега. Да и что он мог ответить? Что мог объяснить существу, которое, казалось, и не ведало вовсе этой человеческой муки, этого предательства тела, когда уже кричит кровь, и кричит громко. — Потому что... — начал он хрипло, но сели в хрип слова. Он медленно, точно во сне, поднял руку и положил ладонь на бедро Люцифера — туда, где лепесток-золотинка загнулся вверх, открыв перламутровую, будто светящуюся изнутри кожу. — Потому что… ты слишком близко. Прикоснулся он едва-едва, почти не касаясь, но Лу вздрогнул всем телом, и по нему прошла дрожь — мелкая, как от внезапного холода. Но не отодвинулся он. Напротив, чуть двинулся навстречу этой горячей ладони, словно искал ещё большего тепла, и сам того не заметив, качнул бёдрами, прижавшись теснее. Вот это движение — невольное, простое — и было концом. Аластор застонал глухо, сквозь стиснутые зубы, зажмурился, и пальцы его сами собой сжались, впились в нежную перламутровую кожу — приторно, мучительно, так, что терпеть долее не было сил. Расширились глаза Люцифера — не от страха, не от удивления даже, а от внезапного, острого понимания, пронзившего его с головы до пят. Этот стон был его собственный. То есть не его — но он жил в нём самом, этот звук, он уже родился где-то в груди и только ждал своего часа. Человек чувствовал то же самое. Тот же сухой, изнутри идущий жар, ту же дрожь, то же тягучее, томительное напряжение внизу живота — такое, что дышать становилось трудно. — Тебе тоже... жарко? — спросил он, склоняя голову набок. — Да, — выдохнул человек. — Очень. Вторую руку поднял медленно, сам чувствуя эту медленность, точно ждал — может быть, отшатнётся фей. Но тот не отпрянул. Тогда пальцы его зарылись на затылке и притянули ближе. Лица сошлись так, что дыхание их стало одним дыханием, и нельзя уже было разобрать, где — чьё. Не знал Лу, как называется то, что с ним делалось. Да и не всё ли равно, как оно называется, когда внутри всё замирает и тянет куда-то вниз, до жуткого сладостно. И медленно, точно во сне, наклонился, коснулся губами уголка рта Ала — едва-едва, почти не дыша. Не шевелился человек. До одури спугнуть боялся. Боялся пошевелиться, вздохнуть, моргнуть — до того это было неожиданно. А не выдержал. Подался всем телом — порывисто, жадно, как бросаются в воду, не думая о дне, — и ответил. Губы его полнокровно встретились с губами фея, и всё, что он годами выстраивал в себе: цинизм, одиночество, спокойную, усмешку надо всем на свете, — всё это рухнуло в один миг, без звука, точно и не было никогда. Он целовал — и сам не верил, что целует. Целовал — и не мог остановиться. От губ оторвался затем только, чтобы припасть к шее. Прижался губами к тому месту под челюстью, где бьётся, не унимаясь, тонкая жилка, — и Люц, не ждавший, вдохнул судорожно, со стоном, голову запрокинул назад и подставился весь, беззащитно. Ал целовал его медленно, вдумчиво, губами поднимаясь от основания шеи к мочке уха, и каждый поцелуй в теле фея отзывался. Скользили ладони человека по чужой спине — медленно, точно запоминал он. Очертили позвонок за позвонком, задержались на лопатках, где расслабленно, устало лежали сложенные крылья, и ниже спустились, к талии. Ал сжал бока фея крепко, властно, хозяйски, — и тот вздрогнул весь, с головы до ног, и сам, не заметив, прижался ещё ближе. Так близко, что между ними воздуха не осталось. Перехватил поудобнее, придержал за спину, а другой рукой повёл по бедру — неспешно, выше и выше. Но медленно, с усилием видимым, отстранился, убирая руку и возвращая ее на шелковую талию. — Ох... — Выдох этот сорвался с губ и тут же перешёл в смешок — нервный, хрипловатый, короткий. Смешок отозвался от стен их убежища и замер где-то в темноте. — Кажется... кажется, мы немного увлеклись, м? Не сразу понял Люцифер, что говорит его человек. Всё ещё он был там — в том горячем, тягучем полутрансе, где нет ни слов, ни мыслей. Моргнул, затуманенный взгляд на Аластора поднял — и вдруг осознал, что остановилось всё. — Увлеклись? — переспросил он, и голос его до того по-детски обиженно прозвучал, до того разочарованно, что Хартфелт невольно улыбнулся. Протянул руку и поправил золотистые прядки на голове напротив. — Именно, — подтвердил он мягко. — Увлеклись. К тому же, "лимузин" с крыльями улетел, на улице ночь, а мы сидим в дупле в нескольких километрах от дома. Думаю, нам стоит подумать о возвращении, пока все не зашло слишком далеко... Ты… Ты же вернешься, да? Вернешься со мной… домой? Уткнулся лбом ему в плечо Люцифер. Жар внизу живота медленно, нехотя отступал. И сердце уже не колотилось так бешено. Спрятал он улыбку в грубой шерсти шлафрока и пробормотал, едва ли слышно: — Я… Да, Аластор, я вернусь, — пробормотал он. Прижал парень крепче к себе Люци — так крепко, как только можно прижать, — и поцеловал в макушку. Руки самоцветные сами собой обвили шею Ала, а пальцы, тонкие и горячие, запутались в отросших кудрях на затылке — он их перебирал, перебирал, перебирал. А в груди у них — у каждого — в самой сердцевине, в глубине, — по-прежнему сверкалось. Но теперь другое это было. Прежде, сверкало оно холодом — режущим, острым. Теперь же разгоралось живое, клокочущее. Словно шар яркий, туго свитый из света, забрался там и запульсировал — и вдруг из него искры брызнули во все стороны. Крошечные, щекочущие, разбегались они по жилам, в каждую частицу тела пробирались, разгоняли кровь, и бежала она быстрее, горячей. Возвращающаяся сила то была. Распирала грудную клетку, выхода требовало, не давало покоя, не умещалось. И вдруг всё вокруг переменилось. И дрогнул мрак. И из самой сердцевины его, из сплетенных тел — грудь к груди — родился свет. Не походил он ни на что, виденное прежде. Светом таким горит сотня закатное солнце. Свет этот и переливался, и дышал, и обволакивал. Скользил он по волосам — и каждая прядка вспыхивала ответно; заглядывал он в глаза — и те на миг янтарными становились; играл он бликами на фольге. От затылка вниз, до самого крестца по позвоночникам обоих волна пробежала. Так тело струной натянутой запело, когда в него вернулось то, чего ждало оно долго и уже почти перестало ждать. Связь восстановилась. Та самая связь, что была и мучила, и рвалась, и болела, — вернулась теперь иная, цельная. И разрешилось всё, всё встало на место свое. Больше не вслушивался Ал, не гадал, но чувствовал фея, как самого себя продолжение. Так чувствуют собственную кровь, бегущую по жилам. — Ты светишься, — прошептал человек. — Мы... мы светимся. — Это мы, — ответил он, словно подводя самого себя к выводу, и голос его не дрожал больше. — Это связь, Ал. Она... она исцелилась. Потому что ты пришел… ты пришел. И свет золота полный пульсировал вокруг них, мягко разгоняя тени по углам дупла, и в трепещущем этом, живом сиянии двое — человек и фей — сидели, друг к другу прижавшись, и казались не маленькими, не потерянными в огромном мире, а самым центром его. Нерушимым. Вечным. И глубоко вокруг стояла ночь, но уже не тёмная — полная дыхания и чуда. Но тут же остолбенел Хартфелт, словно молнией пораженный. Его пальцы напряглись и вцепились в плечи Лу, отталкивая его на расстояние вытянутых рук, заглянуть ему в лицо того ради. Ал моргнул раз, другой, словно пытаясь сбросить наваждение, но не менялось ничего. — Подожди... — выдохнул он, и голос его сорвался на шепот. — Стой... стой-стой-стой. Он тряхнул головой. Взгляд его, пристальный, почти безумный, впился в Люцифера — в его глаза, в его светящееся лицо, в его приоткрытые, ещё влажные от поцелуев губы. — Это... что же получается... — начал он, запинаясь. — Я же не сплю. Ни хрена я не сплю. Я чувствую… все. Это не сон. Это не сон… И тогда получается тоже сна не было… Отпустил он одно плечо фея, поднёс руку к своему лицу и шлепанул себя. Сильно, наотмашь, так, что на коже осталось красное пятно. И замер, глядя на Лу во все глаза. — Черт... — прошипел он, потирая щеку. — Это все реальность. Все вокруг реально. И тогда, в прошлый раз... мы тоже не спали. И я в действительности... крошечный, — закончил он, произнося эти слова медленно, по слогам. — Я... ахринеть. Я просто ахринеть какой маленький. И это ни хрена не сон, твою мать. Смотрел на него фей молча, не отрываясь. Смотрел и ждал. Но когда Аластор, всё ещё держа его за плечо, в третий раз пробормотал «я не сплю», что-то в груди у фея надломилось. Он прыснул. Это вышло неожиданно даже для него самого. Смех поднялся и вырвался наружу прежде, чем он успел его удержать. Тихий сперва, короткий, похожий на всхлип. Но затем — заливистый, неудержимый, до слёз. Люц хохотал и не мог остановиться. Согнулся пополам, уткнулся лбом в грудь человеку и хохотал, хохотал. И слёзы текли по лицу. — Доброе утро! — простонал он, вытирая слезы. — С пробуждением в Стране Чудес! Ты только сейчас это понял? Серьезно? После того, как оседлал шмеля?! После всего… Ох, Ал… Аластор не принялся отвечать. Зато уголки губ его медленно поползли вверх. Улыбка кривая вышла, нервная какая-то. — Ахринеть, — повторил он, качая головой. — Просто... полный... ахринеть. Так и сидели они в дупле, залитом золотой огранкой, — фей, всё ещё вздрагивающий от смеха, и человек его. И длинная, безумная разлука кончилась.