Эффект бабочки

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

«...Основываясь на систематических наблюдениях, проведенных моей дочерью (далее — Октавия) в период летнего солнцестояния, я беру на себя смелость предложить предварительную таксономию этих "малых народов". Подавляющее большинство зафиксированных явлений демонстрирует прямую, неразрывную связь с флорой местности. Октавия описывает субъектов, чьи покровы (или, возможно, это является частью их физиологии?) имитируют текстуру коры вяза, лепестки лугового клевера или же поверхность речной гальки. Это наводит на мысль, что их природа, суть есть продолжение стихии, их породившей: дух ручья неотделим от воды, а дух сада — от цветения. Однако, вынужден признать, что моя теория терпит крах при рассмотрении Случая №7 (Местонахождение: Северный склон, Фосфоровые Броги). Аномалия, не дает мне покоя. В районе Северного Склона приборы фиксируют всплески необъяснимой энергии, а Октавия замолкает. Она утверждает, что там "кто-то есть", но она его не видит. Никто не видит. Даже другие "духи", по её словам, обходят это место стороной, словно чувствуют присутствие чего-то более древнего или... иного. Это существо (если это существо) проявляет себя лишь через последствия. Сдвинутая чашка тому пример. Внезапный порыв ветра в безветренную погоду... Странное, золотистое свечение, которое замечают лишь боковым зрением и которое исчезает, стоит повернуть голову... Оно словно не существует в визуальном восприятиятии этого мира. В обрывках манускриптов мадам Л. я наткнулся на термин "Alienus" — Чуждый. Существо, не рожденное природой, а возникшее вопреки ей. Если верить этим записям, такие сущности не привязаны к месту. Это объяснило бы, почему он не растворяется в эфире, как остальные, а упорно держится за материальный мир.»

Из черновиков Г. Столаса, «Анатомия Незримого», 1908 г.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Жара стояла такая, что хотелось лежать не двигаясь и чтобы никто не трогал. В Нью-Хазбине третий день пекло так, что даже старики не могли припомнить ничего подобного, говорили, раньше такого не было. Воздух сделался киселем густым, и висел над домами да деревьями пеленой. Птицы и те замолкли, одна только цикадная трескотня стояла в ушах, и от этого непрерывного звона, казалось, еще больше наваливалась сонная одурь. В доме у Ала было не лучше, чем на улице, а может, и хуже. Сам хозяин жилища распластался на диване в гостиной, облаченный лишь в хлопковые боксеры, которые и те казались ему сейчас тяжелыми латами. Парень лежал на спине, раскинув руки и ноги, и глядел в потолок. Грудь его поднималась медленно и высоко, лицо лоснилось от пота, а мокрые темные волосы прилипли ко лбу, и не убирал их он, потому что поднять просто руку было лень. По потолку ползла муха, такая же дурная, как он сам, и тоже, видно, не знавшая, куда себя деть от этой жары. Она делала круг, другой, потом замирала на месте и снова ползла, описывая ленивые петли вокруг люстры. Ал следил за ней без всякой мысли, просто потому, что надо было куда-то смотреть. Рядом с диваном на полу валялся стакан; лед, который он положил туда полчаса назад, давно растаял, и теперь на ковре темнела маленькая лужица. Тут же лежала книга раскрытая, страницами вниз, как он ее бросил, когда понял, что буквы расплываются перед глазами и он не понимает ни слова из того, что читает. Смысл уходил, как уходит вода сквозь пальцы, когда пытаешься зачерпнуть ее и напиться, а она все вытекает, и остается только мокрая ладонь да жажда. — Господи... — заскрипел Хартфелт высохшим горлом. Он полежал молча, потом прибавил совсем тихо: — Если ад существует, то он вот именно такой. Без котлов. Котлы не нужны, мы и так сваримся в собственном соку. Ему захотелось хоть чуть повернуться, чтобы приткнуться щекой к холодному месту на подушке, но он знал, что такого места нет и быть не может. Диван за день набрал в себя столько жару, сколько, казалось, не набирала печь в бане, и теперь потихоньку отдавал его обратно, так что лежать на нем было всё равно что на противне. Аластор зажмурил глаза и попробовал вообразить себе что-нибудь холодное: лед, много льда, пингвинов, которые ныряют в черную воду и выскакивают обратно мокрые и довольные, запотевший стакан с лимонадом, и от этих мыслей сделалось не легче, а хуже, потому что во рту стало совсем сухо и захотелось пить еще сильнее. Однако не все в этом доме страдали от климатического апокалипсиса. Люцифер, чья фейская физиология, по-видимому, включала в себя встроенный климат-контроль и абсолютный иммунитет к любым температурным катаклизмам, чувствовал себя превосходно. Сидел он на спинке дивана, прямо над головой страдальца, свесив ножки, и с нескрываемым интересом наблюдал за агонией своего большого друга. В руках он держал крошечный, сделанный из свернутого лепестка веер (который он, вероятно, смастерил от скуки, пока Ал пытался не расплавиться) и с нарочитой, издевательской грацией обмахивал им свое лицо, хотя ни капли пота на нем не было и в помине. Услышав очередной стон человека, хихикнул Люц льдинковым и, решив, что шоу "Умирающий лебедь" требует активного участия зрителей, вспорхнул со своего насеста. Он описал плавный круг над телом, оставляя за собой шлейф прохладного ветерка, который лишь раздразнил кожу, и приземлился прямо на грудь Ала, в районе солнечного сплетения. Аластор открыл один глаз и скосил его на наглеца. — Ты... — просипел он, не имея сил даже на то, чтобы смахнуть мелкого. — Ты издеваешься надо мной. Ты наслаждаешься моими страданиями, маленькое чудовище. Ничего не ответил фей, только улыбнулся еще шире, и вдруг, раскинув руки, повалился на спину Алу прямо на грудь. И лег точь-в-точь как сам мужчина: руки в стороны, ноги врозь, голова закинута. Потом закатил глаза так, что одни белки стали видны, высунул язычок набок и издал стон тоненький, жалобный, но до того похожий на человеческий, что даже самому мужчине стало смешно. Фей полежал так секунду, вскочил, приложил ладошку ко лбу тыльной стороной, как делают барышни в дешевых романах, когда падают без чувств, и опять повалился навзничь, дрыгнув напоследок ножкой. Так глупо и так неожиданно это было, что парень, сколько ни крепился, почувствовал, что губы сами разъезжаются в улыбку. — Очень смешно, — пробурчал он, стараясь не показать, что ему и правда смешно. — Просто… умора. Ты у меня в пантомиму запишешься. Вот только встану — запишу. Если встану когда-нибудь. Парню совестно было признаться, но от феева тельца, лежавшего теперь на его горячей груди, шла прохлада, и действовала она лучше всякого мокрого полотенца. Он этого не сказал, но, кажется, фей и так понял. Лу тем временем перевернулся на живот, уперся подбородком в сложенные ладошки и уставился на него своими сияющими, как две капли росы, глазами. В них была и обычная его насмешка, и что-то очень похожее на жалость. Видел фей, что человеку худо, и ему по-своему хотелось помочь, хоть и не очень он умел без дурачеств. — ☆:･ﾟ.｡.:✧!, — прозвенел он. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★! Он для убедительности ткнул Ала пальчиком в грудь, куда-то между ребер. Подождал, вздохнул и, недолго думая, соскочил с груди, подлетел к журнальному столику. Там лежал телефон, про который оба забыли. Фей шлепнулся на экран, походил по нему босыми ножками, набрал код, и экран засветился бледным белесым светом. Пальчики замелькали быстро-быстро, и через минут открыл нужный скриншот афиши. — ☆:･ﾟ.｡.:✧!, — прозвенел он, подтаскивая телефон к лицу человека и буквально тыча ему в нос светящимся экраном. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★! Принялся он топтаться прямо по изображению колеса обозрения и ларьков с едой, выразительно указывая то на дату, то на время, а потом, для пущей убедительности, ткнул пальцем в нарисованный рожок мороженого и облизался. Аластор, прищурившись, сфокусировал взгляд на экране. "Ярмарка Чудес Нью-Хазбина. Лучшие аттракционы, фермерские продукты и море веселья!", с припиской: «Прохладительные напитки, мороженное» Мужчина зажмурился и потер лицо ладонями. — Звездочка, — сказал глухо, в ладони, — ну какая ярмарка. Там жарища. Там, поди, и птицы на лету дохнут. Я сам до калитки не дойду... осяду лужей, ты меня потом тряпкой собирать будешь. Вплотную подлетел фей, ухватил его за мочку уха и давай теребить. Не больно, но, маленький ребенок, настойчиво. — Ну, Люц, — сказал Аластор и убрал руки от лица. — Ну чего ты ко мне пристал? — ☆:･ﾟ.｡.:✧! Посмотрел на афишу Ал. Посмотрел на картинку, на нарисованный рожок с белым, голубым и зеленым, и зеленый был, видно, фисташковым. И вдруг так ему захотелось этого фисташкового, чтобы оно во рту затаяло и было холодное-холодное, что он сел. Сел и зажмурился, а в голове поплыло. — Мороженое, говоришь? — переспросил он, гуляя мутным взглядом то по фею, то по списку на афише. — И газировка? Энергично закивал Люцифер, сияя как начищенный медный таз, что даже челочка у него подскочила. — Ладно, — выдохнул Ал, с трудом поднимаясь на ноги и чувствуя, как пол под ним слегка плывет. — Твоя взяла. Но если я умру от теплового удара, завещаю тебе свою коллекцию винила. И кредиты за дом. И побрел, придерживаясь за стенку, в ванную пускать воду и стоять под ней дурак дураком, пока не отпустит. А фей, довольный своей победой, взмыл под потолок и сделал победный круг, рассыпая золотые искры, которые медленно оседали на пыльный ковер. Стоял Хартфелт в ванной, упершись лбом в кафель, и холодная вода лилась ему на спину, на плечи, на затылок, и он не думал ни о чем, только чувствовал, как вода бежит, и слушал ее ровный шум. Кафель под пальцами сперва был холодный, потом нагрелся, потом стал теплый и скользкий. Тогда он закрыл воду, постоял еще с минуту, глядя, как капли ползут по стене, и вышел. — Ну что, изверг? — буркнул он, глядя на Люци, который с деловым видом крутился перед зеркалом. — Доволен? Я встал. Я чист. Я даже почти похож на человека, а не на вареную креветку. Фей, заметив его, одобряюще свистнул и показал большой палец. — ☆:･ﾟ.｡.:✧!, — прозвенел он. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★!. — Я чувствую остроты в твоем звоне, засранец, — Улыбнулся человек, —  Очень остроумно, — фыркнул он, открывая шкаф и с ужасом понимая, что любая одежда в такую погоду будет пыткой. Он выбрал самое легкое, что у него было: льняную рубашку цвета топленого молока и свободные бежевые брюки. Одевался долго. Пуговицы не лезли в петли, пальцы скользили, а рубашка сразу прилипла к мокрому телу. — Скажи мне, — пробормотал он, застегивая пуговицы и стараясь не думать о том, как быстро на спине появятся мокрые пятна, — почему именно ярмарка? Почему не... не знаю... экскурсия по озерам… Лу лишь закатил глаза, и, взлетев, устроился на плече, цепляясь за воротник рубашки. — ☆:･ﾟ.｡.:✧!, — заявил он. — Да-да, как пожелаешь, — вздохнул Аластор, надевая легкие мокасины и нацепляя на нос солнцезащитные очки. — Только если я там расплавлюсь, ты будешь объяснять полиции, почему на асфальте лужа с моим паспортом. Они вышли из дома, и жара тут же ударила в лицо, как раскаленная сковорода. Ал поморщился, но вот Люцифер, сидевший на плече, казалось, был в восторге. Он вертел головой, рассматривая плавящийся город, и радостно дзинькал каждый раз, когда видел что-то интересное, будь то птица, прячущаяся в тени, или прохожий с красным лицом, похожий на перезрелый помидор. Путь до площади, где развернулась ярмарка, занял целую вечность. Мужчина двигался перебежками от одного дерева к другому, стараясь держаться в тени. Фей же, сидя в его нагрудном кармане, время от времени высовывался, чтобы прокомментировать происходящее или указать на очередной "оазис" в виде автомата с газировкой. Наконец, они добрались. Ярмарка встретила их шумом, гамом и запахом жареного попкорна.  Еще издали слышно было как гудит все, трещит, визжит. И народу… народу так, что не протолкнуться. И ведь жарко всем, мука мученическая, лица красные, платки мокрые, а идут и идут. Ребятишки с леденцами, липкие, чумазые, женщины с колясками, мужчины в рубахах навыпуск, обмахиваются картонками какими-то. Карусели крутились, лошади деревянные вверх-вниз дергались, и так они скрипела, бедные, что думалось — вот-вот развалятся. — Ну вот, — выдохнул Аластор, останавливаясь у входа и оглядываясь. — Добро пожаловать в филиал ада на земле. С чего начнем? С теплового удара или сразу с мороженого? Высунулся Люцифер из кармана по пояс, засиял весь и указал пальцем в самую гущу толпы, туда, где над головами возвышалось огромное, пестрое колесо обозрения, а рядом с ним виднелась вывеска "Лучшее мороженое в штате!". — ☆:･ﾟ.｡.:✧!, — пропищал он. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★! Делать нечего. Ал вздохнул тяжело, шею вытянул и пошел в эту толпу. Шел боком, локтями работал, мимо тележек с сосисками, мимо девчонок с сахарной ватой, мимо детей, которые под ногами крутятся, и всё у них руки липкие, тянутся. И шел он и думал, наверное, только одно: хоть бы до вечера дожить. Очередь была... Аластор только зубы сжимал и глаза закрывал. Терпел, бедолага. Наконец подошли. Взял парень этот рожок вафельный. Три шарика фисташковых, сверху вишенка красная, мокрая, будто игрушечная. И уже течет всё, ползет по стенкам хрустящим, зеленоватыми ручейками, липкими. Капает на землю, на пальцы, на манжету. Того и гляди мухи налетят. Отошел Хартфелт в сторону. Там за павильоном «Комнаты смеха» было тенистое местечко. Он поднес рожок к лицу, делая вид, что собирается откусить верхушку, но на самом деле лишь создавал прикрытие для своего нелегального пассажира. — Прошу к столу, ваше величество, — прошептал он, едва шевеля губами, и чуть оттянул край нагрудного кармана мизинцем. — Только умоляю, без чавканья. Мы в приличном месте. Вроде как. Люци, как увидел мороженое близко, не заставил себя ждать. Он высунулся из своего убежища ровно настолько, чтобы дотянуться языком до подтаявшего края нижнего шарика, и и давай лизать. Быстро-быстро, часто, будто шмель над цветком гудит. Только успевай смотреть. А Хартфелт все стоит, держит этот рожок, делает вид, что сам ест. Губами двигает, голову наклоняет и кажется прямо-таки человеком, который наслаждается мороженым в жаркий день. И не видит пока ничего. А фей-то лизнет раз, лизнет два и вдруг замрет. И глазенками своими выпуклыми смотрит, смотрит по сторонам. То на девчушку какую-то в шляпе соломенной посмотрит, то на мальчишку с воздушным шаром, то на крышу ларька. Все высматривает, будто ждет кого-то или боится. Грохнет тележка с бутылками и он вздрогнет, крылышки прижмет, в карман глубже уйдет. Посмеется кто громко и он опять замрет, не дышит. И только уверится, что никто на них не глядит, опять к мороженому. Опять языком своим маленьким старается, щеки уж все зеленые, в фисташках, а ему и дела нет. — Вкусно? — спросил Ал одними губами, когда от шариков осталась практически лужица на дне вафли. И фей, перепачканный по самые брови, утвердительно дзинькнул. И хорошо было. Тихо так в их закутке. Но недолго. Вдруг Лу замер. Прямо с набитым ртом замер, шею вытянул и носом повел. Ноздри у него задрожали, затрепетали, то по воздуху затянуло чем-то новым, сладким-сладким, не фисташками вовсе. Жженым сахаром тянуло, ванилью. И еще чем-то таким, от чего сразу захотелось улыбаться. Фей потянулся за запахом, как на веревочке, и увидел. Там, далеко от темного закуточка внутри стеклянного короба, крутилась огромная металлическая чаша, из которой продавец, похожий на волшебника, наматывал на палочки пушистые, воздушные комья чего-то невероятного. Люц, никогда не видевший сахарной ваты, сделался сражен наповал. Он забыл про мороженое, забыл про конспирацию и, высунувшись из кармана почти по пояс, принялся отчаянно дергать своего человека за ткань рубашки, создавая на его груди заметную рябь, словно там билось второе, очень большое сердце. Его маленькая ручонка настойчиво тянулась в сторону розового чуда, пальчики сжимались и разжимались в жадном "дай-дай-дай", что человек испугался, как бы он не выпал. — ☆:･ﾟ.｡.:✧!, — вопил он, тыча пальцем. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★! Рубашка натянулась, дергается. Мужчина чувствует, как еще немного, и пуговица отлетит или ткань треснет. А из кармана это маленькое чудо так и рвется, так и тянет его в сторону, будто щенок на поводке. Вздохнул тяжело человек. Посмотрел на этот розовый пух, на чашу крутящуюся, и понял всё. — Это сахарная вата, — пояснил он шепотом, пытаясь прикрыть буйствующего фея ладонью, пока сам рожок доедал. — Сладкая смерть. Ты уверен, что твой организм выдержит столько сахара? Ты же лопнешь ведь. А тот и слушать не хочет. Закивал часто-часто, голова туда-сюда, туда-сюда заходила, чуть шею себе не вывернул. Какие там смерть? Ему дай это розовое нечто, и весь разговор. Хоть сейчас лопнуть готов, но попробовать... Без этого, видно, и день не в день, и жизнь не в жизнь. — Ладно, — сдался парень, меняя курс и направился к палатке. — Но если ты слипнешься, я тебя отмывать не буду. Так и знай: сдам в химчистку как мягкую игрушку. Отстояв еще одну очередь, они, наконец, стали обладателями гигантского, пушистого кома ваты на палочке, который по размерам мог соперничать с собственной головой Ала. И стоит теперь взрослый мужчина: в одной руке рожок наполовину покусанный и фисташкой перемазанный, в другой эта вата липнет, к бумаге пристает, пух от ветра отрывается и летит. А Аластор и вовсе уже смирился. — Держи, сладкоежка, — проворчал он, отходя в тень под деревья и неказисто отщипнул кусочек розовой паутины. . Схватив предложенное лакомство обеими руками, Люц запихнул его в рот и тут же замер от удивления. Вата мгновенно растаяла на языке, оставив лишь сладкий-сладкий привкус. Он моргнул, посмотрел на свои пустые ладошки, потом на человека своего: "Где? Куда она делась?!". Ал не выдержал, фыркнул, мороженое чуть не выронил. — Это магия, приятель, снова, — подмигнул он. — Магия воздуха и надувательства. Привыкай. Фей насупился. Сидит в кармане, губы выпятил, обидно ему: еда есть, а во рту пусто. Но ручонка сама уже тянется за новым куском. Надо разобраться ему. Эксперимент требует повторения! Так и сидел, розовый пух терзал, жевал, глотал, а сам все думал: куда оно девается? — Это вроде лекарства, — сказал Ал и тотчас почувствовал, что сказал глупость. С рожка снова потекло, зеленая капля поползла вниз, к пальцам. Он нагнул голову, высунул язык, поймал каплю, но вышло неловко как-то. — Говорят, сахар помогает, когда… ну, когда грустно там, от тоски еще. Эндорфины вроде как вызывает. Он хотел было принять серьезный вид, но к щеке пристал сладкий розовый пух, и вид получился совсем не серьезный. В этот самый момент он почувствовал, как Люц, воспользовавшись суматохой и тем, что внимание вдруг подошедших к Аластору знакомых девчонок было приковано к сладостям, с ловкостью вскарабкался по воротнику, нырнул в гущу каштановых кудрей, где и замер, затаившись. Алу стало больно, но он удержался и не тронул затылок, только шею слегка повел. — От чего помогает? — переспросила Рози. — От тоски? — Вроде того. — Хрипнул от неожиданности мужчина, поперхнувшись сахаром. — А по-моему, ты просто объелся, — сказала Рози. — Сладкого сто лет не видел. Смотри, как бы не поплохело. — Ой, да ладно тебе, Рози! — вступилась Эмили, сияя глазами. — Это же так здорово! Ал наконец-то расслабился! Может, он еще на лошадках покатается? Представив себя верхом на деревянной лошади, с мороженым в одной руке, ватой в другой и феем в прическе, мужчина почувствовал, как к горлу подступает нервный смешок. — Боюсь, мой вестибулярный аппарат не оценит такого… размаха, — пробормотал он. — Ну-ну, — протянула Рози, раскрывая веер из местной газетенки. Она взяла Эмили под руку, и они пошли дальше, в толпу. Рози шла прямо, не оборачиваясь, а Эмили обернулась и рьяно махнула ему. Едва они скрылись за поворотом к «Туннелю любви» Ал, не теряя ни секунды, свернул в первый же попавшийся проулок между шатрами. Там где тень от брезента холодила землю, он прислонился спиной к шаткому деревянному столбу и выдохнул. — Ну всё, — сказал парень негромко, глядя в мутное от пыли стекло витрины, где отражалась его голова. — Ушли. Вылезай. В волосах зашуршало. Люц высунулся не сразу, сначала только кончик носа показался, глазки поводили по сторонам. Потом, уверившись, что никого нет, слез на плечо, с плеча перебрался на руку и сел на сгибе локтя, у самого рожка. — Слушай, — сказал Ал, глядя на него, — а зачем ты в волосы полез? Они же тебя всё равно не видят. Чего прятаться? Он помолчал. Уже и вата затекла ему на пальцы. — Или ты от меня что-то скрываешь? Фей лишь пожал плечами с таким комичным, преувеличенно-невинным видом, что вызвал у парня скептически поднятую бровь человека. Но Аластор так лишь напросился. И вот Лу уже подлетел к лицу напротив, завис в воздухе на уровне глаз и, зажмурившись, звонко чмокнул парня в самый кончик носа. Тот же, опешив, замер. — Подлиза, — буркнул он, широко-широко улыбаясь. — Ладно. Ешь давай свою вату, пока она окончательно не превратилось в суп. Жара расстоялась такая, что даже в тени нагрелось все. А вокруг все также кипела и бурлила ярмарочная жизнь. Мимо проносились стайки разгоряченных подростков с раскрашенными лицами, плыли туристы в панамах и кепках, обмахиваясь программками и обсуждая цены на пироги; где-то вдалеке надрывался оркестр. В толпе то и дело мелькали знакомые лица. Вон там, у прилавка с прохладительными напитками, спорил с продавцом Хаск. Чуть дальше, у сцены, маленькая Ниффти что-то бормотала себе под нос про «грязных птиц». А у входа в «Комнату страха» стоял, прислонившись к стене и лениво листая журнал, Вокс — организатор этого балагана, и стоило только рядом с ним оказаться Валентино, как трудолюбивый организатор отбрасывал всякую оптимистическую гримасу и вымотано упирался в чужую грудь своим лбом.  Хартфелт смотрел на всё это и улыбался. Последние дни он был дёрганый, злой, всё ему мешало и разговоры, и тишина. А тут отпустило. Непонятно отчего: может, оттого, что Люц рядом был, а может, просто от духоты. Тележки с газировкой то и дело возникали прямо перед носом, и приходилось уворачиваться, втягивать живот. От одной увернуться не успели, и колесо проехало прямо по носку мужчины. Тот посмотрел на ботинок, потом на Аластора и ничего не сказал. Шум стоял невыносимый. Оркестр гнал своё, рядом кричал зазывала, охрипший уже, а из «Тира Меткого Глаза» доносились короткие сухие хлопки выстрелов. Слева, натужно скрежеща и вздыхая, вращалась «Карусель Сказок». Сооружение было старое, крашеное сто раз, и каждый следующий слой краски лез поверх предыдущего пузырями. — Смотри, — шепнул Аластор, кивнув на стеклянную будку, притулившуюся в тени раскидистого дуба. — Местный оракул. Внутри пыльного короба сидела механическая кукла в тюрбане. Если бросить монетку, кукла с жутким ржавым звуком дергалась, ее стеклянные глаза вспыхивали красным, и она выплевывала карточку с предсказанием в духе: «Остерегайтесь человека, который слишком пристально смотрит на ваш обед» или «Твой счастливый цвет сегодня — цвет плесени». Люцифер с восторгом внимал каждому слову, хихикая в кулачок и тыча пальцем в особо нелепые экспонаты. Но самым странным был «Зеркальный Лабиринт Иллюзий» — детище Вокса, сверкающее хромом и неоном. Снаружи он был обшит зеркальными панелями, которые безжалостно искажали отражения прохожих, превращая их то в шары на ножках, то в вытянутые спагетти. — Кто в здравом уме полезет в эту коробку в такую жару? — пробормотал Ал, морщась от бликов. — Они же там запекутся, как курица в фольге. В этот момент, словно в подтверждение его слов, из зеркальных дверей вывалился раскрасневшийся, мокрый подросток, сжимая в руке светящийся браслет. — Безумцы, — констатировал мужчина, откусывая кончик вафельного рожка. Уставший взгляд Ала выхватил в толпе полосатый ларёк с надписью.

«Слаш»

За мутноватым стеклом, внутри прозрачных цилиндров, лениво ворочалась ледяная масса — одна ядовито-синяя, другая кислотно-зелёная. Ал остановился и выдохнул: — О… Кажется, мужчина даже не заметил, как уже заполучил вспотевший пластиковый стаканчик, доверху наполненный синей жижей, от которой шёл холодный, видимый пар. Называлось это нечто «Лесная голубика» и пахло так сильно, что защипало в носу. Ал поспешил отступить в тень, отделявшую грохот аттракционов от загончика с козами. Прислонился спиной к шершавой коре, взял трубочку в рот и потянул. Лицо его сразу сморщилось от пронзительной рези. Холод ударил не по горлу, а куда-то выше, в самое нёбо, остудил голову изнутри, и все зубы сразу заныли. Ал зажмурился, переждал и выдохнул через нос. Фей высунул нос и молча уставился на стаканчик. Пальчиком ткнул в синюю массу да так осторожно, точно она могла укусить, и прозвенел тихо. — ☆:･ﾟ.｡.:✧? — Это называется «слаш», — пояснил Ал шепотом, поднося трубочку к плечу. — Рискнешь? Глаза его тут же стали круглыми-круглыми, нос смешно сморщился, и он чихнул так звонко, так неожиданно, что сам аж вздрогнул, и обеими ладошками схватился за виски. Холод, видно, пробил до самого затылка. Но не прошло и нескольких секунд, как он распробовал, причмокнул и присосался к пластику уже всерьез, с усердием, даже веки прикрыл от удовольствия. — Эй, полегче, жадина, — рассмеялся Аластор. — Оставь мне хоть немного. Иначе у тебя правда крылья инеем покроются, и летать ты больше не сможешь. Стояли они под вязом, скрытые листвой от чужих глаз, и обоим хорошо было, так хорошо, как бывает редко, когда вдруг совпадает все: и место, и минута, и то, что никуда не надо спешить. Ал время от времени прикладывал запотевший стаканчик к шее, и кожа сразу покрывалась мурашками, и дышать становилось легче. Однако самое интересное представление разворачивалось чуть в стороне. Там, где вокруг теснилась, бесновалась и визжала целая толпа чумазых детей. Там, перевесившись через ограду стоял Энджел Даст. Рядом с ним, с видом мученика, которого заставили нести крест на Голгофу, прислонился к столбу Хаск. Он потел и все обмахивался бейсболкой. — Хаски, ну посмотри на него! — ныл Энджи, указывая на поросенка. — Ты видишь этот пятачок? — Энджи, это бекон, — устало отозвался Хаск. — Будущий бекон. Пошли отсюда, тут воняет. — Ты бессердечный! — взвизгнул Энджел. — Он смотрит прямо мне в душу! Я назову его Толстый Наггетс! И я должен его выиграть! Это судьба! — Судьба в том, что ты идиот, — буркнул улыбаясь его спутник. — Там надо угадать вес до унции. Ты свой-то вес не знаешь. — Вот поэтому ты мне и нужен! — молитвенно сложил руки розоволосый. — Ну Хаски! Ну пупсик! Взгляни на него! Угадай, прошу-у! Хаск закатил глаза. — Если я скажу цифру, мы уйдем? — Клянусь! Вздохнул Хаск, и прищурившись смерил поросенка взглядом. — Тринадцать фунтов, четыре унции. И накинь пол-унции на… содержимое желудка. Энджел взвизгнул так, что у самого заложило уши, и, не глядя, смачно чмокнул опешившего Хаска в щеку. Бедняга, только и успел, что моргнуть, пока Эндж уже летел к судье, размахивая руками и надрывая глотку: «Тринадцать фунтов и четыре с половиной унции! Эй, вы там! Вписывайте победителя!» Хартфелт наблюдал за этим цирком, до крови кусая губы, чтобы не заржать в голос. На его плече мелко-мелко трясся фей; он уткнулся лицом в воротник и тихо взвывал, давясь смехом. Пока толпа, охая и ахая, наблюдала за воссоединением «блудного отца» и его пятнистого, похрюкивающего «сына», Ал скользнул прочь, лавируя между тележками с попкорном и потными спинами зевак. — Пойдем отсюда, пока он не назначил меня крестным отцом этой свинины, — пробормотал он, ускоряя шаг. Всё еще посмеиваясь, фей согласно звякнул. Но удержаться он, разумеется, не мог: любопытство, неугомонное, беличье любопытство, толкнуло его наружу, и через мгновение он уже сидел, вытянув шею, и вертел головой по сторонам, оценивая их путь. Они углублялись в ту часть ярмарки, где уже не гудело и не грохотало. Тут шли торговые ряды, где местные умельцы, у которых лица были сосредоточенные и немного усталые, выставляли на продажу плоды своих трудов. Чего тут только не было. Вязаные носки, розовые, голубые, с помпонами; стояли чайники целым полком, и было в этом что-то до крайности нелепое и умилительное. А рядом, придавленные камешками чтобы не унесло ветром, лежали картины... Солнце, перевалившее через зенит, начинало медленно клониться к западу. Небо на глазах окрашивалось в мягкий, тёплый тон, какой бывает у хорошего абрикосового джема, когда его долго и тихо варят, не давая кипеть. Жара не ушла, нет, но сделалась она мягче. Тени от шатров, стались длинными и косыми, поползли по вытоптанной, уже пожухлой траве. Они ложились причудливыми, ломаными узорами, и в этих узорах Аластору то и дело мерещилось что-то. Что-то эдакое от дневников Столаса, и теперь, в каждой складке упавшей ткани, в каждой извилине тени виделись мужчине силуэты неведомых и беспокойных существ.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Оставив позади растревоженный город, Хартфелт шагнул под сень тихих аллей, ведущих прочь от площади. Люцифер, тот самый, что еще полчаса назад вертелся, требовал, высовывался, подстегнутый ударной дозой глюкозы и новыми впечатлениями, теперь затих. И затих так же внезапно, как и вспыхнул. Он больше не высовывался наружу, не комментировал прохожих и не требовал зрелищ. Утомленный, маленький фей свернулся плотным, теплым клубком на самом дне кармана. До самого дома никто из них не сказал ни слова. Только цикады трещали в кустах жимолости, да подошвы стучали по пустому тротуару. Когда знакомый, островерхий силуэт старого особняка, темнеющий на фоне догорающего заката, выплыл из сумерек, словно корабль-призрак из тумана, Ал ускорился. Он поднялся на крыльцо, стараясь ступать мягко и не скрипеть ступенями, отпер дверь и, переступил порог. — Ну вот мы и дома, великий путешественник, — прошептал он, двумя пальцами доставая спящего, обмякшего фея. Не открыл даже глазок и даже не попытался проснуться фей, и только что-то недовольно, сонно промурлыкал, сладко потянулся, хрустнув крошечными суставчиками, да, лениво перекатился с ладони на подставленное плечо, зарываясь носом в воротник. Мужчина, стараясь не тревожить чуткий сон, прошёл в полутемную гостиную, рухнул в продавленное кресло и, откинув голову на спинку, прикрыл глаза, Он посидел так с минуту, чувствуя, как гудит в ногах, потом бережно переложил Люцика на диван, подсунув ему под голову угол подушки, и первым делом направился в ванную. Выйдя из нее в одних лишь свободных домашних штанах, с волосами, влажно липнущими к шее, он почувствовал себя человеком, заново родившимся на свет. Или, по крайней мере, отмытым до скрипа. В гостиной его уже ждал Люцифер. Фей валялся на диване, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, и лениво наблюдал за тем, как пылинки танцуют в луче угасающего света. Вид у него был такой, будто это он проходил весь день на своих двоих, а не просидел в кармане. Хмыкнув, Ал рухнул рядом, заставив диван жалобно скрипнуть всеми старыми пружинами. Подтянув к себе подушку, он устроился поудобнее, выудил из кармана брошенных на кресло брюк телефон и, щурясь, разблокировал его. Экран в темноте вспыхнул неестественно ярко, так что пришлось тут же убавить подсветку. Связь была скверная и страницы грузились медленно, с задержкой, а картинки прорисовывались полосами, сверху вниз. — Ну что, посмотрим, чем живет мир, пока мы плавились? — пробормотал мужчина, открывая ленту новостей. Тут же весь оживился Люц. Он перекатился на живот, подполз поближе, упёрся подбородком в плечо мужчины и с любопытством уставился в светящийся прямоугольник. Так они и лежали, голова к голове, в тишине, прерываемой лишь тихими смешками да комментариями фея, который то и дело тыкал пальчиком в экран, пытаясь поймать движущиеся картинки. Ал то и дело ловил себя на мысли, что ему совершенно не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Потом на экране появился попугай, он тряс хвостом под какую-то быструю музыку. Лу, видно, увлекся: вскочил прямо мужчине на грудь, подбоченился и начал вилять бедрами, подражая птице. Поднял Аластор глаза и увидел прямо перед лицом, совсем близко, то, что было обтянуто тонкой тканью панталончиков. Фей продолжал наклоняться то влево, то вправо, ничего не замечая, и его маленькая круглая попка двигалась перед самым носом человека, как маятник. Полупрозрачные крылышки трепетали, задевая щеку. Алу кровь прилила к лицу, уши загорелись, в горле пересохло, а внизу живота стянулось мучительно. И он сглотнул. И отвел глаза, потому что смотреть было до сладкого тошно и нельзя было не смотреть. Ничего не замечал Люц. И все танцевал, танцевал вместе с птичкой, пока лежал Хартфелт, замерев. И некуда было деться от этого. И стыдно было так лежать и чувствовать это. И встать было нельзя. И сказать ничего было нельзя. И он лежал, глотал слюну и молчал. А фей всё танцевал. И попугайский танец уже по второму кругу пошел. — Люци... — хрипло позвал он, не в силах отвести взгляд. — Сядь. Ты... ты загораживаешь мне попугая. Фей обернулся через плечо и, увидев пылающее лицо друга, удивленно моргнул. — ☆:･ﾟ.｡.:✧?, — спросил он невинно, продолжая покачивать бедрами. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★? Закрыл глаза Аластор и простонал. — Просто... сядь, пожалуйста. А то у меня телефон перегреется. И я тоже.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Долго ещё не мог прийти в себя Аластор. Он лежал и ждал, когда пройдёт этот жар дурацкий, когда перестанет так гулко биться сердце глупое. И лежит как дурак и не знает, куда глаза деть. Он нарочно уткнулся зрачками в экран, стал смотреть, как грузится следующее видео, медленно, ползла полоска еле-еле. Лу уже угомонился. Вспышка эта танцевальная прошла так же быстро, как и началась. Теперь он свернулся калачиком у самого человеческого плеча, в ямке между шеей и диванной подушкой, и лежал тихо. Глазки у него слипались. На экране шли всё картинки. И панды падали с деревьев, и люди пекли что-то, и у них выходили не торты, а чёрные угольки, и котики потом да бесконечные котики, один за другим. Смотрел Аластор, но уже не видел. Каждый раз, когда фей издавал свой тихий перезвон, смеялся или вздыхал, у Хартфелта внутри что-то отзывалось, как будто струну трогали. Телефон мигнул красным значком в углу, то батарея садилась. И хорошо. Значит, пора заканчивать. Он отложил телефон в сторону. В комнате стало совсем темно и тихо. Фей уже спал. — Ну все, — прошептал мужчина. — Кинотеатр закрывается. Батарейка села, да и у тебя, похоже, тоже. Ал отложил телефон на столик, потянулся так, что хрустнуло в спине, откинулся на спинку дивана да ноги вытянул. Думал, Люц сейчас уползёт куда-нибудь на подушку или на подлокотник, как всегда. Но не тут-то было. Зашуршало в темноте. Закарабкался фей медленно, упрямо туда, где тепло. Покрутился на груди человека маленький Лу, устраиваясь, потом лёг головой туда, где сердце, и затих. — Наглец, — сказал Аластор шёпотом и улыбнулся. Руки сами поднялись. Одной ладонью накрыл он фея сверху, а пальцами другой тронул крылышки. В доме затихло. И даже человеческие мысли, которые ещё днём крутились в голове без толку: мэрия… девчушки знакомые… книга эта, Столаса… Все подуспокоились. Отодвинулись куда-то далеко-далеко. Не всё ли равно, что в этих книжках написано? Когда лежит на груди маленькое чудо.

Сегодня кончилось вот так. А завтра — кто ж его знает, что завтра будет.

— Спокойной ночи, мой Люци.