Цвет власти и форма доверия

Тем утром я покинул спальню Холмса по его настоянию. Он пробормотал что-то о том, что миссис Хадсон скоро должна подать завтрак и запертая дверь может вызвать у неё ряд вопросов. Я счёл замечание вполне уместным и, забрав вещи, нуждающиеся в стирке, вернулся в свою комнату. К завтраку я уже выглядел прилично, а дух мой был преисполнен бодрости. Хотелось поскорее увидеть Холмса, дабы развеять некоторые опасения, не отпускающие меня с момента нашей разлуки. На завтрак мой друг не явился. Я решил, что минувшая ночь его порядком измотала и он отсыпается. Не вышел Холмс и к обеду. Мрачные мысли, терзавшие меня, вынудили добиться сиюминутного ответа. Встав у его двери, я прислушался — тихие медленные шаги то приближались, то отдалялись. Стук в дверь вызвал привычную реакцию: — Не отвлекайте меня, Уотсон! Я занят. Не могу припомнить, чтобы у него тогда было какое-то дело. Полученную утром корреспонденцию он не читал, посыльные к нам не являлись. Холмс, кажется, разделял мою тревогу, но, в отличие от меня, не имел намерений поговорить об этом открыто. Поздний ужин позволил мне, наконец, увидеть друга. Он был немногословен. Сказал что-то о погоде и попросил осведомить его о свежих новостных сводках. Так и прошла наша трапеза. Ни слова, ни единого взгляда, по которым я мог бы понять, что всё хорошо. Но и подтверждений моих мрачных мыслей, слава Богу, я не заметил. Вскоре всё вернулось на круги своя. Мы с Холмсом продолжили общаться так, словно между нами ничего не произошло. К нему быстро вернулись постоянные спутницы: отстранённость и задумчивость. Я не смел тревожить его расспросами, считая, что, если я до сих пор полноправный жилец этой квартиры, всё в порядке. С обыденным лейтмотивом проходили наши дни, вечера и ночи. Целые недели. Совместные завтраки, расследования и беседы у камина. Всё чаще я стал задумываться о том, не была ли та страсть и то сближение коварным наваждением. Тем, что исчезло сразу же после того, как появилось. Я ощутил себя покинутым, лишённым неожиданно полученной привилегии, запертым в каземате сомнений. Холмс позволял мне мучиться и изо дня в день задаваться одним и тем же вопросом. Из подобных размышлений родилась лёгкая обида. Я мог подтвердить или опровергнуть свои доводы в один момент и для этого требовалось немного: командный тон и строгий взгляд. Возникшая ситуация испытывала либо моё терпение, либо терпение Холмса. Мысль о том, что конец этой истории ещё не написан, будоражила меня до мозга костей. Я твёрдо решил, что, если всё дело в выдержке моего детектива — я буду в предвкушении ждать очередного катарсиса, момента, когда самообладание Холмса даст новую трещину и выпустит наружу ту часть его сущности, которую он показал мне июльским вечером после приёма. И вот, в начале сентября на наш город опустился тихий и туманный вечер, не вызывающий у меня больших ожиданий. В камине потрескивали поленья, а за окном слышался шум проносящихся мимо экипажей. Я отдыхал в кресле, читая медицинский журнал. Холмс, напротив, был погружен в рассеянное наведение порядка на своём рабочем и письменном столах. Он переставлял склянки, шуршал бумагами и все его движения и мимолётные возгласы выдавали свойственную ему порой нервозность и суетливость. Тихие шаги на лестнице напомнили мне о позднем времени — миссис Хадсон поднималась к себе в спальню. Я и сам готовился отойти ко сну, но планы мои рухнули в одно мгновение. Неожиданно раздался резкий, чистый звук металла о дерево. Я тут же опустил медицинский журнал, обращая внимание на источник звука, подозрительно близкого ко мне. Передо мной возникла мрачная фигура Холмса. Мой взгляд опустился ниже — между нами на полированной поверхности журнального столика лежала пара стальных наручников, судя по всему, служебных, из Скотланд-Ярда, как улика на столе следователя. Я поднял взгляд на Холмса, который ждал моей реакции, но ничего при этом не просил. Я хмыкнул и отложил журнал в сторону. Передо мной лежала головоломка и чистый вызов. Это нередкая практика, применяемая Холмсом по отношению ко мне. Временами он проверял мою наблюдательность на месте преступления, иногда — дома. Протягивал мне предмет, требующий тщательного осмотра и моих, не всегда точных, выводов. Я протянул руку и взял наручники. Тяжелые и холодные, они словно вобрали в себя весь мрак лондонских казематов. Подушечкой большого пальца я провёл по дужке, ощущая мелкие царапины. — Возможно, это следы недавней борьбы, — заключил я. — Человек с сильными кистями пытался их разорвать. В починке не нуждаются — замок цел. — Вы правы, механизм исправен, — кратко кивнул Холмс, и я почувствовал искреннюю гордость за свои верные выводы. — Вы сказали про замок и это тот аспект, которому следует уделить больше внимания. Я хочу изучить надёжность наручников. Это может стать материальным доказательством в одном мелком деле. Лицо детектива при этом не выражало особой заинтересованности, которая бывает у него во время проверки подобных гипотез, но я вмиг оживился, желая принять участие в этом «мелком деле». — Интересно, — ответил я, снова рассматривая стальные оковы. — В чём суть? Холмс сделал шаг ближе и скрестил руки на груди, готовый провести краткую лекцию. Я, не склонный к самообману, заметил, как дрогнули его ресницы, когда он мельком взглянул на мою руку, держащую наручники. — Дело Кларка, которое вы, возможно, заметили в утренней газете, — пояснил он. — Преступник был задержан на месте, его заковали в наручники такой же модели, однако, по дороге в участок, он чудом высвободился и скрылся. Стоит отметить оперативность работы сотрудников Скотланд-Ярда: следуя за беглецом, они нашли наручники, а вскоре и самого Кларка. — Что насчёт отмычки? — предположил я, начиная строить возможные теории. — Присмотритесь к замку ещё раз, — парировал детектив. — Чисто выточен, без заусенцев. На нём не осталось царапин, неизбежных во время попыток освободиться при помощи импровизированного инструмента. Подтверждает этот факт и то, что окружность запястья у Кларка почти идентична моей, на при этом он человек грузный и неспособный на изворотливость, позволяющую ему так ловко манипулировать отмычкой в столь стеснённых обстоятельствах. Кларк утверждает, что выбраться ему помог сотрудник полиции. Это серьёзное обвинение и нам предстоит выяснить, не мог ли он освободиться без посторонней помощи, приложив достаточное усилие. Он смолк, давая мне обдумать полученную информацию. Я перевёл взгляд с его запястий на стальные дужки в своих руках. — Я должен зафиксировать вас, а вы постараетесь выбраться? — уточнил я. — Всё верно. Мы проверим теорию Кларка, надеясь на добросовестность полиции. Не дожидаясь согласия, Холмс снял пиджак, положил его в своё кресло и, закатал рукава. Затем он методично развернулся, заведя руки за спину. — Кларк был закован сзади, — бросил он через плечо. Без промедлений я взял его левую руку и защёлкнул браслет, ощущая под пальцами холодную кожу и спокойный пульс. Холмс, как всегда, был уверен и сосредоточен. Но слова, сказанные им минуту назад, не давали мне покоя. Несколько лет жизни под одной крышей с человеком, блистающим ясностью ума, не позволяли мне остановить мысль. — Если я не ошибаюсь, — сказал я, глядя на затылок друга, — вы упомянули, что полицейские нашли наручники. Вы не уточнили: они были сомкнуты или разомкнуты? — Что вы хотите этим сказать? — Холмс слегка повернул голову, но не настолько, чтобы увидеть моё лицо. — Если браслеты были расстёгнутыми — без ключа не обошлось и виноват кто-то из конвоиров. — Наручники были застёгнуты, — ответил он ровным тоном, но при этом нетерпеливо дёрнул рукой, напоминая мне о цели эксперимента. Молча я защёлкнул второй браслет на его правой руке с характерным щелчком. Он дёрнул руками, проверяя хватку. Два металлических браслета плотно опоясывали холёные запястья детектива. И я не мог перестать думать об этом. — Но если они были плотно сомкнуты, а окружность запястья Кларка почти как у вас, то, чтобы высвободиться, ему пришлось бы вывихнуть сустав. Тогда стоит подумать о том, что полицейский либо был соучастником, либо проявил халатность, не застегнув наручники. Что об этом сказано в протоколе освидетельствования? — поинтересовался я, озадаченный предоставленным материалом дела. Холмс молчал дольше обычного. Я заметил, как напряглись его плечи и списал это на неожиданность вопроса. — Холмс? — Да, — тихо сказал он. — Врач зафиксировал вывих обоих суставов. — Тогда, простите, что мы сейчас проверяем? — нахмурился я, недоумевая. — Кларк вывихнул себе кости, выбрался и сбежал. Подозрение с полицейского должны были снять сразу после повторного задержания. Ведь вы не станете выворачивать себе руки ради проверки этой версии? Холмс шумно выдохнул и опустил голову. Плечи его расслабились и руки безвольно повисли за спиной. Только тонкие длинные пальцы мелко подрагивали. — Блестящие выводы, Уотсон, — сказал он негромко. — Вы сделали достойное логическое допущение, основываясь на упущенных деталях моего рассказа. Я моргнул и откинулся в кресле. Действительно — он не упоминал вывиха в первоначальном рассказе, как и состояние наручников при обнаружении. Тогда это упражнение в дедукции вовсе не требовало заключения моего друга в оковы. Холмс не двигался и не предпринимал попыток выбраться. Я медленно поднялся и обошёл его, желая заглянуть в глаза, которые, как известно, никогда не лгут. Поравнявшись с ним, я не удовлетворил своё любопытство — детектив склонил голову, упираясь подбородком в грудь. При взгляде на него с этой стороны меня осенило: затея Холмса не являлась проверкой моей наблюдательности. По крайней мере, она точно не подразумевала того, что я, имея превосходного учителя, сделаю верное умозаключение и задам неудобные вопросы. Как и не предполагала того, что детективу на эти вопросы придётся отвечать. Тонкий намёк и хорошо обставленная просьба были заявлением о том, что Холмс снова сдаётся. Он не забыл о том, что произошло с нами месяцем ранее, и неуёмный мозг, снедаемый думами, привёл его к этому театральному жесту. Холмс просто положил передо мной ключ и мне даже не нужно было решать, повернуть его в замке или отбросить в сторону. Он вовлёк меня в эту игру, не надеясь на отказ и не дожидаясь соглашения. Я протянул руку и кончиками пальцев взял его за подбородок, заставляя поднять голову. Холмс не сопротивлялся и наши взгляды тут же встретились. Тонкие губы, сжатые в ровную линию, не выдавали его подлинных эмоций. Но глаза, серые, потемневшие, с расширенными зрачками, пронзали меня, как в тот вечер. Я не мог ошибиться и принять желаемое за действительное. Последний шаг за новую черту был твёрдым и решительным: — Закройте дверь, — приказал я. Видит Бог, после моих слов губы Холмса тронула секундная улыбка и он, стеснённый в движениях, уверенно пересёк гостиную, чтобы подойти к двери и подтолкнуть её плечом. Щеколда к его удобству располагалась достаточно низко. Припав спиной к двери, детектив пальцами нащупал замок и неловко закрыл его. Затем, с кошачьей грацией он выпрямился и замер, ожидая дальнейших указаний. — Вернитесь ко мне, — я указал на ковёр, лежащий между наших кресел. Место, где он впервые предстал предо мной в виде, достойном кистей Микеланджело. Он покорно встал напротив меня, наблюдая за каждым движением. Ничего в нём не выражало нетерпения, но я знал, что он ждёт, когда я прикоснусь к нему иначе. Я оглядел Холмса сверху донизу, с заведёнными за спину руками и отрешённым взглядом. Затем обошёл его сзади и остановился аккурат у кресла. Плечи детектива дрогнули. Теперь он мог только слышать мой голос, не смея обернуться. — Отлично, — прошептал я в предвкушении. Сократив и без того малое расстояние, я упёрся грудью в широкую спину Холмса, а затем грубо обхватил его обеими руками, с силой прижимая к себе, вдыхая тёплый запах его волос. Он пошатнулся и вздрогнул. Я мечтал об этом с первой ночи, которую провёл в его объятиях. Пределом самых смелых фантазий было осознание, что он снова принадлежит мне. Что он был моим всё это время. Мои пальцы не долго держались на одном месте — я ловко расстегнул пуговицы на жилете. С лёгким нажимом скользнул пальцами под пояс брюк, чувствуя, как напряжены мышцы его живота. Рубашку небрежно выправил, позволяя ногтям оцарапывать торс, расходясь от центра к бокам. Сначала это было лишь заигрыванием, но затем превратилось в заявление своих прав. Холмс прерывисто выдохнул и тряхнул головой. — Не двигайтесь, — сказал я прямо на ухо. Горячий шёпот опалил его бледную кожу, вызывая волну мурашек, которые я мог видеть даже над белым воротником рубашки. Детектив повиновался и замер, а я тем временем расправился с пуговицами на его брюках. Раздевать его своими руками было приятнее, чем созерцать процесс обнажения со стороны. Усилив хват правой руки и прижимаясь ещё теснее, левой я скользнул ниже — под кальсоны, встречая нервное и горячее возбуждение. Кончиками пальцев провёл сверху вниз, дразня трепещущего Холмса. Всё его тело подавалось мне навстречу. Он инстинктивно двинул бёдрами, а его ладони, сжатые в кулаки, упёрлись в мой пах. Я подался вперёд, желая большего контакта, но вовремя опомнился и отстранился, насколько это было возможно. — Руки! — шикнул я, уткнувшись носом в его ухо. Холмс повёл плечом, увиливая от моего распаляющегося дыхания. Угрожая, или наоборот, хваля, я крепко впился в его плечо зубами, вызывая тихий, но красноречивый вздох. Затем я обхватил его, твёрдого и готового. — Не извивайтесь, Холмс, — предостерегая, выпалил я. Его ноги подкосились, когда я начал медленно двигать рукой. Нежно и лениво, большим пальцем я собрал выделяющуюся влагу, плавно скользнул вниз, а затем вверх. Ещё раз. Сильнее. Ещё. Закованные руки Холмса бессильно сжались в кулаки, невольно задевая мою эрекцию. Я сдержанно ахнул, не прекращая движений, и несдержанно прильнул к нему всем телом. Проклятая ткань брюк разделяла нас, но я чувствовал тепло его рук собственным болезненным возбуждением. Продолжая ласкать его, я двинул бёдрами, настойчиво упираясь, ища этого контакта, увы, недостаточного, чтобы утолить всю жажду. Холмс не мог прикоснуться к себе, как и не имел права просить ускорить выбранный мной темп. Я сам не был способен на всю потенциальную размашистость движений — одна хлопковая ткань кальсон и брюки, упрямо державшиеся на его точёных бёдрах, стесняли мой запал. Ведомый желанием взять полный контроль, свободной рукой я подцепил край брюк и белья, стаскивая их вниз. Через несколько секунд они с шорохом упали на пол, обнажая худые и бледные ноги детектива. Теперь ничего меня не останавливало, и я обхватил его поперёк груди, ретиво вцепляясь в острое плечо. Второй рукой я беспощадно ускорил темп, желая довести Холмса до края, но не позволить упасть. Я ощущал дрожь, пробирающую его тело. Я знал, что он хочет дёрнуться, двинуться назад, найти мои бёдра или податься вперёд, чтобы толкнуться в мою крепкую руку. И он сделал это — разжал кулаки и обхватил меня через брюки с лёгким нажимом. Я не одёрнул его, невзирая на прошлый приказ, потому что сам хотел этого. Шумно дыша, я прижался плотнее, позволяя его пальцам почувствовать моё возбуждение. Движение бёдер в унисон с ведущей рукой вызвало у Холмса прерывистый стон. — Пожалуйста… — раздался хриплый голос, когда он откинул голову и безнадёжно упёрся затылком в моё плечо. — Что, Холмс? Чётко формулируйте просьбы. — Умоляю, Уотсон! Снимите наручники. Разрешите мне… — Холмс, — прошептал я у самого уха. — Мой дорогой… эти наручники — ваша прихоть. Последняя, выполненная мной за этот вечер. Вы понимаете это? Детектив беспомощно всхлипнул. Его ноги вновь подкосились, и он почти завалился на меня, но я подтолкнул его, помогая удержаться. — Да, — ответ прозвучал сдавленно. — Да — кто? — Да, Джон, — сказал он, едва не задыхаясь. — Правильно. Хорошо. В знак одобрения я начал двигать рукой активнее, быстрее, увереннее. Холмс задышал чаще, его пальцы сжали меня сильнее, на секунду выбивая из колеи. Какое-то маниакальное желание заставило меня стиснуть его настолько, чтобы услышать хруст костей; вжаться в него с такой силой, чтобы слиться воедино здесь и сейчас, но человеческие возможности небезграничны и всё, что мне оставалось — резче вцепиться в него. Уткнувшись носом в щёку Холмса, я ощутил шершавость щетины, запах одеколона и тихое «прошу». Растеряв чувство такта на пути к окончанию, я двигал рукой по инерции, при этом толкаясь в горячую ладонь детектива. Дурманящая темнота перед глазами прорезалась, когда я услышал глухой, сдавленный, но вместе с тем самый громкий стон Холмса. Он резко выгнулся в моих объятиях, всё его тело свела мощная судорога, а затем он ослаб, захваченный дрожью и загнанным дыханием. Я остановился, но не отпустил его, чувствуя, как под моим предплечьем заходится сердце. Ослабив хватку, я помог другу выпрямиться — он едва держался на ногах. По-хозяйски вытерев руку о белоснежную рубашку детектива, я поддерживал его за плечо. Когда судороги постепенно отпустили его и дыхание стало ровнее, я отпрянул, больше не удерживая его. — Ключ? — спросил я, всё ещё напряжённый. — Брюки. Левый карман, — тут же ответил он. Я присел, нащупывая в ворохе белья заветную отмычку. Выпрямившись, подрагивающими пальцами я расстегнул наручники, освобождая Холмса из добровольного плена. На бледных запястьях остались красные полосы. Большим пальцем я провёл по отчётливым следам, считывая выравнивающийся пульс. Холмс тут же вывел руки из-за спины, разминая пальцы и запястья. Он был волен податься вперёд или надеть брюки, но я без промедления схватил его за плечо, всё ещё слабого и податливого, и одним толчком направил к письменному столу, на котором он так тщательно наводил порядок. Детектив споткнулся о кучу белья и, сделав от силы два шага, рухнул на груду бумаг. Чернильница сдвинулась с места, несколько листов, испещрённых его размашистым почерком, плавно опустились на пол. Силой одной руки я пригвоздил Холмса к столу, второй задрал его жилет и пиджак, обнажая выпирающие позвонки на пояснице. Нервными движениями я расстегнул брюки и спустил их, облегчённо вздыхая, а затем раздвинул ноги детектива своим коленом, созерцая округлые ягодицы. Церемониться у меня не было ни малейшего желания. Холмс был более чем готов и, будь у меня возможность сделать ставку, все сбережения без сомнений ушли бы на то, что он в течение месяца «прочищал разум», не единожды представляя похожую сцену. Его тело оставалось чувствительным и расслабленным после первого пика. Он открылся мне с влажной и обжигающей податливостью. Постепенно я смог войти до конца, слушая его тихое шипение. Нетерпеливо я двинул бёдрами назад, чтобы затем пронзить Холмса точным изуверским толчком, вбивая его в полированную поверхность стола. Холмс проскулил, сокрушённо роняя голову и упираясь лбом в холодное дерево. Его тонкие пальцы лихорадочно пытались вцепиться в неподатливую твердь стола, сминая расчёты и формулы. Я не дал ему опомниться и сразу задал грубый, глубокий ритм, с каждым последующим движением сдвигая его дальше, пока он окончательно не упёрся бёдрами в край стола. Звук наших сталкивающихся тел, влажный и шлёпающий, смешивался с тихим скрипом стола и жалобными стонами Холмса. Я наклонился вперёд, одной рукой упираясь в поясницу детектива. Второй вцепился в его тёмные непослушные волосы, чтобы с силой оттянуть их и заставить Холмса смотреть на хаос, который мы устроили на его рабочем столе. — Смотрите, — прошипел я, крепче сжимая напомаженные волосы. — Смотрите, во что превратился ваш неприкосновенный алтарь по моей воле. В ответ детектив издал долгий и вибрирующий стон. Я тут же сменил угол, задевая чувствительную точку, вбиваясь в Холмса ещё яростнее. Отпустив волосы, обеими руками я схватился за изгиб его голых бёдер и задвигался с такой силой, что стол с грохотом сдвинулся. Пытаясь удержать то ли себя, то ли стол, Холмс вцепился в его край до побелевших костяшек и напряг разведённые ноги, выпячивая ягодицы. Недолго сохраняя прочность, детектив был сражён новой конвульсией. Я, ослеплённый вспышкой на задворках век и доведённый до предела внутренней пульсацией Холмса, ахнул, ощущая, как его заполняет горячая волна. Я замер и запрокинул голову, стараясь продлить сладостный момент экстаза, искрящегося на кончиках пальцев, стискивающих бёдра Холмса. Детектив бессильно лежал на столе, приникая к нему щекой и закрыв глаза. Медленно, с наслаждением, я провёл ногтями по влажной от пота пояснице Холмса, оставляя свежие белые полосы, которые с каждой секундой наливались краской. Через минуту я отступил, нехотя ощущая холодный воздух, окутывающий моё тело. С садистическим удовлетворением я наблюдал, как по внутренней стороне бёдер Холмса, вниз, к спущенным брюкам плавно стекала прозрачная и мутная жидкость. Физическое доказательство моего полного владения. Зрелище до неприличия откровенное и возбуждающее. — Поднимитесь, — бессильно скомандовал я. — И повернитесь ко мне. Холмс послушно, с видимым усилием, оттолкнулся от стола и развернулся. Вид его запечатлелся в моей памяти ярко: взгляд, влажный и не фокусирующийся, блуждал по моему лицу, волосы лежали беспорядочно, как после сна, на запястьях темнели отпечатки от наручников, а на щеке засыхало смазанное чернильное пятно. Он был абсолютно разрушен и прекрасен. Я шагнул вперёд, с силой прижимая Холмса к краю стола и, не давая прийти в чувство, захватил его губы своими. Единственное, чего мне не хватало во время нашей беспорядочной игры — солоноватый привкус его кожи, терпкого табака, влажный и горячий язык, бешено отвечающий на моё вторжение с аналогичной жаждой. Его руки изнемождённо сжимали лацканы моего пиджака пока я хватался за его шею. В лёгких засвербело от неистовой отдачи, и я оторвался, оставив нас задыхаться. — А теперь, — выдохнул я, проводя пальцем по его испачканной щеке, — садитесь в кресло. Я сделал шаг назад, давая детективу пространство. Он наклонился и лениво поднял свои брюки, с такой же неспешностью пытаясь их надеть. Не глядя на меня, он дошёл до своего кресла и опустился в него, а затем откинул голову на спинку и закрыл глаза. Я дошёл до буфета и достал бутылку кларета. Мои руки слегка подрагивали, когда я доставал бокалы и наполнял их, пытаясь привести мысли в порядок. Это случилось снова. После недель затишья. Странная эйфория плескалась во мне от осознания этого факта. В последнее время я был предельно близок к тому, чтобы убедить себя в ошибочности того, что произошло ночью после приёма. Я посчитал этот эксцесс исключением, спонтанным порождением настроения детектива. По моему мнению злосчастный алый мундир вызывал у Холмса специфические ассоциации, а я просто оказался рядом в нужное время. Но теперь я склонен думать, что он желал не формы и не солдата в ней. Он желал меня. И мне нравилось это его желание. Спустя несколько минут удовлетворивших меня раздумий, я вернулся к Холмсу с двумя полными бокалами вина и застал соседа в той же непринуждённой позе. Я было подумал, что он заснул, но, когда замер у кресла — его веки приоткрылись. Я протянул ему бокал и наши пальцы соприкоснулись. В этом была простая бытовая близость, но я не сдержал улыбки. По пути к своему креслу я поднял с ковра наручники и, усевшись на место, повертел их в руках. — Признайтесь, Холмс, — с лёгкой иронией начал я, — вы стащили эти наручники из Скотланд-Ярда? Или всё-таки унизились и попросили у Лестрейда? Холмс сделал несколько глотков вина и уголки его губ дрогнули. — Констатирую факт, — произнёс он обычным, лекторским тоном, — в инвентарной книге отдела снаряжения Скотланд-Ярда числится немало пар стандартных наручников модели «Дарби». Уверен, что отсутствие одной пары не нанесёт ущерба борьбе с преступностью в столице. К тому же, инспектор в долгу передо мной на сумму, значительно превышающую стоимость данной пары. Я искренне рассмеялся, удивлённый объяснением друга. Его ответный смешок прозвучал в тишине нашей гостиной поразительно нормально и уместно. — Значит, стащили, — заключил я. — Я предпочитаю термин — «взял на временное пользование», — парировал он. На этот раз мы рассмеялись одновременно. А затем, в беззвучном тосте подняли бокалы и отпили вина. Холмс на секунду нахмурился и обернулся, глядя на свой письменный стол. Затем он повернулся ко мне, глубоко вздыхая. — Я надеялся, что порядок на столе продержится несколько дольше, — заметил он с наигранным разочарованием. — Стоит заметить, что… стихийное бедствие было спровоцировано вами, — хмыкнул я. — Я не предполагал, что этот ураган направится к порядку, который я наводил два часа, — пожал он плечами. — Да, вы не учли эту переменную в вашем уравнении. Как и то, что я способен на неожиданную смекалку, — лукаво напомнил я. — Что крайне похвально, Уотсон. Вы сохраняете способность удивлять меня, — Холмс глянул на меня с неприкрытой нежностью и я готов был смутиться. — Это стоило… сопутствующих потерь? — головой я кивнул в сторону стола. — Абсолютно. Желаемая цель… достигнута, даже… с некоторыми дивидендами, — игриво улыбнулся Холмс. После этого мы почти не говорили, наслаждаясь тишиной и покоем в течение долгого часа. Ради приличия должен заметить, что, когда наш отдых в креслах закончился, я помог Холмсу поставить стол на место, собрать все бумаги и привести их в порядок. Теперь всё выглядело не так подозрительно. Я уже собирался уходить к себе в комнату, но замер и остановил Холмса, схватившись за рукав рубашки. Мы смотрели друг на друга с полным пониманием, после такого откровенного единения вынужденные разойтись по своим спальням. Мягко взяв детектива за подбородок — без прежнего напора и давления — я приблизился и накрыл его губы своими. Он не отстранился, и я поцеловал его коротко, застенчиво и почти целомудренно. Это был наш первый обычный поцелуй. — Спокойной ночи, Холмс — улыбнулся я, отпуская его. — Спокойной ночи, мой дорогой Уотсон, — ответил он тихо. Я поднялся к себе, разделся и забрался под одеяло. Попытался заснуть. Но буря эмоций и клокочущее в груди волнение не позволили мне сделать этого так скоро. Мысли наслаивались одна на другую. Холмс хладнокровно, с присущим ему расчётом, спланировал то, что произошло с нами снова. Он положил передо мной наручники, зная, что я пойму, но не имея представления, как плавно подвести меня к этому пониманию. В нашей пьесе я исполнял роль дирижёра, но обе партитуры написал Холмс. Он — пленник собственного гения — передавал мне контроль над его телом и разумом. Но мне не хотелось больше ждать его завуалированных просьб и театральных жестов, как и не хотелось терзаться сомнениями в промежутках между его срывами. Прелюдии, которые начинал Холмс, казались мне теперь не требующими повторения. Я сам должен инициировать новые контакты, забрать власть даже в отношении первого робкого шага. Я должен вести нас, убеждённый в том, что Холмс последует. Не потому, что он слаб и безволен в этой плоскости, а потому, что в ней он нашёл то, что тщетно искал долгие годы в семипроцентном растворе. Контрастная форма наших отношений, кажется, была единственной свободой, которую он мог себе позволить. Свободу в добровольном плену.