Потом будет весна

      Югин свято верил в миф о русских за границей, которые везде прорвутся. Да, прорвались. Но во что превратились?     Пока атташе «из наших», которому я от безысходности вынужден был довериться, вёз меня в порт на бензиновом скутере, в голове раз за разом всплывали события последних дней.     Шла третья неделя на острове. Для меня время по-прежнему сыпалось мягким манговым сахаром: море и черничное мороженое по утрам; Ками, спящая на соседней подушке; завтраки на террасе. Она пила кофе маленькими глотками, щурилась на солнце и молчала. Иногда я ловил её взгляд, устремлённый на океан — словно она ждала, что из воды сейчас выпрыгнет водяной дух и заберёт её в Юпилучче. И всё равно верил, что у нас всё хорошо. Потому что хотел верить.     За пределами бунгало Ками почти не вылезала из воды. Она плавала каждый день по утрам, днём, на закате. Я же по большей части сидел на берегу, курил и наблюдал, как её голова то появляется, то исчезает за волнами. Иногда она подплывала близко, вставала на мелководье, вода стекала по груди, по животу, по бёдрам, и я думал, как же мне повезло. А она смотрела куда-то мимо меня, за горизонт.     — Михалыч, а Михалыч, давай по второй! — я вздрогнул, услышав давно забытое отчество. Но звали не меня. Пока что. — Давай, с наступающим! И за победу «Спартака»!     При упоминании московского футбольного клуба я неосознанно поморщился.     Гневный топот мокрых ступней по песку перекрыл родную речь прежде, чем я установил её источник. Нагретую кожу обожгли холодом морские капли, падающие с нависшего надо мной грозового фронта по имени Ками.     — Фу! — выдохнула она. — Просто фу! Лежу я в море, и тут слышу «зима, а мы в морюшке купаемся!», поворачиваю голову, а там жирнющая баба распласталась. Кожа розовая такая ещё, тьфу, как свинья, честное слово!     Мокрая, злая туча приземлилась рядом, одарив меня новыми морскими дождинками.     — Да ладно тебе, — потрепал я принцессу по солёным волосам. — Отдыхают люди, подумаешь!     — Как-то ты слишком легко реагируешь. Я слышала, что главная проблема всех русских на отдыхе — это присутствие других русских.     О, знала бы она только, насколько это были пророческие слова! Но тогда у меня ещё не украли все вещи, предварительно втеревшись в доверие, и я был даже рад появлению на нашем курорте соотечественников.     Я поднял глаза на береговую линию, и в этот момент случилось непоправимое. Мужчина с брюхом необъятного размера и кожей цвета пережаренного бифштекса приветственно поднял руку. Рядом с ним вышагивала чуть менее тучная розовощёкая женщина. Из-под широкополой шляпы с ромашками выбивались жёлтые, как у Ками, волосы, а во рту сверкали искусственные зубы. Телеса, опалённые солнцем Люэ, облегала чёрная футболка с крупной надписью «GOD».     — Брат, ты русский? Русский, я ж вижу! Зина, прикинь! Земляк! Выходи, от своих не прячься! Выпьем вместе по рюмашке!     — Поздравляю, — змеёй прошипела Ками мне в ухо. — Ты нашёл свой этнографический музей.     — Пойдём, выпьем с ними? — предложил, скорее даже попросил я голосом ребенка, выпрашивающего у мамы новую игрушку.     — Только ради тебя, — у шипящей змеи, оказывается, был ещё и яд.     Я встал и, повинуясь древнему инстинкту, направился к русским, ощущая себя предателем.     Ками поднялась с обречённым вздохом и последовала за мной.     — Если что, я по-русски не говорю, сам общайся, — быстро предупредила она, пока расстояние между нами и Зиной с мужем совсем не сократилось.     — Влад, — представился я, пожимая могучую потную лапу.     — Вася! А это Зина, супруга.     Я кивнул даме. В этот момент с нами поравнялась Ками.     — А вы, мадам? — фамильярно спросил Василий, разглядывая мою принцессу, одетую в красное бикини, едва прикрывавшее грудь.     Ками не ответила. Тогда он снова повернулся ко мне. Во взгляде читалось плохо скрываемое «молодец, мужик, какую отхватил!».     — Супруга твоя немая, что ли?     — Она не русская, — тихо ответил я.     — Ого, хэллоу! — радостно крикнул Вася.     — Камелия, — кивнула ему принцесса.     — Ну что, земляк, пойдём посидим в местном баре? У нас тут «олл инклюзив». Надо отбить поездку! Ты, кстати, сам откуда будешь?     Мы двинулись по направлению к бару отеля.     — Из Питера, — протянул я.     — Ого, ну нам там, конечно, не жить! Мы с Ростова!     О Ростове я имел крайне размытое представление. Ками о подобных географических объектах скорее всего не слыхала вовсе.     — Из Питера или всё-таки из Ленинграда? — хихикнула Зинаида.     — Ой, мам, скажешь тоже, как будто они прям так рядом!     Я обернулся. К нам незаметно присоединилась компания подростков. Реплику произнесла девушка лет семнадцати с длинными русыми волосами. Родство с моими новыми знакомыми в ней выдавал разве что расплющенный нос, доставшийся от Василия вместе с ростовской пропиской. Стройной фигурой и пухлыми губами она походила скорее на Ками, которая в этот момент прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться от услышанной фразы.     — Люда! Не позорь нас! — прикрикнула на девушку Зина.     Я увлёкся непринуждённой беседой с Василием, а потому не смог предотвратить катастрофу.     — Ух, а откуда у тебя шрамина такая? — донеслись до меня причитания Зины.     Я обернулся. Всё было очень плохо — сосиски Зининых пальцев вовсю ощупывали спину принцессы. Казалось, ситуация и так хуже некуда, но Вася забил последний гвоздь, громогласно спросив:     — А что ты себе нашу-то не нашёл? Русскую красавицу! Не, эта видная, конечно, но явно щей-борщей тебе не наварит…     — Так, — заговорила Ками на своём идеальном русском. — Во-первых, щи-борщи — это, безусловно, достижение цивилизации, но, смею предположить, что счастье всё-таки в чём-то другом. А что до шрама…     Зина открыла рот и закрыла. Вася поперхнулся собственной слюной, закашлялся, красный бифштекс его лица пошёл пятнами.     — Пойдёмте в бар, ребята, — проныл я.     Но положение было невозможно спасти.     — Так вот, — продолжила Ками, повысив голос ровно настолько, чтобы моя реплика растворилась в раскалённом воздухе. — Что до шрама, забавный парадокс, не находите? Вы в полутьме разглядели малюсенький изъян на идеальном теле, а у самой жир с боков свисает. На мужчину же вашего и вовсе без слёз не взглянешь.     Принцесса вызывающе обвела компанию взглядом, мне сделалось дурно.     — И нет, у меня нет сейчас цели перефразировать вашу известную поговорку, как она там?.. Что-то про бревно и свои-чужие глаза. Я пытаюсь сказать другое: трещины на безупречном не то чтобы лучше видны, но к ним больше внимания.     Ками сделала небольшую паузу, ожидая реакции. Реакции не последовало, тогда она продолжила:     — Идеальное всё время пытаются подвергнуть экзаменации, желая ему однозначного провала, дабы опустить на свой уровень и перевести в разряд убогого. Тогда как убогому отчего-то нынче позволено безнаказанно оставаться убогим, да ещё и кичиться этим. Ну не идиотизм ли? В страшное время живём! Даже щи-борщи не спасают.     Я приготовился получить от Василия мощный хук в лицо за слова моей спутницы, но тот лишь сдавленно выдавил:     — Ну ты даёшь… Это ж надо…     — Ага, так и живём, — парировала Ками. — А теперь, прошу нас извинить, мы с Владом, пожалуй, проведём вечер в более искушённой компании. — С этими словами она развернулась и направилась к выходу с пляжа.     Я почти бегом последовал за ней.     До самой двери мы шли молча.     — Зачем ты так с ними? Они хорошие. Простые. Обещали нам гречу и тушёнку оставить, слишком много с собой привезли, не успевают доесть до отлёта…     — Что они с собой привезли? — голос Ками звучал ещё отстранённее, чем обычно.     — Гречу и тушёнку.     — Влад, объясни мне, пожалуйста, этот феномен. Зачем русские тащат через полмира свои консервы и крупы? Вы считаете, что в других странах еды нет, или что?     — Ну… — замялся я. — Это вкусно!     — Ну да, а в местных ресторанах, видимо, помоями кормят? Или кругом враги, которые хотят отравить столь достойных представителей нации?     — Слушай, да что ты цепляешься? Может, люди экономят.     — Люди, которые платят по три тысячи евро за двухнедельный отдых, а потом жрут тушёнку, едва ли заслуживают зваться людьми.     Я не ответил. Больше в тот вечер мы вообще не разговаривали. И впервые не занимались любовью. Я ушёл в спальню и задремал.     Спать на закате издревле считалось дурной приметой. Разные культуры объясняют это по-разному. В Древнем Египте считали, что во время захода солнца лодка с душами усопших отбывает в загробный мир и может ненароком захватить с собой и любителя подремать. Не знаю, что говорят по этому поводу тайранизм и эйлиризм, но, полагаю, ничего хорошего. А если всё-таки опираться на древнеегипетские верования, в тот день лодка с мертвыми, видимо, сбилась с маршрута и причалила в мире живых.     Сначала мне снилась Зина, плывущая по морю в футболке с надписью «GOD», как надувной матрас. Надпись на груди сверкала платиной и подмигивала, приобретая очертания древнего мудрого примата. Пляж наполнился гризайльным дымом, принесшим с собой запах вишнёвого табака, перемешанного с хлорной известью. Дым сгустился, и сквозь него проступила едва различимая решётка из нот.     — Я согласен, — янтарь вспыхнул живым огнём.     Прекрасные в своём демоническом совершенстве губы растянулись в улыбке. Сейчас они были почти такими же бледными, как у новоявленной сестры.     Коог издал мучительный вопль:     — Сын! Нет!     Кай скривил рот в презрительной усмешке.     — А что ты хотел-то, папочка? Ты меня в жизни видел разве что на портретах. А он, — молодой человек кивнул на Суня, — был моим наставником. Он научил меня главному: брать всё, что я пожелаю. Так что не надо тут рыдать. Он был рядом, а тебя не было. Никогда.     — Братик! — прощебетала Соня, хлопая круглыми глазками. — Я так рада наконец тебя видеть! Папа много о тебе рассказывал!     Кай бросил короткий взгляд на шарнирное недоразумение.     — Она ребенок! Мой ребенок! Сын, умоляю…     — Да закрой ты уже свой демонический рот, — холодно бросил Кай отцу, а затем снова посмотрел на девочку и ласково произнес: — Иди сюда, сестрёнка. Познакомимся поближе.     Он небрежно схватил шагнувшую к нему девочку за локоть. Та вскрикнула, но не от страха, а от восторга.     — Братик! — прошептала она, лицо озарилось радостью родственного обожания.     Кай, не глядя на обезумевшего от ужаса отца, потянул её в клетку. Крики Коога стали глухими, точно доносились со дна моря.     — Давай, арфист. Выпускай меня отсюда, — он в последний раз посмотрел на обретённых родственников и поморщился. — От всего этого.     Силэрт провёл рукой по струнам. Звуковая решётка дрогнула. Кай шагнул вперёд, не оглядываясь на вопли Коога и наивный лепет Сони. Он прошёл мимо Суня и встал за его спиной, как верный пёс, вернувшийся к хозяину.     — Мальчик мой, — обернулся Сунь. — Ты всё сделал правильно.     — Я сделал то, чему вы меня научили, — пожал плечами Кай.     — Именно, — профессор шагнул к Силэрту и по-отечески потрепал его по волосам. — Приятно иметь с вами дело, коллега.     Добрый дух коснулся струн, меняя мелодию на совсем заунывную.     — И что изменилось? Сделка остаётся сделкой, пока не явится арбитр. А являться, судя по всему, некому.     — Дорогой, потерпи немного. Наша маленькая семейная сага ещё не окончена. Ведь если даже абсолютная пустота когда-то дрогнула, — Сунь посмотрел вдаль, — что мешает ей сделать это снова? Ради, скажем, материнских чувств? — старик отошёл от духа и поклонился, театральным жестом руки снимая с головы несуществующую шляпу. — На этом, господа, откланяюсь. Следите за снами полковника.     Две фигуры удалялись от сплетённой из музыки арфы тюрьмы, пока окончательно не растворились в серо-бежевой мути загробного пейзажа.     Вой Коога переместился в моё собственное горло и разорвал тишину спящего бунгало. Я вскочил, хватая ртом воздух, и ошалело завертел головой по сторонам. Та же постель. Я провёл ладонью по простыне — холодная. Значит, Ками не ложилась.     Где-то на задворках сознания ещё звенела мелодия арфы, а перед глазами стояло бледное, безупречное лицо. Твою мать. Опять.     Сон? Ну конечно сон! У меня, в конце концов, не три глаза, и я не наделён способностью видеть, что происходит за несколько километров. А этот вопль? Никогда не слышал, чтобы демоны так орали. В кино обычно по-другому.     Я посмотрел в сторону окна, пытаясь определить, какое сейчас время суток. Темно. Просто темно. Впрочем, в спальне всегда светлеет позже, здешнее окно показывает только закаты. Я коснулся головы. Волосы были мокрыми от пота. А чего я, собственно, ждал ночью в тропиках, когда кондиционер пал смертью храбрых ещё несколько дней назад, и мы так и не вызвали никого, чтобы его починить?     Я свесил ноги с кровати, намереваясь встать. Колени тряслись так, что я с трудом нащупал сланцы. В горле пересохло, несмотря на вечную влажность, разрисовавшую углы узорами чёрной плесени. Еле переставляя ноги, я пошёл в сторону кухни.     За окном гостиной было чуть светлее, чем в спальне. Стало быть, сейчас часов шесть утра, и проспал я почти двенадцать. И ради чего? Чтобы посмотреть фильм подсознания, напугавший меня до дрожи в коленях?     Ками сидела в том самом кресле, где пару недель назад сидел я, когда мы так нежно и так нереально целовались. Смартфон подсвечивал равнодушно застывшее лицо неестественным светом, наложившимся на полумрак комнаты, и оно казалось серым и гладким, словно тоже сбежало из зловещей долины. Поневоле я вспомнил статую Фарраруха в тайранистском храме. Очень похоже. Улыбается ли, скалится ли — не разберёшь. Антропоморфизм tabula rasa во плоти.     Я хотел рассказать про сон. Про то, что Кай выбрался. Про то, что Сунь опять всех переиграл. Про то, что где-то там, в мире мёртвых, сейчас происходят события, от которых вскоре нам всем станет очень-очень-плохо, но вместо этого тупо уставился на руку, сжимающую мобильный. Эти маленькие, почти детские пальцы. Они держали пистолет. Они вытирали со щеки глазную жидкость. Они гладили по голове человека, который выкалывал глаз её любимому. Блять, почему я снова об этом думаю?     — Доброе утро, — бросила принцесса, не отрываясь от экрана.     — Мне снова снился он, — только пробормотал я.     Ками саркастически усмехнулась:     — Чо, опять твой лучший друг Кай?     Я кивнул и сделал шаг к креслу. Принцесса с неторопливой леностью отложила телефон и поднялась. Я сделал ещё шаг. Холодные руки обвили шею и зарылись в волосы. Никакой страсти. Никакой теплоты. Привычка.     Но, всё ещё пребывающий во власти ночного кошмара, я был рад и этому. Переполненная неупорядоченными мыслями голова легла на её голову. Руки — на талию, где замешкались, размышляя, куда двинуться дальше: вверх или вниз. А рот, отключенный от мозга, открылся и задал самый отвратительный вопрос, который только мог. Который, не стану скрывать, мучал меня уже давно, но который я не решился бы задать никогда, даже вусмерть пьяным. Как он вылетел в открытое пространство — до сих пор для меня загадка. Моими устами тогда говорил Коог, не иначе.     — Ками…     — Да-а? — игриво прошептала принцесса, прикусывая мочку моего уха.     — Слушай, а есть что-то, чего Кай с тобой никогда не делал?     Ками не разжала объятий, но чуть отшатнулась. Подняла голову, вантаблэк, в полутьме особенно жуткий, грозился сейчас поглотить не только мутно-зелёную радужную оболочку моих глаз, но ещё и зрачок в придачу.     — Прости, что?     Мне стоило дать заднюю. Сказать, что она не так расслышала. Сделать вид, что ничего не говорил. У меня же был шанс! Но я решил дальше переть напролом. Потому что мне казалось, что хочу это знать. Хочу обсудить. Что откровенный разговор выведет наши отношения на другой уровень. В общем-то, так оно и получилось. Правда, в обратную сторону.     — Кай. Что вы с ним не делали никогда?     Она резко отдёрнула руки и отшатнулась назад. Лицо, недавно походившее на лик безмолвного каменного божества, исказилось безумной смесью показного веселья и ядовитой ненависти. Самое жуткое из возможных выражений принцессиного лица. Я видел такое ещё в Посольстве. И уже тогда сделалось не по себе.     — А! — выкрикнула она, кивая с наигранным пониманием. — Хочешь знать, какие пробелы остались в моём сексуальном образовании, чтобы заполнить их? Это так мило с твоей стороны! Наконец-то проявляешь инициативу!     — Я не это… — только и смог промямлить я.     — Ну смотри, например, он никогда не выливал на меня кипяток. Слышала, некоторые подобное практикуют. А он — ни разу. Спасибо ему, мелкая, но всё-таки радость, да? Не водил на оргии в храме. Ой, вру, водил. Но никому не позволял ко мне прикасаться. Только смотреть. Повезло, что он оказался таким собственником. Дружкам своим в карты меня не проигрывал. Но тут снова подфартило — он не проигрывал в принципе, а так бы… О, ты бы видел, какими голодными глазами они на меня пялились…     — Перестань… — я заслонил лицо рукой, словно пытаясь защититься от чудовищной информации.     — Что ещё? Он никогда… Хотя, нет, погоди, это было, запамятовала! Да, давай-ка я лучше буду перечислять, что было. Может, почерпнёшь идейку! Например, иногда он запирал меня в посольском подвале. Приковывал к батарее на сутки и больше. Ты меня в то время вроде осуждал. Говорил, что я слишком много веселюсь. О, Влад, как же мне тогда было весело, ты даже не представляешь!     Она говорила всё быстрее, и при этом с выстраданным наслаждением смаковала каждое слово, рассказывая вещи, которым место в передачах про маньяков по «Рен-ТВ». Или по «ТВ-3». Или по «Первому». Где там сейчас про маньяков показывают?     — А знаешь, почему я почти не издаю звуков во время секса? Он клал свой ремень мне в зубы, и я должна была держать его так всё время, пока он меня трахает. Если ремень падал, он потом меня им порол. До крови, Влад, кро-ви, не просто до красных полос…     — Я не это имел в виду! — наконец нашёл в себе силы выкрикнуть я, чувствуя, как от её слов к горлу подкатывает тошнота. — Я просто хотел… я думал, что есть что-то чистое…     Ками на несколько секунд замолчала. А потом разразилась зловещим смехом:     — Чистое? Блять, ну ты серьёзно? Здесь, — она обвела своё тело взмахом руки, — ничего чистого нет, Влад. А внутри тем более. Ты задал вопрос. Знаешь, думаю, он не делал со мной только одного — не любил. Но это, я смотрю, теперь твоя работа. Что ты там, любишь меня, да? Семью небось хочешь? Чтобы я стала твоей женой и родила детей? Влад, я языком вылизывала пол в его кабинете. Знаешь, почему? Потому что непочтительно разговаривала с ним при посторонних! Этим ртом я должна буду целовать наших детей? Такую ты хочешь жену? Ты в своём уме?     Голос становился ровнее и тише. Она отвернулась и уставилась на омываемые рассветным солнцем тёмно-зелёные горы в окне.     — Уйди, — попросила она, не поворачиваясь. — Пожалуйста. Просто уйди. Я не могу сейчас на тебя смотреть.     — Ками, я… да, я хочу… — лучше бы я послушался и ушёл.     Она шагнула ко мне почти вплотную. На лице воссияла безумная, пустая улыбка.     — Знаешь, в чём прикол, Влад? Я же всегда знала, что будет. И всё равно каждый раз его провоцировала. Мне это нравилось! Смотри, например, — она поднесла обе руки ко рту и оттянула губу. Даже в рассветных сумерках я увидел хаотично расположенные короткие белые линии. Такие объёмные, что я удивился, что не ощущал их, целуя её. — Когда я говорила что-то, что ему не нравилось, он просил меня широко открыть рот и помещал между зубов лезвие опасной бритвы. Только знаешь, это всё равно не научило меня вовремя заткнуться!     И, как бы в подтверждение собственных слов, следом выдала:     — О, ты бы только знал, как сейчас мокро у меня между ног от этих воспоминаний. Хочешь потрогать, ну? Тебе же интересно!     Я не помню, как выскочил из бунгало. Как молотил кулаком что-то бетонное. Как, в конце концов, опустился на уныло-серый поребрик вдоль ведущей к пляжу дороги. Голова неистово кружилась. Недавно проснувшееся солнце било в лицо; пыталось просверлить череп и добраться до мозга, чтобы выжечь его. Я был бы не против. Плывущий пейзаж перекрыли мерцающие чёрно-розовые мушки.     Воображение издевательски собрало плоды временной деструкции стекловидного тела в идеальное лицо моего бывшего руководителя. Того, по милости которого я и оказался до височных долей вымазан во всём-этом-дерьме.     Я сжал разбитые кулаки. Смерть для него — это слишком мало. Вечность в тесной клетке под музыку арфы — тоже. Я хотел, чтобы он разлетелся на атомы, был предан забвению, корчился от нестерпимой боли до скончания времен.     Мир закружился юлой. Я согнулся пополам и мучительно кашлянул. Прозрачная желчь полилась изо рта на тщательно выметенный трудолюбивым дворником асфальт. Они постоянно ходили здесь со смешными пышными бамбуковыми метлами. Я мысленно извинился перед уборщиком, что ему вскоре придётся оттирать с бетона мою блевотину, но сдержать её я не мог. Всё новые и новые порции желчи подступали к горлу, я кашлял и давился, слёзы застилали взор настолько, что я не различал уже даже очертание собственных ступней.     Когда рвать стало нечем, я приподнял голову и вытер рот и лицо тыльной стороной ладони. По дорожке в мою сторону шли туристы. Чистые, довольные, благоухающие кремом от загара. Когда они поравнялись со мной, женщина в свободном льняном платье тихо вскрикнула и сразу отвела взгляд. Мужчина что-то сказал по-английски, и они ускорили шаг. Вот я и стал местной достопримечательностью. «Пьяный бомж возле пляжа». Такой же нелепый и стремный, как та пародия на новогоднюю ёлку. Просто потрясающе. Снова выгляжу, как презренный алкаш. Это вообще когда-нибудь закончится?     Я бродил по пляжу ещё час. Может, два. А когда вернулся в бунгало, Ками там не было. Как и её вещей. Воспалёнными глазами я посмотрел на большую стеклянную банку. В мутной жидкости плавала медуза из плоти, так и не ставшая мне родной. В носу застрял кисло-сладкий запах брожения.     События последних недель казались менее реальными, чем сегодняшний сон про богов, демонов и белых обезьян.