Потом будет весна

      Меня, как всегда, усадили в самый конец. Казначей, он и в Африке казначей. Даже если министр по туризму. Или жених принцессы. Хотя никакой я больше не жених. Да и министром, честно говоря, не знаю, долго ли пробуду после истории с Мурадом. Никто не смотрел на меня. Никто не шептался за спиной. Я снова стал невидим.     Но я не жаловался. Во-первых, мое место было у единственного входа, и я мог наблюдать всех прибывающих гостей. К тому же я располагал роскошью в любой момент незаметно покинуть мероприятие.     Во-вторых, потому что для проведения свадьбы был выбран тайранистский собор – жест уважения к жениху. Мэлендская аристократия в большинстве своем исповедует эйлиризм, а вот юпэрцы – тайранисты. Догадаетесь, кто у них отвечает за бракосочетание? Да-да, наш старый знакомый, безупречный арфист. Так вот, наблюдать вблизи каменную рожу Силэрта мне совсем не хотелось.     Огромная статуя духа была выточена из серо-розового мрамора, а стены храма покрывал церемониально-белый, в котором, если приглядеться, угадывались окаменевшие раковины древних моллюсков, словно здание восстало со дна пересохшего моря. Зеркальный пол был начищен до такого блеска, что в нем отражались не только лица гостей вместе со вторыми, третьими и четвертыми подбородками, но и те части души, которые обычно не показывают даже священнослужителям.     По узкому проходу между обитыми темно-синим велюром скамьями, чинно, тяжеловесно, задев меня внушительными бедрами, одна за другой в ряд проследовали три горы утянутого бархатом жира. Гости суетливо поднялись с мест, выказывая уважение королевской чете и увальню-принцу.     В честь торжественного события храм украсили гирляндами из живых цветов, однако в Мэленде даже цветы не умеют считаться с окружающими. Мясистые лепестки, похожие на лапы хищных зверьков, жутковато подрагивали от влетавшего в гостеприимно распахнутые двери собора бриза; пыльца оседала на плечах гостей, оставляя на тканях следы, напоминающие заразную сыпь.     Брачующиеся уже заняли место у алтаря. Липрейт явился на собственную свадьбу в том же бордовом мундире главнокомандующего, в каком я впервые увидел его в посольстве. Видимо, парадного костюма у него не водилось. Генерал выглядел выцветшим призраком из загробного города. Я поймал себя на мысли, что, наверное, даже у его сестры, стоявшей на эшафоте, лицо было повеселее.     Маргарита была с ног до головы, точно мумия, закутана в шелка цвета слоновой кости. Лицо закрывала такая плотная фата, что я сомневался, видит ли невеста хотя бы очертания предметов. Платье выглядело бесформенным коконом и простиралось от пят до мочек ушей, расходясь к подбородку нелепым кружевным воротником, отчего принцесса тоже походила на мясистый мэлендский цветок.     Ками сидела в первом ряду, одетая в кричаще бестактное черное платье, едва прикрывавшее бедра. Она легко улыбалась и смотрела в сторону алтаря глазами человека, в жизни которого уже случилось самое страшное, и теперь наступило облегчение от того, что терять стало нечего. На коленях принцессы лежала программа брачной церемонии, распечатанная на плотной бумаге с позолоченным тиснением. Маленькие пальцы неосознанно отковыривали золото от букв, оставляя на его месте рваные проплешины.     Церемонию вели двое: тайранистский клирик – крепкий, в черном бадлоне, похожий скорее на предпринимателя из девяностых, нежели на священнослужителя, и эйлиристская жрица – ослепительной красоты блондинка в полупрозрачных одеяниях ванильно-желтого цвета. Пара, с какой стороны ни посмотри, смотрелась куда презентабельнее жениха и невесты. Признаюсь, я бы предпочел наблюдать свадебную церемонию этих двоих, а не печального генерала и неприметной принцессы.     Я даже не пытался напрягать уши, чтобы разобрать церемониальные речи жрицы и клирика: все равно ни черта не понимал.     Мужчина в бадлоне развернул длинный свиток и затряс им у статуи Силэрта. Весы не дрогнули, не заиграла музыка арфы.     После он поднес свиток к миниатюрной скульптурке Магуака, который, подражая отстраненности каменного собрата, не высунул выкрашенный в ярко-малиновый язык, слепленный не то из гипса, не то из глины.     Затем шагнул за спину Силэрта, где в тени возвышался безликий Фаррарух, голову которого зачем-то венчал серебряный нимб.     Нимб забликовал, жрец охнул и выронил свиток, прикрывая глаза.     По залу разнеслась волна встревоженного шепота.     — Арбитр против, — благоговейно сообщила сидевшая слева от меня старушенция в эффектном каскадном платье. — Очень плохой знак!     Судя по восторженной интонации, бабуля записала инцидент в категорию amazing.     Церемонию подхватила эйлиристская жрица, по всей видимости, не сведущая в плохих знамениях чужих религий:     — Клянетесь ли вы, Маргарита, дочь Пуннора, любить и хранить верность Липрейту, сыну Юлфора? — высокий голос разливался по собору малиновым звоном. Жаль, что не она вела церемонию с самого начала.     — Да, — непривычно громко выкрикнула Маргарита.     Меня аж передернуло. После мелодичной, поставленной речи жрицы даже один слог из уст принцессы звучал ущербно.     — Клянетесь ли вы, Липрейт, сын Юлфора, — говорил снова тайранист, но теперь копируя тон коллеги, — любить и хранить верность Маргарите, дочери Пуннора, до конца дней ваших?     «Любить», — эхом отозвалось в висках генерала. Он вглядывался в белый шелк, закрывавший лицо невесты, и видел за ним не испуганные серые глаза, а губы Ками, обожженные приторным вермутом. «Кого любить? Кроме нее здесь любить некого», — предательски нашептывала статуэтка Магуака.     Маргарита начала нервно переминаться с ноги на ногу. Две пары глаз священнослужителей выжидающе смотрели на генерала.     — Клянусь, — твердо, ровно, по-военному.     Ничего другого от Липа не ждали.     Жрец свернул свиток, перевязал черной лентой и положил к каменным обезьянам, сгрудившимся у ног Фарраруха. Это означало, что сделка заключена и охраняется тем, кто не имеет лица, а потому не может быть пристрастным.     Первым зааплодировал Бенил. Элла театрально прижала к глазам платочек, так и оставшийся сухим. Только Пуннор сидел неподвижно, глядя на свиток у ног Фарраруха с выражением лица человека, который слишком поздно осознал, что подписал не тот документ.     Жрица взяла жениха и невесту за правые руки и свела их ладони вместе.     — По древнему закону эйлиризма, религии наших королей, — снова запела девушка, — завтра до полудня в присутствии эйлиристских жрецов и представителей королевской семьи будет проведена церемония омовения простыни. После этого брак будет считаться заключенным. Благодарим всех собравшихся, что разделили с нами это радостное событие соединения двух любящих сердец! До новых встреч!     — Слышали! — оживился Бенил. — А вдруг Марго не девственница! Все-таки не молодая уже, кто ее знает, в тихом омуте! Тогда я стану королем, правда же, папа?     — Молчи, Бенил, — сжала губы Элла. — Все уже решено…     Из глотки Пуннора вырвался хриплый звук, который семья поначалу приняла за нездоровый кашель. Но старый король смеялся. Истерично, надрывно, страшно.     — Вполне возможно, братец, — с необычной теплотой похлопала кузена по плечу подошедшая Ками.     — А? — поросячьи глазки возбужденно забегали. — Ты что-то знаешь?     — Я знаю то, чего никто больше не знает, — загадочно улыбнулась принцесса и беззвучно, одними губами, уточнила: — Генерала Липрейта, — а затем вслух добавила: — Ставлю полцарства на то, что брак будет аннулирован через два дня.     — Камелия, да прекрати ты, ради всех богов! — вскричала Элла. — И нет у тебя никакого царства, чтобы его ставить!     — Будет, дорогая тетя, обязательно будет.     Принцесса отошла в тень безликой статуи и присела на корточки, терпеливо дожидаясь, пока последние медлительные гости покинут собор.     Убедившись, что кроме нее в здании не осталось ни души, девушка вышла к розово-мраморному Силэрту и опустилась, подогнув колени. В позе не было должного религиозного благоговения. Дежурное следование условностям, несоблюдение которых выглядело бы грубым, намеренным пренебрежением. А здесь все-таки не тот случай.     — Ну что, видел этот цирк? — Ками подняла голову к выточенным из камня глазам Силэрта. С такого угла они не выглядели усталыми. А может, то была недоработка скульптора. — Добрый дух Силэрт, я, принцесса Камелия, дочь Валентиниуса, кронпринца Мэленда, желаю заключить с тобой новый контракт.     Принцесса сделала паузу и покрутила головой в поисках божественных знамений. Ничего. И все равно продолжила.     — Я не знаю, что предложить взамен. Забери у меня все, Силэрт. Мою разбитую жизнь и что-нибудь еще сверху. Мою репутацию, остатки моей гордости — что захочешь. Я знаю, что ты не дашь мне его любви против воли. Знаю твои дурацкие принципы. Но я требую, чтобы он был жив. Чтобы дышал. Просыпался по утрам. Чтобы эта проклятая корона не проломила ему череп. Защити его. От дворцовых интриг, от разрушительных войн, от самого себя, если будет необходимо. Ты — покровитель честных сделок. Так пусть наш договор будет заключен!     Принцесса распрямилась, одернула короткую юбку и чуть наклонилась, отряхивая колени от несуществующей пыли.     — И, клянусь, Силэрт, — Ками подняла голову на статую. — Если с ним что-то случится, если хоть волос упадет с его головы… клянусь, я найду способ добраться до тебя в любом из миров. Я расторгну все твои сделки, разобью твою дурацкую арфу, превращу все твои храмы в руины, а весы — в пыль. Ты меня знаешь. Аминь. Или как там у вас принято говорить? ***     Ками на банкет не явилась. Зато явился я — никому там не сдавшийся иностранец, случайно заброшенный в Мэленд много лет назад.     Мне казалось, что я не имею права присутствовать, и тем не менее я пошел, по чистой инерции. Потому что, кроме этого, делать мне совершенно нечего. И сегодня, и завтра, и через десять лет. Мое единственное развлечение — посещать чужие праздники, на которые мне присылают приглашения, ведь я настолько ничтожен, что меня даже из гостевого списка вычеркнуть не потрудились.     Бальный зал дворца пуще обычного обжигал золотом и свечением фиолетового хрусталя. Свадебное торжество отличалось от множества приемов, которые мне довелось посещать, разве что тем, что часть колонн теперь была обернута не виолановым плюшем мэлендского флага, а бордовым — в цвет флагов Юпэра. В остальном все осталось таким же помпезным, давящим и фальшивым. Таким же фальшивым, как улыбка Липрейта.     — Влад.     — Ваше Превосходительство, или как там принято обращаться к генералам, — пробубнил я, сжимая в руке третий по счету бокал шампанского.     — Вроде так, — рассмеялся жених. — Но никто раньше так ко мне не обращался. Можно просто по имени.     — Хорошо, Липрейт.     — Выпьешь со мной?     — Я и так пью, — пожал я плечами.     — Ну тогда просто постой рядом.     Лип просунул руку под китель, выудил потертую походную флягу и, не спрашивая, плеснул неустановленный мутноватый напиток в мой фужер прямо поверх подвыдохшегося шампанского.     — На, согрейся. А то от твоей ауры изморось на стенах скоро проступит.     — Не переживай, Ваше Превосходительство, ваши стены все выдержат.     Упивавшийся чувством неполноценности, я неприкрыто хамил единственному человеку, которого уважал в этом дворце. От такого, как я, не ждут удара. А от такого, как Лип, — сдачи. Что ж, мы оба друг друга удивили.     — Я тут недавно почитал твою книжку. Скажи, Камелии в любви ты так же лирично признавался? Или сохранял фирменный стиль «давай переспим, а то скучненько»? — поза генерала была нарочито расслабленной, но глаза-васильки хищно наблюдали за реакцией.     Я оскалился:     — А ты настолько не уверен в себе, что ревнуешь к писанине? Боишься, что мои слова убедительнее твоих молчаливых страданий?     Лип прислонил фляжку ко рту и сделал глоток, не поморщившись.     — Мне жаль тебя, Влад. Ты добровольно записался в пешки. Причем настолько не вовремя, что тебя съели в первом же ходу.     — Пешку можно перевести в ферзи. А король больше шага от своей клетки ступить не может.     — Ферзь на доске уже есть, — улыбнулся генерал. — Или ты не заметил?     — Я заметил, что ты трус. Ты мог отказаться от брака. Мог сбежать с ней наху... на тот самый остров Люэ, например. Но ты выбрал трон, а теперь подошел ко мне жаловаться? Искать сочувствия? Или потешить эго, глядя на того, кому досталось то, что тебе не нужно, но жалко отдавать?     — Ты прав, — тихо проговорил Лип. — Я выбрал трон, потому что с троном я что-то да могу. А что можешь ты? Написать еще один «гениальный» роман о том, как тебе плохо? Не читай мне лекции о верности, не зная всего. Позволь сначала кое-что тебе рассказать…     — Почему мне? — я демонстративно зевнул.     Лип ненадолго замолчал, а затем проговорил:     — Потому что завтра я проснусь королем, женатым на женщине, которую не люблю, и у меня больше никогда не будет права говорить правду. И потому, — он сделал паузу, — потому что ты все равно никому ничего не расскажешь.     — Не надо, — я не был готов к очередным очень-плохим-историям. — Не говори ничего, ради всего святого, у меня уже сил нет вас всех слушать! Разбирайтесь со своей многолетней грязью сами! И свадьба у тебя уродливая! Как, впрочем, и невеста!     С этими словами я покинул зал и направился в свои покои. О, если бы я только знал, какую роковую ошибку совершил. Нужно было выслушать его тогда. Но в тот момент я наивно решил, что у меня есть гордость, что с меня хватит, и что я никогда больше не стану участвовать в их спектаклях. Как же я был неправ!     За спиной кто-то надрывно играл на арфе. Я не обернулся. ***     Брачные покои слепили белизной даже при том, что на улице уже стемнело, а комнату освещала только пара покрытых позолотой канделябров. Маргарита сидела на краю широкой кровати и нервно теребила ткань пеньюара, в который по привычке стыдливо завернулась до самого подбородка.     — Я читала… — тонким голосом начала принцесса. Взгляд упирался в сапоги генерала, отказываясь посмотреть выше хотя бы на миллиметр. — Что это бывает…     — Влад сказал, что у нас была уродливая свадьба, — Лип стоял у открытого окна и курил самокрутку.     На невесту он не смотрел, зря она так стеснялась. Китель небрежно висел на спинке стула, похожий на аморфное базарное мясо.     Не докурив и до половины, он бросил тлеющую папиросу в затянутый сумерками сад, подошел к белоснежному резному комоду, пальцем продавил пробку вглубь заботливо оставленной слугами бутылки вина и, вытерев руку о брюки, наполнил два бокала.     — Выпей, Марго.     Принцесса послушно приняла бокал. Дрожащие пальцы соприкоснулись с теплой рукой генерала, от чего лицо Маргариты сделалось почти таким же бордовым, как вино. Или как его брюки и висящий на стуле китель. Глаз она так и не подняла.     Лип присел рядом, тоже стараясь не смотреть на принцессу. Живое воплощение просроченной невинности, которое ему предписывалось осквернить. Он проглотил вино залпом.     — Мы можем просто поговорить, Марго, все в порядке.     — Нет! — резко тряхнула тяжелыми волосами принцесса. — Давай уже сделаем все побыстрее! Иначе все подумают, что…     Она запнулась.     «Что ты не способен». «Что я не желаю». И так ясно.     Принцесса осушила бокал, и, наполненная винной решимостью, протянула руки к груди новоиспеченного мужа и принялась расстегивать пуговицы на рубашке.     Получалось довольно успешно, вопреки сумасшедшему дрожанию пальцев. Стыд не оставил принцессу, но несколько притупился. Занятая делом, она даже не стала поправлять сползший с плеча край пеньюара. Последняя пуговица была освобождена. Тогда Маргарита, наконец, взглянула на оголенный торс генерала, и тут же в ужасе отпрянула.     Нет, ее напугали не шрамы, которые поленилась исцелить волшебная картина. Если бы дело было в шрамах… Слева, прямо в области сердца, была выколота невзрачная татуировка. Другая могла бы не узнать этот цветок, но Маргарита с детства увлекалась ботаникой. Чертова камелия. Здесь. Сейчас.     Она посмотрела в глаза Липрейта, успевшего допить второй бокал, и это не считая выпитого ранее на банкете. Сейчас они были не бирюзовыми, не лазурными, даже не васильковыми, а стальными, и в них отражались белые простыни, которые завтра предстоит постыдно демонстрировать родне.     Лип поднялся, собираясь налить еще вина.     — Т-ты… — выдохнула Марго. — С ней… эта татуировка.     — Татуировка? — Лип сам часто забывал, что у него есть татуировка.     Но она напомнила. Генерал опустил глаза на свою грудь и провел рукой по выпуклому, криво нарисованному цветку. И в этот момент его накрыло.     Сладкий вермут, от которого потом раскалывалась голова, но молодость все прощала. Пыльная квартира на юге города. Просторная, со старинной мебелью. Казалось, там уже минимум лет десять никто не жил, если не больше. Он до сих пор не знал, чья это была квартира.     «Она некрасивая», — думал он. Длинный нос, слишком большие глаза, делающие лицо как будто бы вечно удивленным, и эти жидкие желтые волосы. Ничего общего с ухоженными красотками из его компании. Но в этом-то и была соль.     Она не смотрела на него свысока, не строила из себя неприступную богиню, она просто была настоящей, несмотря на все титулы. Горячей, неловкой, способной расплакаться от уличной еды и тут же надеть любую уродливую маску, лишь бы скрыть уязвимость.     — Хочешь? — Ками протянула выуженную из серванта вафельную конфету в шоколадной глазури.     Он кивнул, и ему было плевать, сколько лет и при каких условиях хранилась эта конфета.     — Хочешь, — утвердительно сказал он, наливая вермут в причудливые хрустальные стаканы, которые она только что наскоро сполоснула проточной водой.     — А меня — хочешь? — губы соприкоснулись.     Один из стаканов перевернулся, оставляя сладкий след на черном короткошерстном ковре, который потом сполна отомстит им за это пятно стертыми до крови коленями.     Это было некрасиво. Никто ничего не умел. У Липа несколько раз уже было, но с ней… Он только помнил, как шептал: «Тише, тише, тише», когда она вскрикнула, как сжимал ее пальцы, и что на шее потом остались фиолетовые, как мэлендский флаг, пятна страсти. И как после смотрел на нее и думал, что умрет, если не увидит снова.     — Вот и все, — только сказала она, когда все закончилось. — Теперь я твоя.     — Нет, — не согласился он, целуя некрасиво-желтые волосы, уже тогда пахнущие амбровыми духами. — Это я теперь твой. И ничего тут не сделаешь.     — Липрейт? — испуганный голос Маргариты вернул его в настоящее. — С вами все в порядке?     Генерала передернуло. Перед ним стояла бледная, запуганная невеста с глазами, полными слез. Ее рука, которую она, преодолевая себя, положила ему на плечо, показалась ледяной щупальцем мерзкого осьминога.     Он резко развернулся спиной, упираясь руками в края стола.     — Я не могу, — выдохнул генерал.     — Я сделала что-то не так? — вновь залившаяся краской Марго исступленно хлопала ресницами за его спиной.     — Нет! Черт возьми, Маргарита, это не ты! — он провел рукой по лицу, чувствуя, как его тошнит от самого себя. — Это я. Я не могу дать тебе то, чего у меня нет. Ни нежности, ни любви. Во мне только…     Только ее пылающие вишневые глаза. Только ее «хочешь?». Этого он, конечно, не сказал.     — У вас было много женщин, — тихо заключила принцесса.     Это утверждение было настолько лишено причинно-следственной связи, что генерал пришел в себя и повернулся к невесте.     — У вас было много женщин, — повторила она. — Расскажите мне про всех, про каждую. Пожалуйста. Я послушаю.     Она робко уселась на кровать. Он подошел к окну, доставая портсигар:     — Действительно хотите знать, Ваше Высочество?     — Да.     Лип усмехнулся, зажег самокрутку и, глядя на привычный пейзаж — пальмы, цветы, да разноцветные фонарики — начал:     — В юности красавцем я не был. Веснушки, зуб этот, сами понимаете… но зато был веселым, компанейским. Девчонок это цепляло. Было три в Юпилучче. Одна была школьной давалкой, с ней почти все пацаны в нашей компании потеряли невинность. С другой встречались, я у нее был первым, неловко так получилось, в подъезде… а потом… потом я по-настоящему полюбил.     Генерал обернулся и с подозрением посмотрел на принцессу, но она правда внимала каждому слову. Он снова развернулся к окну:     — Я не хотел ни с кем больше. Головой не хотел. Но все-таки я был подростком, гормоны… да еще и война. Были шлюхи. Много шлюх. И каждой я рассказывал о том, что в Мэленде меня ждет любимая. Во дурак…     Липрейт издал хриплый смешок и тут же закашлялся, подавившись дымом.     — А дальше, милая Марго, я лишился глаза. Тогда мне даже шлюх стало неудобно просить со мной спать. Позже некоторые сами вешались на меня. Герой войны, генерал… а мне было так их жаль. Я сам свое отражение вблизи выносить не мог, как они со мной спать собирались?     Принцесса медленно поднялась, несмело, на цыпочках подошла к Липу и осторожно положила на плечо бледную дрожащую руку.     — Мой генерал, все это в прошлом…     Он резко обернулся, обдав жену мускатным дымом. Лазурь блеснула недобрыми огоньками:     — Марго, ты ведь помнишь, как я выглядел? Без глаза, со шрамом во всю морду. Скажи, вышла бы ты за меня тогда? Хотела бы, чтобы я стал твоим первым мужчиной?     — Я… я… — растерянно заморгала принцесса, взгляд снова устремился на ботинки генерала.     — Я отвечу, Марго, — самокрутка полетела в окно. — Конечно же нет! Только одна женщина в этом проклятом мире на подобное согласилась бы! Та, из-за которой я и лишился этого чертового глаза!     — Я молилась, чтобы полюбить вас, — тихо произнесла принцесса, глядя в пол. — Представляла, что мы вместе будем собирать цветы летом в горах. Как вы будете смеяться над моими гербариями…     — Марго, — вздохнул Лип, стараясь, чтобы на этот раз его слова звучали мягко. — Я не могу поступить так с вами. Да, сейчас перед тобой красивое лицо. Но на деле я так и остался тем самым одноглазым уродом. Я не могу забрать то, что вы так бережно хранили столько лет. Просто не могу… это аморально. Даже для такого, как я.     — Пожалуйста, генерал! Мне с детства говорили: «Жди своего принца, Маргарита!», и я ждала, пока все мои сверстницы развлекались, как можно и нельзя! Столько лет ждала! Я умоляю вас, сделайте это! Делайте, что пожелаете, я не скажу ни слова! Я буду делать вид, что мне все нравится! Только умоляю вас, не оставляйте меня с этим позором! — Маргарита упала на колени.     Липрейт не знал, что сказать. У него не было ни сил, ни желания успокаивать принцессу. Его бы кто успокоил…     — Вы заслуживаете того, кто полюбит вас, Маргарита, — просто сказал он. — Ему и подарите свою невинность.     — И что же, вы ни капли меня не любите? Совсем?     — Простите, — Лип подхватил расползшийся по стулу китель и накинул на плечи.     — Ну и ничего! — вскричала принцесса. — Мои родители тоже не любили друг друга!     — А мои любили, Ваше Высочество, — Лип наклонился к ней и нежно, по-отечески, коснулся тыльной стороной ладони щеки девушки. — А кто я такой, чтобы нарушать семейные традиции?     С этими словами он покинул спальню. Дверь захлопнулась со страшным звуком, знаменовавшим победу прошлого над настоящим. Генерал уходил прочь от белоснежной тюрьмы, и с каждым шагом в хмельную голову все сильнее стучалась мысль, что лишь одну женщину в этом мире он назовет своей королевой.     И он, как когда-то в юности, побежал через длинный нарядный коридор, замер у дверей знакомых покоев и постучал. Стучал, стучал, а потом, не дождавшись ответа, безвольно опустился на корточки, прижался затылком к тяжелой двери и заплакал. Навзрыд. Он, генерал, без пяти минут король, давился слезами под дверью покоев любимой, как мальчишка, которого в очередной раз избил пьяный отчим. Он первый раз плакал с тех пор. И снова в том же месте.     Никто не открыл. Никто не мог открыть, потому что Ками, выглядящая в тот момент, как ожившая социальная реклама, направленная на борьбу с женским алкоголизмом, только возвращалась во дворец из «Рояла», в котором провела весь день после церемонии.     Увидев распластавшегося у порога Липрейта, сама едва стоявшая на ногах девушка, удивительно сильным рывком подняла бесчувственное тело и поволокла внутрь комнаты. Со стороны она сейчас смотрелась не как принцесса, а как недалекая баба, вцепившаяся в мужика с таким отчаянием, словно, если он отойдет хоть на шаг, весь мир треснет.     Только духам-вуайеристам ведомо, сам ли Лип лег на кровать прямо в одежде, или его туда уложила Ками.     Принцесса на автопилоте снимала с себя вещи, пока не осталась в одних трусах. В иных обстоятельствах она бы скинула и их, но пораженный этанолом мозг из последних сил нашептал, что нельзя быть совсем голой при гостях. Она плюхнулась на постель рядом с генералом и уткнулась носом в грубый хлопок рубашки. Стало хорошо и спокойно. Безмятежно спокойно. Как когда возвращаешься домой после изнурительно длинного путешествия.     Настолько, насколько позволяли прокуренные легкие, Ками вдохнула до боли родной запах хозяйственного мыла:     — Без пяти минут король, мог бы и парфюм прикупить, или хотя бы гель для душа, — смеясь проворчала она прежде, чем провалиться в сон. — Мой солнечный мальчик. Мой красивый-красивый солнечный апокалипсис.