Династия на коленях

Прошло девять лет. Смерть Хатидже-султан давно поросла травой и официальной ложью, а Стамбул привык к железной руке Великого визиря Рустема-паши. Его брак с Михримах-султан казался нерушимым бастионом власти: Луноликая госпожа подарила мужу прекрасную дочь Айше Хюмашах-султан и маленького наследника — султанзаде Османа-бея. Михримах всё так же упивалась силой своего мужа, но была уверена, что полностью контролирует его. Она не знала, что далеко в Эдирне, скрытый от глаз шпионов под присмотром верного человека Рустема — Азиза-аги, рос девятилетний мальчик по имени Эмир. Мальчик с пронзительными темными глазами и волевым подбородком, который унаследовал порочную кровь своего отца и гордость покойной матери, Хатидже-султан. Эмир был главным тайным козырем Рустема на случай, если Династия решит отвернуться от него. Хюррем-султан старела. Болезни и многолетние интриги истощали её силы, а осознание того, что Рустем держит её на поводке из-за тайны убийства Хатидже, сводило Хасеки с ума. Она больше не управляла Великим визирем. Он диктовал условия. Поздним вечером Хюррем вызвала Рустема в свои покои. На ней были её лучшие украшения, но в глазах горел страх уходящей власти. — Рустем-паша, — тихо, но твердо начала она, пытаясь вернуть прежний властный тон. — Повелитель слабеет. Вопрос о престолонаследии встанет очень скоро. Мустафа всё еще силен в Манисе. Ты должен немедленно использовать янычар, чтобы подставить его. Взамен… я уничтожу все следы того, что связывало тебя с делом Хатидже. Мы снова станем союзниками, Рустем. Как прежде. Ты вернешься на свое место — место моего верного слуги. Рустем, сидевший напротив неё, даже не шелохнулся. На его губах заиграла холодная, хищная улыбка, которая заставила Хюррем вздрогнуть. — Вы забываетесь, Хасеки, — негромко, но свинцово произнес Великий визирь. — Время, когда я был вашим слугой, сгорело вместе с Ибрагимом-пашой. Теперь Диван принадлежит мне. Ваша дочь принадлежит мне. И если я решу уничтожить Мустафу, это будет сделано ради моих детей, а не ради вашего спокойствия. Вы больше не можете мне ничего предложить, Хюррем-султан. Живите мирно, пока я позволяю вам дышать воздухом Топкапы. Рустем поднялся, отвесил короткий, почтительный, но полный издевки поклон и вышел, оставив увядающую тигрицу наедине с её бессильной яростью. Хюррем поняла, что проиграла эту партию окончательно. Рустем прибрал к рукам всю империю. Но Великий визирь не подозревал, что на смену стареющей Хюррем в Топкапы уже прибыла новая, куда более молодая, ненасытная и опасная хищница. Из Коньи вместе с шехзаде Селимом приехала его фаворитка — Сесилия Баффо, ныне звавшаяся Нурбану-султан. Эта венецианка обладала не только дьявольской красотой, но и изощренным, порочным умом. Она сразу поняла, кто является истинным хозяином империи. Ей не нужен был слабый Селим, ей нужен был тот, кто силой расчистит её сыну Мураду путь к трону. Поздней ночью, когда Михримах спала в Мраморном дворце, Рустем работал в своем кабинете. Внезапно потайная дверь, которой когда-то пользовались Хатидже и Михримах, тихо заскрипела. Рустем мгновенно положил руку на рукоять кинжала, но из темноты прохода вышла не жена. Это была Нурбану. Ее появление нарушало все законы Топкапы. На ней был прозрачный венецианский шелк изумрудного цвета, который ничуть не скрывал очертаний ее идеального, молодого тела. Из ювелирных украшений на ней были лишь тонкие рубиновые нити, обвивавшие её бедра и шею. Ее глаза горели безумным, ведьминским огнем. — Кто впустил тебя сюда, девка Селима? — процедил Рустем, но его взгляд против воли скользнул по её обнаженным изгибам. Нурбану плавной, кошачьей походкой подошла к его столу и бесстыдно опустила ладони на государственные свитки, подаваясь вперед. Аромат её редких венецианских благовоний мгновенно заполнил комнату, вытесняя привычный запах чернил. — Селим — лишь тень, Паша, — порочно прошептала она, облизывая полные губы и глядя ему прямо в глаза. — А ты — солнце этой империи. Я пришла заключить сделку, Великий визирь. Сделку, которая прольет очень много крови, но возведет нас на самый верх. Рустем прищурился, чувствуя, как внутри просыпается старый, хищный инстинкт: — О какой сделке говорит фаворитка шехзаде? — Старшие шехзаде — Мустафа и Баязид — должны умереть, — Нурбану сделала еще один шаг, ее обнаженное бедро коснулось колена Рустема. — Ты уничтожишь их своими интригами. Ты расчистишь трон для Селима и моего сына Мурада. А взамен… — она медленно опустилась перед ним на колени, её пальцы уверенно расстегнули шелковый пояс визиря, — я отдам тебе всю себя. Мое тело, мои самые грязные, извращенные ласки, которые не снились ни бледной Хатидже, ни твоей праведной Михримах. Я стану твоей тайной рабыней и твоей самой верной ведьмой. Мы разделим этот грех на двоих, Рустем. Ладонь Нурбану уверенно сжала его мгновенно отозвавшуюся плоть. Рустем тяжело выдохнул, чувствуя, как безумный, порочный жар затапливает его разум. Эта женщина была соткана из греха и чистой власти. Он понял, что Хюррем и Михримах остались в прошлом. Начиналась новая, самая кровавая и непристойная глава в истории Дивана, где на кону стояли жизни наследников империи, а платой была дьявольская страсть венецианской султанши. В кабинете Великого визиря воздух сделался удушливым, пропитанным тяжелыми венецианскими благовониями и первобытным мужским азартом. Ладонь Нурбану-султан, сжимавшая плоть Рустема, двигалась медленно, уверенно и бесстыдно. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах отражался не страх покорной рабыни, а холодный расчет хищницы, готовой продать душу ради короны для своего сына. — Ты хочешь меня, Паша… — порочно прошептала она, прикусывая нижнюю губу. — Я вижу это. Скрепим наш уговор кровью твоих врагов и моим телом. Рустем больше не сдерживал рык, рвущийся из груди. Он мертвой хваткой вцепился в ее роскошные темные волосы, заставляя Нурбану запрокинуть голову, и резко потянул вверх, поднимая с колен. С нее безжалостно были сорваны изумрудные шелка — тонкая ткань с треском поддалась, рубиновые нити с тихим звоном лопнули, и бусины брызгами разлетелись по дубовому столу, закатываясь под государственные свитки. В эту ночь Рустем решил полностью подчинить себе дерзкую венецианку, устроив для нее ночь абсолютной, грязной власти. Он грубо развернул Нурбану спиной к себе, заставив ее наклониться над столом и упереться ладонями в карту империи, где были отмечены санджаки Мустафы и Баязида. Рустем жестко зафиксировал её бедра своими сильными руками и без малейших прелюдий, с силой вошел в нее сзади, забирая ее глубоко, мощно и безжалостно. Нурбану вскрикнула от неожиданной остроты и жесткости его натиска, но этот крик мгновенно перерос в безумный, порочный стон экстаза. Она была соткана из того же темного теста, что и сам Рустем. Каждое его сокрушительное движение, вколачивающее ее в дубовую столешницу, отзывалось в ней диким вожделением. Она исступленно кусала края свитков, пачкая губы в чернилах, и царапала ногтями карту, словно уже разрывала на части шехзаде-соперников. Рустем владел ею как трофеем, выжимая из молодого тела всю влагу, меняя углы и заставляя ее стонать от изнуряющего, грязного удовольствия. Когда финал стал неизбежен, Рустем резко выдернул себя и с глухим, победным рыком закончил прямо на растерзанную карту Манисы — туда, где правил Мустафа. Нурбану, тяжело дыша, повернула к нему бледное лицо с пылающими глазами. Она медленно провела пальцем по его горячим каплям на бумаге, а затем порочно облизала его, скрепляя их кровавый пакт. Шехзаде Мустафа был обречен, а венецианская ведьма получила своего самого сильного палача. Пока в столице разгорался новый костер интриг, уединенный охотничий домик на окраине Эдирне опустел. Верный человек Великого визиря, Азиз-ага, исполнил тайный приказ хозяина и перевез девятилетнего Эмира ближе к Стамбулу — в скрытое поместье у Мраморного моря. Рустем понимал, что ситуация в Диване накаляется, и кровь Хатидже-султан в жилах этого мальчика скоро может стать его главным щитом против Сулеймана. Азиз-ага тайно привез Эмира в дальнюю, заброшенную часть султанских садов Топкапы, чтобы передать Рустему отчет. Мальчик, оставленный на минуту у кипарисовой аллеи, с любопытством оглядывался по сторонам. Он рос точной копией Хатидже и Рустема одновременно: пронзительные, хищные темные глаза, гордая осанка Династии и волевой подбородком. В этот момент из-за поворота дорожки, весело смеясь, выбежала Айше Хюмашах-султан — любимая восьмилетняя дочь Рустема и Михримах. За ней едва поспевали служанки. Заметив незнакомого мальчика, маленькая султанша резко остановилась и капризно вздернула носик: — Ты кто такой? Как ты смеешь находиться в саду Луноликой госпожи без разрешения? Склони голову передо мной! Эмир медленно повернулся к ней. В его детском взгляде не было и капли страха перед маленькой принцессой — лишь холодное, врожденное величие его матери, Хатидже. Он сделал шаг вперед, заставив служанок Айше испуганно ахнуть от странного сходства мальчика с покойными членами семьи. — Я не стану склонять голову, — твердо и спокойно ответил Эмир, глядя ей прямо в глаза. — Земля под моими ногами принадлежит султану, а не тебе, девочка. Айше Хюмашах ошеломленно замолчала, пораженная его дерзостью и странной, притягательной силой, исходящей от этого мальчика. Между ними словно пробежала искра — тайное наследие греха их общего отца, которое в будущем обещало перерасти в новую, опасную историю. Азиз-ага вовремя выскочил из тени и увёл Эмира, оставив маленькую султаншу в полном недоумении. На следующее утро в Мраморном дворе Михримах-султан с улыбкой встречала мужа, возвращавшегося со «сверхсрочного ночного заседания канцелярии Дивана». Она подошла к Рустему, собираясь поцеловать его в щеку и помочь снять тяжелый парадный кафтан, как вдруг ее движения замерли. Михримах шумно втянула носом воздух, и ее улыбка мгновенно растаяла, превратившись в ледяную гримасу. От шелка кафтана Рустема, от его кожи и волос исходил тонкий, удушающе сладкий и порочный аромат. Это не был запах розового масла Хатидже, который она когда-то вытравливала из этого дворца. Это был совершенно иной, чужой запах — редкие венецианские благовония с нотами пряного мускуса и дикой амбры. Так пахло в лавках дорогих итальянских купцов в Пере. Так пахло от фаворитки шехзаде Селима — Нурбану. Михримах медленно отступила на шаг, ее глаза сузились, а в душе проснулась бешеная, зловещая ярость ее матери Хюррем. — Ночь была продуктивной, Паша? — тихо, с придыханием спросила она, пристально глядя на мужа. — Я вижу, государственные свитки в Диване теперь пропитывают... венецианскими духами? Рустем даже не дрогнул. Он спокойно расстегнул ворот кафтана, скрывая под ним царапины, оставленные ногтями Нурбану. На его лице не отразилось ни капли вины. — Посланники из Венеции передали новые торговые договоры, Михримах, — спокойно и весомо ответил Великий визирь, глядя ей прямо в глаза. — Бумаги были пропитаны их благовониями, я провел над ними всю ночь. Тебе не о чем беспокоиться, моя султанша. Рустем прошел вглубь покоев, а Михримах осталась стоять у дверей, сжимая кулаки до белизны костяшек. Она была слишком умна, чтобы поверить в сказку о договорах. Луноликая госпожа поняла: в Топкапы появилась новая, молодая и невероятно опасная соперница, которая посмела запустить свои когти в ее мужчину. В гареме начиналась новая, грязная война за власть и тело Великого визиря, и на этот раз Михримах была готова пролить реки крови, чтобы защитить свой трон. Горячий пар окутывал мраморные своды главного гаремного хаммама, превращая очертания колонн в размытые тени. Нурбану-султан отдыхала на теплом камне, лениво опустив руку в воду, когда тяжелые двери распахнулись. В сопровождении служанок вошла Михримах-султан. Одним резким жестом Луноликая госпожа приказала прислуге удалиться, оставив их наедине. Михримах подошла вплотную, глядя на обнаженную венецианку сверху вниз. В ее глазах горела ледяная, уничтожающая ярость Хюррем-султан. — Ты слишком высоко задираешь свой нос, рабыня Селима, — процедила Михримах, и ее голос эхом разнесся под куполом. — Ты думаешь, что если очаровала моего безвольного брата, то можешь плести свои грязные интриги в Стамбуле? Запомни: один мой вздох — и тебя зашьют в кожаный мешок и сбросят в Босфор. Помни свое место, Нурбану. Нурбану даже не подумала прикрыться шелком. Она медленно поднялась с мрамора, плавной, кошачьей походкой сокращая расстояние до султанши. На ее шее, прямо у ключицы, тускло поблескивала едва заметная царапина, оставленная жесткими пальцами Рустема прошлым вечером. Венецианка хищно, порочно улыбнулась, заглядывая Михримах прямо в глаза. — Мое место — рядом с будущим султаном, госпожа, — вкрадчиво, почти шепотом ответила Нурбану, намеренно поправляя прядь волос так, чтобы обнажить отметину на шее. — Вы можете пугать меня Босфором. Но мы обе знаем, что в этом дворце истинный хозяин — не вы, и даже не ваша почтенная мать. Империей правит Великий визирь. А от Рустема-паши в последнее время... пахнет венецианскими духами, не так ли? Он берет то, что хочет, Михримах-султан. И поверьте, его руки могут быть невероятно грубыми и ненасытными, когда он подписывает... важные союзы. Михримах побледнела, ее дыхание перехватило. Эта дерзкая девка не просто подтвердила ее худшие опасения — она бесстыдно швырнула ей в лицо правду о своей порочной связи с Рустемом. Луноликая госпожа с трудом сдержала желание вцепиться в лицо соперницы, понимая, что в Топкапы началась новая, смертельная война, где на кону стояли не только чувства, но и вся империя. В личной канцелярии Великого визиря горели лишь несколько свечей. Рустем-паша сидел за столом, а напротив него стоял Хюсрев-паша — верный союзник, который благодаря интригам Рустема уже занял стратегический пост Второго визиря Дивана. Между ними на пергаменте лежал поддельный свиток, написанный безупречным почерком личного писаря шехзаде Мустафы. — Всё готово, Великий визирь, — тихо произнес Хюсрев, передавая Рустему поддельную золотую печать наследника Манисы. — В этом письме Мустафа якобы напрямую обращается к персидскому шаху Тахмаспу с предложением свергнуть султана Сулеймана и обещает Персии приграничные земли в обмен на военную поддержку. Наши люди среди писарей шаха позаботятся о том, чтобы это послание «случайно» перехватили верные янычары на границе и доставили лично повелителю. Рустем взял печать, его пальцы уверенно прижали её к горячему сургучу на свитке. План, согласованный с Нурбану, вступал в силу. Подделка была безупречной. — Мустафа слишком долго считал себя неприкасаемым, — хищно улыбнулся Рустем, глядя на оттиск. — Повелитель до поры до времени прощал Ибрагиму измену, прощал Лютфи жестокость, но он никогда не простит покушения на свой трон. Когда Сулейман увидит это письмо, его любовь к сыну превратится в смертельную ярость. Хюсрев, проследи, чтобы гонец выехал на восток до рассвета. Мустафа сам наденет на свою шею шелковый шнур. Второй визирь поклонился и забрал документы. Кровавый пакт Рустема и венецианской ведьмы начал действовать, приближая казнь старшего наследника Османов. Хюррем-султан гуляла по тенистым аллеям дальнего сада Топкапы, когда ее внимание привлекла странная сцена у кипарисовой рощи. Высокий, статный мальчик девяти лет стоял у фонтана, гордо вздернув подбородок, пока верный человек Рустема, Азиз-ага, поспешно накидывал на его плечи дорожный плащ, пытаясь увести подальше от гаремного крыла. Хюррем замерла, и сердце увядающей Хасеки пропустило удар. Она пристально вглядывалась в черты лица ребенка. Этот пронзительный, гордый взгляд, тонкая линия губ, волевой разворот плеч и осанка истинной Династии — мальчик до безумия, пугающе напоминал покойную Хатидже-султан. — Сюмбюль… — хрипло, со страхом в голосе позвала Хюррем своего евнуха. — Ты видишь то же, что и я? Кто этот ребенок рядом с человеком Рустема? Сюмбюль-ага испуганно затрепетал, вглядываясь в мальчика: — Ох, Хасеки… Аллах упаси, он ведь вылитая покойная Хатидже-султан в детстве! Но откуда? Ибрагим-паша мертв уже девять лет, у них не могло быть других детей! В голове Хюррем мгновенно начали складываться куски страшной мозаики. Воспоминания девятилетней давности хлынули лавиной: странная «болезнь» Хатидже, ее спешный отъезд в Эдирне, фальшивые отчеты лекаря, которого Рустем запугал до рассвета, и то, как Рустем защищал султаншу. — Тайный плод греха… — прошептала Хюррем, и на ее бледных щеках вспыхнул зловещий румянец. — Рустем и Хатидже… Они спали вместе прямо под носом у Ибрагима и Сулеймана. Хатидже уехала в Эдирне не умирать, она уехала рожать его ребенка! Хасеки повернулась к Сюмбюлю, в ее глазах снова загорелся прежний, опасный огонь уязвленной тигрицы, почуявшей кровь врага: — Сюмбюль, немедленно подкупи людей в Эдирне. Подними все записи лекарей за тот год. Узнай всё про этого мальчика по имени Эмир. Если мы докажем Сулейману, что Рустем осквернил его сестру и зачал с ней бастарда, Великий визирь не просто потеряет Диван — его тело разорвут на части прямо на площади! Это наш шанс, Сюмбюль. Мы уничтожим Рустема его же прошлым! Хюррем-султан начала свое собственное, самое опасное расследование, даже не подозревая, что эта тайна свяжет гарем в еще более кровавый и порочный узел интриг. Весть о тайном бастарде Рустема и Хатидже-султан, которую Хюррем принесла своей дочери, раздавила последние остатки девичьей гордости Михримах. Луноликая госпожа сидела в своих покоях, бледная как мрамор. Осознание того, что её муж — мужчина, которому она покорно отдавала всю себя на кушетках Дивана и в тумане хаммама, — годами спал с её собственной тёткой ещё до их брака и скрывал девятилетнего сына, выжгло её душу дотла. Аромат венецианских духов Нурбану, всё еще мысленно преследовавший её, стал последней каплей. Михримах медленно подняла глаза на Хюррем-султан. В её взгляде больше не было девичьей невинности — лишь ледяная, уничтожающая жестокость, унаследованная от матери. — Он предал нас обеих, мама, — порочно и тихо произнесла Михримах, сжимая кулаки до белизны костяшек. — Я думала, что полностью владею им, а он использовал меня как ширму. Измена с этой венецианской рабыней Селима... и эта грязная тайна из прошлого. Я хочу видеть его голову на плахе. Я объединюсь с тобой. Мы разорвем его паутину вместе. Хюррем крепко сжала руки дочери: — Мы уничтожим его, милая. Сюмбюль уже почти достал свитки лекарей из Эдирне. Рустем-паша ответит за осквернение крови Османов. Но Великий визирь империи не зря держал подле себя самых беспринципных палачей. Шпионы Второго визиря Хюсрева-паши мгновенно донесли Рустему, что Сюмбюль-ага рыщет по архивам лекарей и пытается подкупить людей в Эдирне. Поняв, что тайна его сына Эмира висит на волоске, Рустем вызвал к себе Зала Махмуда. — Сюмбюль-ага зашел слишком далеко, Махмуд, — леденящим тоном произнес Рустем, глядя в окно на ночной Босфор. — Хюррем пытается вырвать мне сердце. Сделай так, чтобы этот евнух замолчал навсегда. И пусть его смерть станет для Хасеки посланием. Поздней ночью, когда Сюмбюль возвращался в гарем с потайной встречи с эдирнским гонцом, из глубокой ниши коридора соткалась гигантская фигура Зала Махмуда. Прежде чем евнух успел издать хоть звук, каменная ладонь палача намертво зажала ему рот. Зал Махмуд действовал с изощренной, показательной жестокостью. Он потащил Сюмбюля в заброшенные подвалы дворца. Евнух хныкал и умолял глазами, но верный пес Рустема оставался глух. Махмуд медленно, один за другим, переломал пальцы слуги Хюррем, требуя сказать, где спрятаны документы, а затем, так и не дождавшись ответа, вонзил острый кинжал Сюмбюлю прямо в горло, провернув лезвие. Утром служанки гарема нашли окровавленное, изуродованное тело Сюмбюля-аги прямо у порога покоев Хюррем-султан. Из его рта, залитого кровью, торчал вырванный свиток лекаря — Рустем наглядно показал Хасеки, что её когти вырваны вместе с жизнью её лучшего слуги. Пока Хюррем рыдала над телом верного Сюмбюля, а Михримах крепилась, готовя ответный удар, в кабинет Великого визиря снова тайно проникла Нурбану-султан. Узнав от Рустема о заговоре Хюррем и Михримах, венецианская ведьма лишь порочно улыбнулась. Она плавно опустилась к нему на колени, обвивая его шею тонкими руками и прижимаясь своим полуобнаженным телом к его груди. — Старая тигрица Хюррем всё еще пытается кусаться, мой Паша… — жарко зашептала Нурбану ему в самые губы, медленно расстегивая его рубаху. — Сюмбюль мертв, но она не остановится. Ей пора уйти. Повелитель сейчас ослеплен гневом из-за писем Мустафы. Самое время подстроить её «естественную» смерть от затяжной болезни. Лекарь Якуб-эфенди, которого ты когда-то запугал, приготовит нужный яд. Хюррем начнет угасать, и Сулейман решит, что её сердце просто разбито скорбью по слуге и тревогами за шехзаде. Избавься от нее, Рустем… а Михримах останется одна, и мы полностью подчиним её. Рустем перехватил её за талию, прижимая к себе, и впился в её губы жестким, одобряющим поцелуем. Их кровавый пакт требовал новых жертв, и Хюррем-султан была следующей в списке. В Главном Диване султан Сулейман метал громы и молнии. Перед ним лежали те самые поддельные письма шехзаде Мустафы к персидскому шаху Тахмаспу, которые Рустем и Хюсрев так искусно подбросили. Печать Мустафы на сургуче казалась Сулейману клеймом предательства. В этот критический момент великий флотоводец империи, Капудан-паша Хайреддин Барбаросса, бывший верным другом покойного Ибрагима и преданным защитником Мустафы, попытался заступиться за наследника. Он упал на колени перед султаном. — Повелитель! Смилуйтесь! — громогласно воззвал Барбаросса. — Это ложь и наветы врагов! Шехзаде Мустафа предан вам до мозга костей! Его любят янычары, его любит весь флот! Он никогда бы не пошел на союз с персами! Не верьте этим бумагам, которые приносит Рустем-паша, за ними кроется заговор! Но Барбаросса совершил роковую ошибку. Напоминание о том, как сильно янычары и флот любят Мустафу, лишь сильнее разожгло в душе стареющего и подозрительного Сулеймана страх перед переворотом. Рустем-паша, стоявший по правую руку от султана, тонко улыбнулся и сделал шаг вперед. — Повелитель, — вкрадчиво и весомо произнес Великий визирь. — Слова уважаемого Капудана-паши лишь подтверждают наши худшие опасения. Мустафа уже подчинил себе флот и армию. Барбаросса защищает его не как вашего сына, а как своего будущего султана, готового свергнуть вас с трона. Если даже великий адмирал ослеплен этой любовью к бунтовщику, то государство в смертельной опасности. Сулейман тяжело задышал, его глаза налились кровью. Ошибка Барбароссы окончательно забила гвоздь в гроб Мустафы. Султан грохнул кулаком по столу: — Вон, Барбаросса! Твоя защита лишь доказывает, как глубоко зашла эта измена! Мустафа ответит за всё! Рустем переглянулся со Вторым визирем Хюсревом-пашой. Ловушка для Мустафы захлопнулась, Хюррем уже пила первые капли яда, приготовленные Нурбану, а Михримах готовилась к финальной схватке. В Топкапы начиналась самая кровавая жатва в истории империи. Покои Хюррем-султан погрузились в гробовую тишину, нарушаемую лишь тяжелым, хриплым дыханием угасающей госпожи. Яд Нурбану, бережно подливаемый лекарем Якубом, выжигал её изнутри. Кожа Хасеки приобрела мертвенную бледность, а некогда яростные глаза подернулись дымкой близкой смерти. Сулейман, ослепленный фальшивыми письмами Мустафы, редко заходил к ней, думая, что его любимая просто чахнет от тоски по убитому Сюмбюлю. Михримах-султан сидела у постели матери, сжимая её исхудавшие, холодные пальцы. Слезы душили Луноликую госпожу. — Михримах... моя Луноликая... — прерывисто прошептала Хюррем, внезапно сжимая ладонь дочери с неожиданной, предсмертной силой. — Слушай меня внимательно... Мое время вышло. Рустем и эта венецианская змея Нурбану... они убивают меня. Но я ухожу не с пустыми руками. Хюррем судорожно глотнула воздух, из уголка её губ побежала темная струйка крови. — Под полом в старой беседке розария... там, где Рустем убил Хатидже... Зал Махмуд спрятал ларец. В нем — личный дневник Ибрагима-паши и письма Рустема к покойному визирю, где он еще мирахуром предлагал продать тайны султанской конюшни и янычар персам. Рустем всегда был предателем, с самого начала. Если Сулейман увидит эти письма... верность Рустема разлетится в прах. Уничтожь его, дочка... Отомсти за меня и за себя... С этими словами Хюррем-султан испустила последний вздох. Ее глаза остекленели. Михримах зарыдала, припадая к груди матери, но внутри нее в этот момент родилась холодная, расчетливая убийца. Она забрала тайну матери и поклялась стереть Рустема и Нурбану с лица земли. Два дня спустя Михримах-султан решила нанести первый удар. Чтобы лишить Рустема его главной ведьмы и опоры, она пригласила Нурбану-султан в уединенный, заново истопленный хаммам. В рукаве плаща Луноликой госпожи был спрятан крошечный флакон с чистейшим мышьяком. Она планировала лично подсыпать его в чашу с шербетом венецианки, обставив всё как несчастный случай. Когда Михримах вошла, хаммам уже был наполнен густым, белым паром. Нурбану сидела на мраморном возвышении, полуобнаженная, лениво расчесывая свои длинные темные волосы. На ее губах играла странная, леденящая улыбка. Она словно ждала этого визита. — Михримах-султан... — порочно и мягко произнесла Нурбану, не поднимаясь. — Какая честь. Вы пришли оплакать матушку или разделить со мной тепло камня? — Я пришла очистить этот гарем от грязи, Нурбану, — холодно ответила Михримах, присаживаясь к серебряному подносу с напитками. Пользуясь тем, что пар скрывал ее движения, она ловко вылила мышьяк в кубок венецианки. — Выпей со мной в знак примирения. Нам больше нечего делить. Нурбану медленно поднялась, её бедра, обвитые рубиновыми нитями, плавно покачивались в тумане. Она подошла к подносу, но вместо своего кубка резко перехватила руку Михримах, державшую второй бокал. Венецианская ведьма всё предусмотрела. Ее шпионы давно докладывали о каждом шаге Луноликой госпожи. Прежде чем Михримах успела отпрянуть, Нурбану с силой прижала её спиной к горячей мраморной стене, а из тени колонн беззвучно выросли две преданные служанки Селима, мертвой хваткой заблокировав руки султанши. — Вы думали, что вы умнее вашей матери, Михримах? — порочно прошептала Нурбану, приближая свое лицо к лицу султанши. Из своего корсажа она достала скрытый флакон с мутным, фиолетовым зельем — редким венецианским опиатом, который полностью разрушал волю и лишал человека контроля над разумом. — Ваш мышьяк слишком примитивен. А вот мое зелье... оно заставит вас забыть, кто вы. Вы сами отдадите Рустему ларец Хюррем, а потом будете покорно ползать у его ног, умоляя о ласке. Служанки грубо сжали челюсти Михримах, заставляя её открыть рот. Нурбану со зловещим смехом влила фиолетовую жидкость ей в горло. Михримах судорожно сглотнула, и уже через несколько секунд её глаза затуманились, тело обмякло, а сознание начало погружаться в темный, липкий омут полного подчинения. Венецианская ведьма выиграла эту схватку, превратив гордую султаншу в безвольную куклу. Пока в гареме ломались судьбы султанш, в канцелярии Великого визиря Рустем-паша и Второй визирь Хюсрев-паша наносили финальный, сокрушительный удар по шехзаде Мустафе. Все поддельные письма к персидскому шаху были разложены на столе султана Сулеймана, а Барбаросса, пытавшийся защитить наследника, был окончательно отстранен от дел Дивана. Сулейман, терзаемый подозрениями и подстрекаемый тонкими речами Рустема, подписал финальный указ о казни собственного сына. Чтобы скрыть свои истинные намерения от янычар, боготворящих Мустафу, султан объявил о начале грандиозного военного похода на Персию. — Всё готово, Повелитель, — почтительно склонил голову Рустем-паша, передавая султану походные карты. — Войско ждет вашего приказа. Шехзаде Мустафа уже выехал со своим отрядом из Манисы, чтобы присоединиться к вашему лагерю в Эрегли, как вы ему и приказали. Он уверен, что едет на войну ради вашего величия. Сулейман посмотрел на указ о казни, его лицо было чернее грозовой тучи. Слепая вера в Рустема и страх потерять трон выжгли в нем остатки отцовской любви. — Завтра мы выступаем, Рустем, — глухо произнес султан. — Мой шатер в Эрегли станет местом, где свершится высший суд. Мустафа ответит за свое предательство. Спустя две недели султанский лагерь раскинулся в долине Эрегли. Тысячи янычарских факелов освещали огромный, роскошный шатер султана Сулеймана. Шехзаде Мустафа, статный, благородный, ничего не подозревающий о заговоре, прибыл в лагерь. Сняв оружие на входе, как требовал устав, он уверенно шагнул под своды отцовского шатра. — Отец... — радостно начал Мустафа, преклоняя колено. Но внутри его ждал не любящий отец. Сулейман сидел на троне, отвернувшись к стене, не желая смотреть сыну в глаза. Из-за тяжелых парчовых занавесей шатра беззвучно, словно тени, соткались семеро немых палачей во главе с Залом Махмудом-агой. В их руках тускло поблескивал черный шелковый шнур. Мустафа мгновенно всё понял. — Отец! Это ложь! Меня оклеветали! — закричал он, вскакивая и принимая боевую позицию. Началась яростная, неравная борьба. Мустафа, обладавший силой истинного воина Османов, раскидывал палачей, прорываясь к выходу из шатра, чтобы воззвать к верным ему янычарам. Он почти добежал до выхода, как вдруг дорогу ему преградила монументальная фигура Зала Махмуда. Верный палач Рустема с диким рыком повалил шехзаде на ковер, придавив его своим весом, а остальные наемники намертво накинули шелковый шнур на шею наследника. Сулейман закрыл уши руками, содрогаясь от хрипов умирающего сына. Зал Махмуд сделал последний, мощный рывок, и тело шехзаде Мустафы обмякло на коврах султанского шатра. Старейший и самый любимый народом наследник был мертв. В Стамбуле, в этот же самый час, Рустем-паша восседал в своем кресле Великого визиря. У его ног, полностью лишенная воли из-за фиолетового зелья Нурбану, сидела обнаженная Михримах-султан, покорно положив голову на его колени. Рядом на кушетке порочно улыбалась Нурбану-султан. Кровавый пакт Великого визиря и венецианской ведьмы завершился их абсолютной, чудовищной победой. Мустафа был казнен, Хюррем мертва, Михримах сломлена, а трон империи теперь лежал у ног Селима, Нурбану и их бессменного, порочного палача — Рустема-паши. В кабинете Великого визиря воздух казался удушливо-горячим, пропитанным ароматами дикой амбры, мускуса и тяжелым, пьянящим запахом греха. Весть о том, что шехзаде Мустафа казнен в Эрегли, уже долетела до Стамбула через верных гонцов Хюсрева-паши. Кровавый пакт Рустема и венецианской ведьмы увенчался абсолютным, чудовищным успехом. Вся Османская империя, от Дивана до гарема, теперь лежала у их ног. И этот триумф они решили отпраздновать ночью безумного, изощренного разврата, полностью растоптав гордость поверженной династии Османов. Рустем-паша вальяжно восседал в своем массивном резном кресле Великого визиря — на том самом месте, где когда-то решались судьбы государств. На нем не было кафтана, лишь расстегнутая шелковая рубаха, обнажавшая мощную грудь. На его коленях, порочно улыбаясь, устроилась Нурбану-султан. Ее изумрудные шелка давно были сброшены на пол; на ее теле оставались лишь рубиновые нити, туго обвивавшие бедра и грудь. У подножия кресла, прямо на ковре, сидела Михримах-султан. На ней не было ни единой нити одежды. Под действием фиолетового венецианского зелья, полностью разрушившего ее волю, Луноликая госпожа превратилась в безмолвную, покорную куклу. Ее затуманенный, пьяный взгляд был устремлен на мужа. Она больше не помнила о мести за Хюррем, не помнила о своей гордости — в ее сознании осталось лишь слепое, животное желание подчиняться хозяину. — Посмотри на свою гордую принцессу, Рустем... — порочно прошептала Нурбану, запуская пальцы в волосы визиря. — Теперь она — лишь коврик у твоих ног. Начнем нашу игру. Рустем хищно улыбнулся и отдал первый приказ. Покорная Михримах, ведомая действием дурмана, медленно поднялась на колени прямо между бедер мужа. Ее холеные, царственные пальцы послушно высвободили его тяжелую, налившуюся свинцом плоть. Михримах, полностью лишенная стыда, приблизила свои пухлые губы и начала жадно, глубоко принимать его в свой рот, задавая ритм, который заставил Рустема судорожно выдохнуть через нос. Нурбану со зловещим смехом наблюдала за этим, ее ладони ласкали собственное тело, распаляясь от вида унижения дочери Хюррем. Когда вожделение достигло предела, Рустем грубо отстранил Михримах, заставив ее опуститься обратно на ковер, и переключил все свое хищное внимание на венецианку. Прямо в визирьском кресле они начали исступленную смену поз, скрепляя свой кровавый союз: Рустем усадил Нурбану сверху на себя, лицом к лицу. Венецианка широко раздвинула ноги, оседлав его мощные бедра. Рустем мертвой хваткой вцепился в ее талию, приподнимая и с силой опуская ее на свой твердый орган. Нурбану выгибала спину, ее груди, стянутые рубиновыми нитями, тяжело вздымались в лунном свете. Она стонала громко, порочно, делясь своим экстазом с безмолвной Михримах, которая по приказу Рустема ласкала бедра и лодыжки венецианки, помогая им сливаться в едином ритме. Рустем заставил Нурбану развернуться спиной к нему, оставаясь сидеть в его кресле. Он грубо прижал ее грудью к массивным резным подлокотникам, заставляя выставить назад свои округлые бедра. Рустем вошел в нее сзади, жестко и глубоко, вколачивая в визирьское сиденье. Нурбану исступленно кусала кожаную обивку кресла, царапая ногтями руки Рустема. Михримах в этот момент находилась внизу — она послушно целовала пальцы ног Нурбану и колени своего мужа, принимая свое полное, беспрекословное подчинение этой новой порочной паре. Перевернувшись прямо на широком сиденье и спинке кресла, Рустем и Нурбану сплелись в позе валетом. Изнуренные страстью, они предались взаимному оральному ласканию. Рустем своим горячим, властным языком испивал нектар венецианской ведьмы, а Нурбану с жадностью заглатывала его плоть, доводя визиря до грани безумия. На ковре под ними лежала обнаженная Михримах, чье тело трепетало от остаточного возбуждения, вызванного зельем и тяжелыми звуками страсти над ее головой. Ближе к рассвету, когда силы любовников были на исходе, Рустем принял решение завершить эту ночь высшим актом унижения прежней гаремной власти. По его знаку Зал Махмуд, стоявший на страже за потайной дверью, бесшумно внес кушетку, но Рустем отказался от нее. Он грубо столкнул Нурбану с кресла прямо на пол, уложив ее поверх распластавшейся, безвольной Михримах. Рустем навис над ними обеими. Нурбану, тяжело дыша, раскинула ноги, лежа грудью на животе Михримах. Рустем вошел в венецианку в последний раз, совершая мощные, финальные толчки прямо над лицом Луноликой госпожи. Михримах лежала неподвижно, ее глаза под действием фиолетового нектара были подернуты туманом, но она послушно приоткрыла рот, готовая исполнить последнюю волю своего господина. С глухим, звериным рыком Рустем резко выдернул себя из Нурбану на самом пике экстаза. Бурный, горячий и обильный сок Великого визиря, смешанный с влагой венецианской ведьмы, хлынул белыми каплями прямо на лицо, губы и грудь Михримах-султан. Полностью подчиненная, лишенная остатков разума Луноликая принцесса Османов послушно, до единой капли слизала весь этот греховный сок со своей кожи и с губ торжествующей Нурбану. На ее лице, испачканном следами их безумного разврата, играла кроткая, безумная улыбка рабыни. Когда первые лучи утреннего солнца прорезали окна канцелярии, освещая раскиданные свитки и разорванные рубиновые нити, Рустем-паша медленно оделся и сел обратно в свое кресло. У его ног, свернувшись калачиком как преданные пантеры, спали две самые могущественные султанши гарема — безвольная Михримах и торжествующая Нурбану. Великий заговор конюшего и венецианской ведьмы завершился их полной, абсолютной и самой грязной победой в истории Топкапы.