Гордость, предубеждение и тотализаторы.

(От лица Фицуильяма Дарси) Иногда мне кажется, что всё началось с одного взгляда. Не любви. Не восхищения. Не судьбы. Просто взгляда. Бал в Меритоне. Я прекрасно помню тот вечер. Хотя предпочёл бы забыть. Шум. Музыка. Толпа незнакомых людей. И я, раздражённый необходимостью присутствовать. Бингли был счастлив. Разумеется. Бингли счастлив везде. Даже если окажется на необитаемом острове. Я же стоял у стены и считал минуты до отъезда. Именно тогда я впервые увидел её. Элизабет Беннет. Нет. Не совсем так. Я увидел девушку, которую принял за Элизабет Беннет. Потому что теперь понимаю: в тот вечер она уже отличалась от той молодой леди, которую описывали окружающие. Очень сильно отличалась. Она смотрела на меня. Не как большинство женщин. Не с интересом. Не с кокетством. Не с раздражением. А так, словно увидела привидение. Я до сих пор помню это выражение лица. Удивление. Недоверие. Шок. И что-то ещё. Словно она уже знала меня. Тогда я решил, что ошибаюсь. Теперь уже не уверен. После бала я почти забыл о ней. Почти. До того дня, когда Бингли рассказал о приглашении мисс Джейн Беннет. В обычной истории всё пошло бы иначе. Но неожиданно выяснилось, что мисс Элизабет каким-то образом сорвала план собственной матери. Не позволила сестре ехать верхом. Не позволила ей заболеть. Не позволила обстоятельствам сложиться привычным образом. Тогда я впервые задумался. Почему? Потому что большинство людей просто следуют течению. Она постоянно пыталась его изменить. А потом была встреча в саду. Та самая. Когда я прямо спросил: — Вы меня избегаете? Она могла ответить десятком способов. Могла солгать. Могла рассмеяться. Могла возмутиться. Вместо этого сказала: — Вы слишком наблюдательны. Я помню своё удивление. Потому что это была правда. А правда редко бывает удобной. Особенно в обществе. Потом были месяцы странностей. Очень странных странностей. Она пыталась казаться менее привлекательной. Это было очевидно. Хотя сама она, вероятно, считала себя гениальным стратегом. Я до сих пор вспоминаю тот вечер в Незерфилде. Когда она перебила Каролину. Любая другая молодая леди извинилась бы. Испугалась бы. Мисс Беннет спокойно продолжила разговор. И выглядела при этом абсолютно искренней. Господи. Каролина потом неделю жаловалась. А я целую неделю вспоминал этот разговор. Что уже должно было меня насторожить. Но по-настоящему всё изменилось после Уикхема. Не потому что она разговаривала с ним. Нет. А потому что наблюдала за ним. Очень внимательно. Слишком внимательно. Словно заранее знала, что скрывается за его улыбкой. Я замечал это снова и снова. Она задавала вопросы именно там, где другие верили. Сомневалась именно там, где остальные восхищались. И постепенно разрушала его влияние на своих сестёр. Тогда я впервые испытал нечто похожее на восхищение. Потому что понимал, насколько сложно бороться не с человеком. А с чужими иллюзиями. Затем был Лондон. И письма. Боже. Эти письма. Я никогда не признаюсь ей, сколько раз перечитывал некоторые из них. Особенно первые. Когда она ещё не подозревала, что я их вижу. Потому что именно тогда я впервые увидел настоящую Элизабет. Не ту, которую знало общество. Не ту, которую видела её семья. А ту, которая оставалась наедине с собой. Смешную. Упрямую. Тревожную. Иногда очень одинокую. Хотя сама она этого не замечала. Именно тогда я понял ещё одну вещь. Она постоянно заботится о других. О сестрах. О родителях. О друзьях. Обо всех. Кроме себя. И чем больше узнавал её, тем меньше понимал самого себя. Потому что всё происходило наоборот. В первый раз я полюбил образ. Теперь же, теперь я влюблялся в привычки. В её способность спорить. В её ужасное чувство самопожертвования. В её стремление исправить мир. Даже тогда, когда мир её об этом не просил. Особенно тогда. А потом была самая смешная часть. Побег. Её бесконечные попытки убежать. Сначала Лондон. Потом планы стать старой девой. Потом Хансфорд. Она так старательно избегала меня, что иногда становилась предсказуемой. Я до сих пор помню момент, когда Джорджиана рассказала мне о её новом плане. — Она едет в Хансфорд. — Прекрасно. — Ты понимаешь, что там Розингс? Тогда я впервые рассмеялся. По-настоящему. Потому что понял. Даже когда мисс Беннет строит планы побега, она каким-то образом выбирает направление прямо в сторону моей семьи. И сейчас, наблюдая за ней через переполненную гостиную Лонгборна, я вспоминаю весь этот путь. От первого бала. До сегодняшнего дня. От любопытства. До уважения. От уважения. До чего-то гораздо более опасного. И есть только одна мысль, которую я никогда не произнесу вслух. По крайней мере пока. Если бы кто-нибудь тогда, в Меритоне, сказал мне, что самой важной женщиной в моей жизни станет дочь провинциального джентльмена с пятью дочерьми, шумной матерью, библиотекой саркастичного отца и удивительной способностью разрушать все мои планы... Я бы счёл этого человека сумасшедшим. Но сейчас, глядя на Элизабет Беннет, которая как раз заметила мой взгляд и немедленно попыталась скрыться за собственной сестрой, мне кажется, что всё началось именно в тот вечер. Когда одна молодая леди посмотрела на меня так, словно уже знала всю историю. А я тогда ещё не понимал, что история только начинается.