От любви до любви

***

Дождь барабанил по подоконнику уже третьи сутки подряд. Вика стояла у плиты, помешивая суп, и краем глаза поглядывала на телефон, лежащий на столе. Экран был темным. Ни одного уведомления от Вилки уже четыре часа. Это начинало становиться привычкой. Первые две недели Вика не придавала этому значения. Ну, в самом деле, Виолетта — музыкант, у нее стримы, аранжировки, новые треки, бесконечные созвоны с саунд-продюсерами. Она всегда была увлеченной, могла исчезать на полдня, забывать ответить на сообщение, а потом вваливаться домой в два часа ночи с горячим кофе в одной руке и сигаретой в другой, виновато улыбаться и говорить: «Прости, залипла в работу. Но я принесла тебе тот самый латте с соленой карамелью, который ты любишь». И Вика прощала. Всегда. Она вообще многое прощала Вилке. Ее вечный беспорядок, разбросанные по всей квартире медиаторы и кабели, забытую посуду в раковине, громкую музыку в три часа ночи. Но это была их жизнь — шумная, творческая, немного сумасшедшая, но до краев наполненная теплом. Вика привыкла к этому хаосу как к чему-то родному. Она знала: если Вилка пропадает — значит, она создает. Если молчит — значит, в голове играет мелодия, которую нужно записать, пока она не улетучилась. Так было всегда. Так должно было быть и сейчас. Но что-то изменилось. Вика почувствовала это не сразу, а скорее кожей, спиной, тем особым шестым чувством, которое появляется у людей, проживших с кем-то бок о бок несколько лет. Вилка стала другой. Не резко, не вдруг, а постепенно — как свет, который медленно тускнеет, и ты не замечаешь этого, пока не оказываешься в полной темноте. Сначала это были мелочи. Вилка перестала оставлять свои смешные стикеры в чате с Викой. Потом она начала приходить домой позже, и не с латте с карамелью, а уставшая, с пустыми глазами, и просто падала на диван, даже не снимая обуви. Она перестала обнимать Вику сзади, когда та готовила ужин. Перестала шутить за столом, перестала включать свои дурацкие видео с котами, которые они обычно смотрели вместе. Вика сначала списывала это на усталость. Ну, у всех бывает. Творческий кризис, выгорание, недосып. Она сама работала много, возвращалась с работы вымотанной, и иногда они просто молчали вечерами, что было вполне нормально. Там, где слова не нужны, тишина тоже может быть объятием. Вика верила, что это просто период, что Вилка скоро вынырнет из своей работы и снова будет — светлая, дерзкая, шумная, ее Вилка. Но неделя сменялась неделей, а Вилка все глубже уходила в себя. Она начала закрываться в комнате с ноутбуком и синтезатором, даже когда не было стримов. На вопросы «как дела» отвечала односложно — «нормально», «устала», «потом поговорим». И уходила в наушники, отгораживаясь от всего мира, включая Вику. Странное чувство поселилось в груди у Вики. Как заноза — не больно, но постоянно мешает. Она ловила себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут, надеясь увидеть сообщение от Вилки. Или хотя бы то, что та зашла в сеть. Но аватарка Вилки в мессенджере горела, но не ей. Вика замечала: «была в сети 2 минуты назад», а сообщений ей — ноль. Она писала сама: «Привет, займешь ужин?», «Я купила тебе те печеньки, которые ты любишь», «Устала?», «Я скучаю». Ответы приходили с задержкой, сухие, будто Вилка говорила с ней через силу. «Да», «Спасибо», «Потом», «Я тоже». И это «тоже» звучало не как признание, а как обязанность. Будто Вилка просто ставила галочку — выполнила социальный ритуал, поддержала отношения, чтобы Вика не приставала с вопросами. «Мне просто кажется, — убеждала себя Вика, стоя однажды вечером у открытого холодильника и глядя на пустые полки. — Она работает. У нее правда много работы. Она же стример, она музыкант, это нелегко. Я должна ее поддерживать, а не выносить мозг своей неуверенностью». Она взяла себя в руки. В выходные они сходили в кино — Вилка согласилась, но полфильма просидела в телефоне, пальцы быстро бегали по экрану. Вика несколько раз косилась, но не спрашивала. Там, в темноте кинозала, она видела лишь отблески света на лице Вилки — и на лице ее была улыбка. Та самая улыбка, которой она раньше улыбалась только Вике. Сердце кольнуло. Но Вика отогнала это чувство. «Она просто переписывается с кем-то из чата, с подписчиками, это же ее работа. Ну с кем еще? Она столько времени проводит в сети, конечно, у нее там есть друзья». Но у нее не было друзей. Не в том смысле. Вилка всегда была человеком-одиночкой в своей тусовке. У нее было много подписчиков, но близких — единицы. Она сама говорила: «Ты и я — это весь мой круг общения. Остальные — это просто люди, которые смотрят на меня через экран. Они не знают меня настоящую». Вика знала ее настоящую. Или думала, что знает. Однажды ночью, когда Вилка не пришла домой до двух часов и не отвечала на звонки, Вика начала паниковать. Она набрала ее пятнадцать раз. Потом написала сообщение: «Вилка, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь. Где ты?» Ответ пришел через полчаса: «У Насти. Прости, не услышала звонок. Завтра расскажу». «Кто такая Настя?» — застыл вопрос в горле у Вики. Она никогда не слышала это имя. Вилка ни разу не упоминала ее за все три года их отношений. Но сейчас, в два часа ночи, она была у какой-то Насти. И не сочла нужным предупредить. Вика не стала допытываться. Она решила, что если спросит прямо сейчас, в два ночи, выйдет скандал. Ей хотелось верить. Она лежала в кровати одна, смотрела в потолок и слушала, как за окном шелестит дождь. Колонка молчала. Музыки не было. Впервые за долгое время в квартире стояла тишина — та, которую они раньше заполняли голосами, смехом, спорами о посуде, звоном чашек. Теперь тишина казалась гулкой и чужой. Вилка пришла под утро — тихо, стараясь не шуметь, разулась в коридоре и прошла в комнату. Вика притворилась спящей. Она чувствовала, как Вилка остановилась у кровати, постояла пару секунд, а потом тихо вздохнула и юркнула под одеяло, повернувшись к Вике спиной. Ни одного слова. Ни одного «прости». Ни одного объятия. Вика лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как от Вилки пахнет незнакомыми духами. Сладкими. Цветочными. Такими, какие она никогда не покупала. И это была не ее работа, не студия, не запах пота и энергетиков — это был чужой запах. Женский. В тот момент что-то сломалось внутри нее. Тихо, без хруста, без грохота. Просто осознание того, что она больше не единственная. Утром они не разговаривали. Вилка проснулась поздно, налила себе кофе, ушла на балкон курить. Вика собиралась на работу — одевалась молча, не глядя на нее. Обычно они обменивались парой фраз, поцелуем, «удачного дня», даже когда были в ссоре. Но сейчас Вика просто открыла дверь и вышла, даже не сказав «до свидания». Она шла по улице, сжимая в кармане телефон, и пыталась понять: когда это началось? Когда она перестала быть для Вилки той, кому можно рассказать все? Когда та перестала видеть в ней свой дом? Она вспоминала их первые месяцы. Маленькую квартиру, чашки с недопитым чаем, разбросанные вещи. Вилка тогда сидела на кухонной тумбе, болтала ногами, рассказывала о своих безумных идеях, смеялась, корчила рожи, включала свою музыку на полную громкость. А Вика стояла у плиты, помешивала суп, улыбалась и думала: «Боже, как же мне с ней повезло». Вилка тогда сказала ей: «Дом — это не стены. Дом — это человек рядом. И мой дом — это ты». Вика поверила. Она верила в это три года. Она верила, что они могут пережить все — усталость, ссоры, творческие кризисы, бытовые проблемы. Потому что они были не просто пара, они были друг для друга всем миром. У Вики не было семьи — она выросла в детдоме, привыкла рассчитывать только на себя. Вилка стала ее первой настоящей семьей. Первым человеком, ради которого она научилась доверять, открываться, быть слабой. Первым, кого она пустила в свою крепость. И теперь эта крепость давала трещины. Дни шли. Вилка становилась все более отстраненной. Она теперь почти не ночевала дома — уходила то в студию, то к «Насте», как она теперь называла это место, словно оно было таким же обыденным, как работа или магазин. Вика не выдерживала и начала задавать вопросы. Сначала осторожно: — Вилк, кто такая Настя? Ты уже третий раз у нее. — Подруга. Мы вместе записываем трек, — ответила Вилка, не поднимая глаз от телефона. — Почему я не знала о ней? — Потому что я не обязана отчитываться о каждом знакомом, Вик. Ты же понимаешь, у меня есть своя жизнь, свой круг общения. Я не могу все время быть только с тобой. Эти слова прозвучали как пощечина. Вика замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Я не прошу быть только со мной, — сказала она тихо. — Я просто хочу знать. Хочу быть частью твоей жизни. Ты всегда раньше рассказывала мне все, даже мелочи. А теперь… ты закрываешься. Почему? — Тебе кажется, — отрезала Вилка, и в голосе ее проскользнула та дерзость, которую Вика так любила. Но теперь она звучала по-другому — холодно, раздраженно, будто Вика мешала ей. — Ты слишком много думаешь. И слишком много вопросов. Она встала, взяла сумку, накинула куртку. Вика смотрела на нее, не веря своим глазам. — Ты уходишь? — Да. У меня стрим. Или ты хочешь, чтобы я все бросила и сидела тут, обсуждая твою паранойю? Она ушла, хлопнув дверью. Вика осталась одна — на кухне, где все еще стояли две кружки с недопитым чаем. Но теперь они были только ее. Одна — полная, вторая — почти нетронутая. Она села на пол, прислонившись спиной к стене, и выкурила сигарету прямо на кухне. Вилка терпеть не могла, когда она курила в доме, всегда гнала на балкон. Но Вилки не было. И Вика курила, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Она не плакала уже давно. Вообще, она не была плаксой. Всегда собранная, спокойная, взрослая. Но сейчас она рыдала — тихо, беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы соседи не услышали. Она рыдала не от обиды. Она рыдала от страха — того самого ледяного страха, когда теряешь самое важное и не знаешь, как это остановить.

***

Вилка вернулась поздно. Уже за полночь. Вика не спала — сидела на диване, глядя в стену. Колонка тихо играла что-то печальное — мелодия, которую они когда-то слушали вместе. Вика не выключила ее, потому что тишина была еще страшнее. Вилка вошла, и впервые за долгое время она посмотрела на Вику не отстраненно, а с чем-то похожим на вину. Или усталость. Или то и другое. — Ты не спишь, — сказала она, ставя сумку на пол. — Ждала тебя, — ответила Вика. Голос ее был сухим, глаза опухшими, но она больше не плакала. Она смотрела на Вилку в упор — как тогда, в старом кино, чёрно-белая, спокойная, но внутри — разбитая. — Вик, — начала Вилка, подходя ближе. Она села на край дивана, взяла Вику за руку. Впервые за месяц. Вика не отдернула, но и не сжала ее пальцы в ответ. Она просто ждала. — Я знаю, что была странной в последнее время, — продолжала Вилка. Она говорила тихо, почти шепотом, и голос ее дрожал. — У меня правда много работы. Новый проект, новый альбом. Я пытаюсь сделать что-то новое, и это сложно. — Это не про работу, — сказала Вика. — И ты это знаешь. Вилка замолчала. Она опустила голову, и в тусклом свете ночника Вика увидела, как дрожат ее плечи. Вилка плакала. Ее дерзкая, веселая, свободолюбивая Вилка — плакала, сидя рядом с ней на диване. — Я не знаю, что со мной, — прошептала она. — Я запуталась. Я не хочу тебя терять. Но я не знаю, как быть. — Скажи мне правду, — попросила Вика. — Какую бы она ни была. Просто скажи. Вилка молчала. Она подняла глаза, мокрые, красные, и посмотрела на Вику. И Вика увидела в них то, чего не замечала раньше — страх. И вину. И сожаление. — Я не могу, — выдохнула Вилка. — Не сейчас. — Тогда иди спать, — сказала Вика, вставая. — Я не могу смотреть на тебя так. Она ушла в спальню, закрыла дверь и легла на кровать. Слышала, как Вилка осталась в гостиной, как зажглась сигарета, как тихо кашлянула. Она лежала и ждала, что Вилка войдет. Обнимет. Скажет: «Прости, я дура, я люблю тебя». Но дверь не открылась. Вилка просидела на диване до утра. Курила, смотрела в потолок и молчала. На следующий день Вика решилась. Она не могла больше жить в этом подвешенном состоянии — знать, что есть кто-то, кому Вилка уделяет больше внимания, чем ей, но не знать кто. Она решила поговорить по-взрослому, без упреков, без истерик. Просто выяснить, что происходит, и принять решение. Какое бы оно ни было. Вилка ушла по делам. Сказала, что у нее встреча с продюсером. Вика не поверила, но ничего не сказала. Она осталась одна в квартире и решила привести себя в порядок — убраться, разобрать вещи, сделать то, что давно откладывала. Чтобы не сидеть и не ждать. Чтобы занять руки и мысли. Она начала с гостиной. Собрала пустые чашки, вымыла посуду, убрала разбросанные повсюду ноты и медиаторы. Потом перешла в спальню — перестелила постель, сложила разбросанную одежду. И когда она подошла к тумбочке со стороны Вилки, чтобы убрать книги, она увидела его. Телефон Вилки лежал на зарядке. Вика никогда не трогала его. Никогда. Она не проверяла переписки, не смотрела, с кем говорит Вилка. Она доверяла ей полностью. Слепо. Как можно доверять только самому родному человеку. Но сейчас, когда она взяла телефон в руки, когда экран загорелся и на нем высветилось уведомление, Вика остановилась. Она не хотела смотреть. Она знала, что это неправильно. Что это предательство доверия. Но ее пальцы уже действовали сами — провели по экрану, разблокировали (она знала пароль — дата их знакомства, 1406), и открыли мессенджер. Диалог с «Настя🩷»