Держи меня крепче!

Под оглушительные вскрики публики на ярко освещённый манеж выходят два акробата. Воздух дрожит от волнения, прожектора вырезают из полумрака их фигуры — зеленоглазый парень и спокойный брюнет рядом с ним. Зеленоглазый бросает на напарника злой, прожигающий взгляд, явно пытаясь скрыть накопившееся волнение под маской раздражения. — Только попробуй где-нибудь накосячить, — шипит он, наклоняясь ближе, чтобы слова слышал только один человек на всём манеже. — Я тебе голову откручу, понял? — Так точно, товарищ, — с преувеличенной серьёзностью отзывается брюнет, вскинув руку в полувоенном жесте. На губах у него играет насмешливая улыбка. И когда черноглазый слышит очередной измученный вздох партнёра, он тихо посмеивается, не скрывая удовольствия от того, что способен вывести того из себя так легко. Тем временем огромный зал снова взрывается шумом. Комментаторы наперебой выкрикивают реплики, подогревая ожидание, а где-то с задних рядов доносится протяжное «Оооо!» — публика уже ощущает, что сейчас будет что-то стоящее. Когда оба поднимаются на высоту около пятнадцати метров, перед ними появляется их рабочее место — две трапеции, мягко покачивающиеся в воздухе, словно специально выжидающие их прикосновения. Тилл идёт первым. Без тени страха он хватается за перекладину, с лёгкостью переносит вес тела и плавно соскальзывает вниз, переходя в ритмическое покачивание, будто это не опасный трюк, а детские качели в парке. Стоит канатам лишь слегка стабилизироваться, он сразу замечает, как по той же траектории подлетает Иван — чётко, точно, идеально синхронно. Номер начинается. Из зала слышны вздохи, восторженные возгласы, кто-то даже нервно вскрикивает при каждом опасном моменте. А наверху — тишина. Абсолютная. Между акробатами не звучит ни слова. Их общение — это взгляды, дыхание, отточенные годами движения. Их тела слушаются как одно целое, будто они — два элемента одной сложной конструкции. Каждый прыжок, каждый захват выглядит так, словно физика решила на пару минут уступить место искусству. Парни будто перестают дышать, полностью уходя в отработанный ритм. Мир сужается до их двоих — только он и он. И вдруг — срыв. Рука Тилла срывается с перекладины. Полсекунды полной пустоты. Даже воздух будто зависает. Но не успевает он осознать, что происходит, — сильная рука Ивана вцепляется в его запястье с такой точностью, что кажется, он предвидел этот момент заранее. Одним движением брюнет выкручивает партнёра из потенциального падения, превращая его в плавный, изящный переворот, будто всё так и было задумано. — Осторожнее, — шевелит губами Иван. Ни звука. Но Тилл читает его так же легко, как если бы тот сказал это вслух. Внизу — огромный манеж, сотни глаз, застывших в восхищении. Здесь, на высоте, — только они. Их дыхание смешивается, когда сероволосый оказывается у Ивана в руках, как и прописано в программе… *** Когда номер подходит к концу и они начинают медленно спускаться, Иван первым оказывается на полу. Он тянет руку вверх, ожидая партнёра. На лице — спокойная, мягкая улыбка. Но в следующий миг что-то меняется. Его взгляд резко становится тревожным. Он замечает — верёвка, удерживающая трапецию Тилла, вот-вот порвётся. Тилл замечает перемену в выражении лица, но не успевает спросить, что не так. И в следующее мгновение всё рушится — слышится резкий хлопок. Верёвка лопается. Зеленоглазый падает. Всего четыре метра, но на такой высоте даже четыре — это вечность. Он зажимает глаза, ожидая удара о пол… Но он не происходит. Тилл резко открывает глаза и обнаруживает, что оказывается в крепких руках Ивана. Тот успел. Действительно успел его поймать. Публика ахает, кто-то вскрикивает, но их словно не существует. Сероволосый чувствует, как к щекам приливает жар. Он заливается краской так сильно, что можно было быть уверенным в том, что этот румянец вижен даже с самых далёких мест на арене. — Спасибо… — выдавливает он смущённо. И хотя язык чешется съязвить, сейчас он не может. Иван же стоит неподвижно. Держит его крепко. Словно выжидает чего-то. Тилл понимает. Конечно понимает. Он всегда понимает его без слов. Он быстро наклоняется и касается губами щеки брюнета. Легко, почти невесомо. Но этого достаточно — Иван улыбается так по-кошачьи довольно, что Тилл понимает: после такого номера, от него будут ждать большей благодарности ещё где-то за кулисами. И только после этого черноглазый, наконец, ставит его на пол. Они кланяются — синхронно, точно, красиво. Зал взрывается овациями так, будто под куполом творилось настоящее чудо. А вот администрации цирка, кажется, придётся готовиться к разъярённым жалобам на качество верёвок — и от Тилла, и от Ивана. Потому что с ними шутки явно плохи.