Pitch Black

— У каждого есть эта тёмная сторона — например, склонность к манипуляциям. В каждом из нас есть часть, готовая причинить вред другому ради собственной выгоды. В каждом есть часть, готовая поставить собственные интересы выше интересов других. — Когда вы говорите о манипуляциях, вы имеете ввиду себя? — А вы как думаете? — Я думаю, что вы пытаетесь перевести разговор в философское русло, чтобы не говорить о том, что случилось три дня назад. — Мне кажется или этот тест затянулся? — Можем называть это беседой, — психиатр поправил очки, его голос был ровным, без всякой фальшивой эмпатии, которую Элайджа так ненавидел. — Манипуляции — ваша тёмная сторона? — Я манипулирую людьми каждый день — и делаю это так хорошо, что они даже не замечают. Они думают, что я весёлый, душевный парень, без забот и хлопот. А на самом деле я просто хочу, чтобы они отстали. Чтобы перестали смотреть на меня с этим дурацким вопросом в глазах: «Ты как?» Я ненавижу этот вопрос. И я научился делать так, чтобы его не задавали. Элайджа откинулся на спинку кресла — мягкого, слишком удобного, слишком правильного для этого кабинета с его тёмными стенами и настольной лампой, которая горела даже днём. Внутри, где-то под рёбрами, ворочалось что-то тёмное, липкое. Мерзкое. — Я просто перевожу всё в шутку, — сказал он, усмехаясь собственным мыслям. — Любая попытка поговорить по душам встречается с едким комментарием. Любая тревога — с сарказмом. И люди отстают. Потому что им неудобно. Потому что они думают: «Ну, он же смеётся, значит, всё в порядке». Психиатр кивнул — медленно, задумчиво. Элайджа знал, что он не верит его шуткам. И это бесило. — И в этот раз, — продолжил он, — когда вы оказались в реанимации, — это тоже была шутка? Элайджа замолчал. Усмешка сползла с его лица, оставляя после себя лишь пустоту. — Я не хотел умирать, — сказал он, и голос его прозвучал неуверенно. — Я просто хотел... не чувствовать. Хотя бы на несколько часов. Доза была привычной. Но что-то пошло не так. — Что-то пошло не так, — повторил психиатр. — Или всё пошло так, как должно было? Элайджа посмотрел на него в упор. В глазах вспыхнул знакомый огонёк — агрессивный, защитный. — Вы хотите сказать, что я сделал это нарочно? — спросил он, и в голосе его проскользнули стальные нотки. — Я хочу понять, — мягко ответил тот, не отводя взгляда. — Что вы чувствовали в тот момент? Элайджа открыл рот, закрыл. Провёл рукой по волосам — нервным, привычным жестом. — Три дня назад я чуть не сдох, — сказал он, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Мне не понравилось. Это вы хотите услышать? — Меня интересует то, что предшествовало этому, — нейтрально поправил он. Элайджа замолчал. Он смотрел в окно, на серое небо за стеклом, на голые ветки деревьев, качающиеся на ветру. Где-то там, за этим окном, была его жизнь — или то, что от неё осталось. — Мне стало страшно, — сказал он наконец, и это признание удивило его самого. — От того, что я мог потерять. — Что вы могли потерять? Элайджа хотел сказать — «её». Ариэль. Ту, которая приехала к нему. Ту, которая сидела в больнице в пижаме, когда он притворялся, что спит, и не знала, куда деть руки. Но внутри, где-то очень глубоко, он знал, что врёт. — Вы знаете, — сказал он вместо ответа. — Вы всё знаете. Я же вам всё рассказал. — Расскажите ещё раз, — попросил он. — Себе. Элайджа закрыл глаза. Перед ним встало лицо Ноа — бледное, испуганное, с мокрыми от слёз щеками. Ноа, который сидел рядом с ним и не знал, остаться или сбежать. Ноа, который сжимал его руку и шептал ругательства. — Я сказал ему, что скучал, — выдохнул Элайджа. — А он выгнал меня. Меня это задело потому что он был прав. Все они были. Психиатр молчал, давая ему пространство. — И я поехал к тем, кто всегда был рядом, — продолжил Элайджа. — К тем, кто не задаёт вопросов. К тем, у кого есть всё, чтобы забыться. Я не хотел умирать. Я просто... не хотел чувствовать. — И вы перестали? Элайджа открыл глаза. Посмотрел на него — и усмехнулся, но улыбка вышла фальшивой. — Да нихрена, — он помолчал. — До того как ширнуться я думал о том, что никто не узнает, почему я это сделал. Что я могу умереть, и все они будут думать, что это случайность. И что, может быть, так и будет лучше. — Лучше для кого? Элайджа не ответил. Он смотрел на свои руки, нервно барабанящие по столу. — Для них, — сказал он наконец. — Для Ноа. Для Ариэль. Для Ника. Матери, отца. Для всех, кто думает, что я — просто весёлый парень, который не умеет быть серьёзным. — Но вы же знаете, что это неправда, — сказал он. — Вы знаете, что вы — не просто «весёлый парень». — Знаю, — Элайджа кивнул. — Но иногда мне кажется, что если я перестану им быть — у меня ничего не останется. В палате пахло мандаринами. Ноа принёс целый пакет — и теперь сидел на стуле, ловко очищая кожуру и кидая дольки в пластиковый стаканчик. — Не хочешь, чтобы я пачкал руки? — спросил Элайджа, глядя на его манипуляции. — Я, вообще-то, не инвалид. — Ты на капельнице, — Ноа пожал плечами, не поднимая головы. — И я хочу сделать что-то полезное. Не мешай мне чувствовать себя нужным. — Ого, — Элайджа усмехнулся, наблюдая, как пальцы Ноа ловко орудуют над кожурой. — Какая жерственность. Я впечатлён. — Это единственный полезный навык, который у меня здесь есть, — серьёзно сказал Ноа, протягивая ему стаканчик. — Ешь. Там витамины. Элайджа взял стаканчик. Мандарины были сладкими, таяли на языке, и на секунду ему показалось, что он — обычный человек, который лежит в обычной больнице, а рядом сидит обычный друг. Без передозов, без разговоров о смерти, без этой тянущей, липкой боли, которая жила где-то внутри. Но только на секунду. — Ты сегодня чертовски тихий, — сказал он, разглядывая Ноа поверх стаканчика. — И слишком заботливый. Что-то ещё случилось пока я здесь валяюсь? Ноа дёрнулся — едва заметно, но Элайджа увидел это. — Ничего, — ответил он слишком быстро. — Просто хочу, чтобы тебе было нормально. — Мне нормально, — Элайджа откинулся на подушку. — У меня тут личный ассистент, мандарины, Ник заходил и рассказывал, что вы доделали трек. Что ещё нужно для счастья? — Для счастья нужно, чтобы ты не лежал здесь, — тихо сказал Ноа, не глядя на него. Элайджа замолчал. Он знал, что Ноа прав. Знал, что каждое их слово сейчас — это танец на тонком льду. Оба боятся сделать лишнее движение, сказать лишнее слово, чтобы тот не треснул. — Я скоро выпишусь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Врач сказал, если всё пойдёт нормально — через пару дней. Ноа кивнул. — И что ты будешь делать? — спросил Ноа, и голос его дрогнул. — Когда выпишешься? Если совсем уж без всех этих дурацких шуток про вечеринки. — А что я должен делать? — Элайджа пожал плечами. — Домой поеду. Жить дальше. — Жить дальше, — повторил Ноа. Слова прозвучали странно, будто он пробовал их на вкус. Элайджа хотел сказать что-то острое, едкое, что снова отодвинуло бы их на безопасное расстояние. Но промолчал. Ноа смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и тоже не находил слов. — Покажи мне ту татуировку, — попросил он вдруг. — Про безопасность. Элайджа удивился, но не показал вида. Он закатал рукав больничной рубашки, открывая плечо, покрытое татуировками. Ноа подошёл ближе, наклонился, разглядывая буквы, выведенные жирными чёрными линиями. — Красиво, — сказал он. — Я раньше не понимал, что это вообще шрифт. — Куда тебе, — усмехнулся Элайджа. — Впустую, выходит, пялился на мои бицепсы. Ноа фыркнул — и вдруг улыбнулся. Настоящей улыбкой, той самой, от которой у Элайджи замирало сердце. — Не буду отрицать. Твои бицепсы тоже были в фокусе, — сказал он. — Но татуировка всё-таки красивее. — Пошёл к черту, — беззлобно ответил Элайджа. Ноа сел обратно на стул. Улыбка всё ещё оставалась на его лице — немного натянутая, но настоящая. — Принести тебе книгу? — спросил он. — Или я могу почитать вслух. У меня голос, говорят, расслабляющий. Устрою тебе ASMR. — У тебя голос, который сводит меня с ума, — поправил Элайджа. — Ты невыносим, — вздохнул Ноа. Его лицо пошло алыми пятнами. — Чего поплыл. Это был не комплимент, — улыбнулся Элайджа. — Вы манипулируете другими, чтобы чувствовать себя в безопасности, — ответил психиатр, глядя на Элайджу поверх очков. — Это защитный механизм. Вы контролируете ситуацию, контролируете людей, чтобы не столкнуться с собственной уязвимостью. Элайджа усмехнулся. — Осторожнее с этими терминами, — сказал он. — А то я подумаю, что вы меня раскусили. — Вы думаете, что я вас не раскусил? — спросил он с лёгкой иронией, но лицо его оставалось нейтральным. Элайджа помолчал. В кабинете было тихо — только тикали часы на стене и где-то за окном шумел город. — Я умею быть разным, — сказал он наконец. — Для каждого — свой Элайджа. Для Ариэль — заботливый парень, который иногда срывается. Для ребят из группы — душа компании, который всегда готов поднять настроение. Для Ноа... — он запнулся, — для Ноа я хочу быть тем, кто может дать ему то, что он хочет. Даже если я не знаю, что это. — И что вы даёте ему? Элайджа посмотрел в окно. Серое небо, голые ветки, отражение его собственного лица — бледное, уставшее. — Себя, — сказал он тихо. — Иногда мне кажется, что это единственное, что у меня есть. И что этого недостаточно. — Почему вы так думаете? — психиатр что-то записал в свой блокнот. — Потому что я чуть не умер, — сказал Элайджа, и голос его дрогнул. — Потому что я не был уверен, что кто-то придёт. Что кто-то будет скучать. Что я важен для кого-то по-настоящему. — Но пришли. И были. И скучали. Элайджа закрыл глаза. Перед ним снова встало лицо Ноа — усталое, с тёмными кругами под глазами, которые появились за эти несколько дней. Ноа, который сидел на стуле рядом с его кроватью и чистил мандарины, потому что не знал, что ещё делать. — Да, — выдохнул он. — Пришли. На следующий день Ноа принёс шахматы. — Буду выигрывать у тебя, — сказал он, расставляя фигуры на тумбочке. — Чтобы ты не расслаблялся. Элайджа смотрел на доску, на черно-белые клетки, на руки Ноа — длинные пальцы, переставляющие пешки, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, шевелится благодарность. — Ты думаешь, я дам тебе выиграть? — спросил он, ухмыляясь. — Я чемпион по шахматам среди клиентов реанимации. — Ты был чемпионом, пока я не пришёл, — Ноа подвинул коня. — Твой ход, чемпион. Элайджа посмотрел на доску, на фигуры, и вдруг понял, что не может сосредоточиться. Мысли путались, разбегались, как тараканы, оставляя после себя только одну — Ноа. Ноа, который сидит здесь каждый день, который приносит фрукты и шахматы, который рассказывает дурацкие истории, лишь бы он не думал о том, что случилось. — Эй, — Ноа коснулся его руки. — Ты где? Элайджа вздрогнул. Посмотрел на него — на его лицо, осунувшееся за эти дни, на улыбку, которая не доходила до глаз. — Да так, — сказал он. — Просто задумался. Чей ход? Ноа смотрел на него долго, пристально, и Элайджа знал — он видит. Видит, что он врёт. Что он не в порядке. Что шахматы — просто отвлекающий манёвр. Но Ноа ничего не сказал. Он просто подвинул своего коня и сказал: — Твой. Не торопись. — Он ведь знает. Он знает, что я вру. Что я не в порядке. Но он делает вид, что верит мне. Потому что ему так легче. Потому что если он признает, что я снова могу это сделать, ему придётся что-то с этим делать самому. А он не знает, что. — А вы? — спросил психиатр. — Что вы чувствуете, когда он делает вид, что верит вам? Элайджа сжал пальцы в кулак. Внутри всё сжималось — от стыда, от злости, от бессилия. — Я чувствую себя ещё большим идиотом, — сказал он. — Потому что он старается. Потому что он пытается быть рядом. А я просто... я не знаю, как принять эту помощь. Я не знаю, как быть тем, кто этого стоит. — И что вы делаете, чтобы научиться? Элайджа молчал. Он думал о Ноа. О его руках, которые гладили его по волосам. О его поцелуе, который был полон отчаяния и надежды одновременно. — Я просто... пытаюсь быть честным, — сказал он. — Хотя бы иногда. Хотя бы с собой. Это сложнее, чем кажется. — Вы боитесь, что если люди увидят вас настоящего — они уйдут. Поэтому вы играете роли. Весёлого парня. Циника. Манипулятора. Вы создаёте образ, который, как вам кажется, будет принят. — А вы считаете, что я не прав? — спросил Элайджа. — Я считаю, что вы не даёте им шанса, — ответил он. — Вы не даёте им шанса увидеть вас настоящего и остаться. Элайджа долго молчал. — А если они уйдут? — спросил он тихо. — Если я покажу им себя, а они... просто развернутся и уйдут? Что тогда? — Тогда вы узнаете, кто останется. Кто захочет быть рядом не с вашим образом, а с вами. Элайджа поднял голову. Посмотрел на него — и в его глазах блеснуло что-то, что он не мог контролировать. — Вы думаете, я смогу? — спросил он. — Я знаю, что вы сможете, — ответил психиатр. — Вопрос в том, готовы ли вы рискнуть. На третий день Ноа принёс с собой маленькую колонку. Он устроил настоящее представление — включил музыку, которую Элайджа ненавидел, и начал танцевать прямо посреди палаты, размахивая руками и напевая в такт фальшивым голосом. — Ты с ума сошёл? — засмеялся Элайджа. — Что за фигня? — Это "Dancing Queen", — серьёзно сказал Ноа, продолжая двигаться. — Улучшает настроение. Проверено на себе. — Не дорос ты до королевы. Ты принцесса, — сказал Элайджа. — А ты — мой принц, — Ноа остановился на мгновение, и в его глазах мелькнуло что-то серьёзное, — и ты тоже должен танцевать. Он протянул руку. Элайджа посмотрел на неё — на длинные пальцы, ногти, с которых почти облупиться чёрный лак, на тонкую вену, пульсирующую у запястья. Взял. Ноа помог ему подняться — медленно, осторожно, придерживая за спину, потому что ноги Элайджи дрожали. Капельницу отключили ещё утром, и это была первая попытка встать за весь день. — Я похож на пьяного, — сказал Элайджа, опираясь на плечо Ноа. — Ты выглядишь мило, — засмеялся Ноа. Они стояли посреди палаты — Ноа, прижимающийся к нему всем телом, и Элайджа, который чувствовал, как дрожит его сердце. — Ты чего это? — спросил он. — Ничего, — Ноа уткнулся лицом в его плечо. — Я просто... я рад, что ты здесь. И я не про палату, чёрт тебя подери. Не вздумай сейчас шутить. Элайджа, всё же, хотел сказать что-то острое. Но вместо этого он обнял Ноа — крепко, до боли, чувствуя, как тот выдыхает в его больничную рубашку. — Я хотел принять метамфетамин. До морфина. Но его не было в этой дыре. Один из парней ушёл за ним. И я не дождался. Вколол морфин. Элайджа замолчал. Пальцы дрожали — мелко, навязчиво, будто он замёрз. Он потёр их друг о друга, сжал в кулак, но дрожь не проходила. Где-то в груди, под рёбрами, разрастался холод — тот самый, который он так хорошо знал. Холод, который приходил, когда он думал о том дне. Психиатр смотрел на него ровным, внимательным взглядом. Он не акцентировал внимание на дрожи — просто заметил и продолжил, будто ничего не случилось. — Вы понимаете, что риск внезапной смерти при этом комбо составляет, по разным оценкам, от восьмидесяти до девяноста процентов? — спросил он. Голос его был спокоен, но в нём звучала сталь. Элайджа усмехнулся — криво, невесело. — Баллистический удар, — сказал он. — Я знаю. Сердце просто не выдерживает. Останавливается. Мгновенно. — И вы всё равно хотели этого, — психиатр чуть наклонился вперёд, — Вы приняли решение. Зная о последствиях. Элайжда зажмурился на мгновение. — И что вы чувствуете сейчас? — спросил психиатр. — Когда говорите это? Элайджа поднял голову и глянул с вызовом. — Я чувствую, — сказал он, и голос его дрогнул, — что я устал. Я устал быть сильным. Устал быть весёлым. Устал делать вид, что всё в порядке. Я хочу, чтобы кто-то просто сказал мне: «Ты не один. Ты нужен. Ты важен». И чтобы я поверил в это. Хотя бы на минуту. Хочу открыться и не жалеть об этом. Психиатр кивнул — медленно, понимающе. — Ноа сказал вам это, — заметил он. — Он говорит об этом каждый день своими действиями. Элайджа сжал челюсть. — Я знаю, — сказал он. — Но я не верю. Потому что если я поверю — значит, у меня есть что терять. А я не знаю, выдержу ли ещё одну потерю. — Вы уже потеряли себя, — тихо сказал психиатр. — Может быть, пришло время попробовать найти. «Он не понимает, — думал Элайджа, сидя в кресле напротив. — Он думает, что всё так просто. Что если сказать человеку «ты нужен», он сразу поверит. Но это не так. Я нужен Ноа? Может быть. Но зачем? Что я ему даю? Кроме проблем, кроме боли, кроме страха, что я снова умру у него на глазах.» — Вы говорили с Ариэль после того, как пришли в себя? — спросил психиатр, прерывая его мысли. Элайджа вздохнул. Провёл рукой по волосам заезженным жестом. — Говорил, — сказал он. — Она приезжала. Приносила еду. Сказала, что не злится. Но я знаю, что она злится. Она имеет на это право. — Она сказала вам, что злится? — Нет, — Элайджа усмехнулся. — Она слишком предсказуемая для этого. Слишком правильная. Она говорит: «Я понимаю, Эли. Ты просто устал. Ты не хотел». А я знаю, что она думает: «Ты эгоист. Ты мог умереть. Ты оставил бы меня одну». — А вы хотите, чтобы она злилась? Элайджа замолчал. Он думал об Ариэль — о её тонких пальцах, которые гладили его по руке в больнице, о её заплаканном лице, о том, как она смотрела на него с болью. — Я хочу, чтобы она была честной, — сказал он. — Я хочу, чтобы она сказала: «Ты идиот. Ты чуть не убил себя. И я не знаю, как с этим жить. Но я всё равно рядом». Потому что это правда. А она говорит то, что, как ей кажется, я хочу услышать. — Может быть, она боится вас потерять, — мягко сказал психиатр. — Может быть, она говорит то, что, как ей кажется, сможет вас удержать. Элайджа покачал головой. — Мы договорились на берегу, — сказал он. — Она и я. Когда только начали встречаться. Что мы будем вместе, потому что нам обоим так лучше. Ей — потому что я не требую от неё того, чего она не может дать. Мне — потому что она не пытается меня изменить. И вот теперь мы здесь. — Вы любите её? Элайджа посмотрел в окно. Слова подбирались с трудом. — По-своему, — сказал он. — Я не знаю, можно ли это назвать любовью. Но она рядом. Она всегда была рядом. И когда я думаю о том, что могу потерять её — мне становится страшно. Не так, как с Ноа. Но тоже страшно. — А с Ноа как? Элайджа усмехнулся — горько, надорванно. — Может поговорим о чём-то ещё?! — Это наш третий сеанс по вашей просьбе. На каждом из них вы говорите о нём. — С Ноа я боюсь по-другому, — Элайджа вздохнул. — С ним я боюсь, что не выдержу, если он уйдёт. Что я просто сломаюсь. Потому что он — единственный, кто, как мне кажется, видит меня без маски. И он всё ещё рядом. Почему — я не знаю. Элайджа сжал челюсть. Внутри всё кипело — злость, стыд, страх. Он ненавидел, когда его разбирали на части. Когда вскрывали то, что он так тщательно прятал. — Я не хотел думать, — сказал он наконец, и голос его стал тише. — Я просто... хотел отключиться. Чтобы ничего не чувствовать. Чтобы не слышать его голос в голове. Чтобы не видеть его лица. Он сказал, что я ему не нужен. И я поверил. — Поверили, — повторил психиатр. — Вы поверили себе, а не ему. И решили, что единственный способ справиться с этим — перестать чувствовать вообще. — Да. — Но вы не перестали. — Психиатр снова наклонился вперёд, и его голос стал мягче. — Вы здесь. Вы говорите об этом. Вы всё ещё чувствуете. И это нормально. Элайджа поднял голову. В глаза словно насыпали песка. Он снова потёр руки — дрожь не проходила. — Я не хочу это чувствовать, — сказал он, и голос его сорвался. — Я не хочу быть привязанным. Потому что привязанность — это боль. Это когда кто-то может тебя сломать. Когда кто-то может уйти, и ты развалишься на части. Я уже проходил это. Это хуёво. Я не хочу ещё раз. В последний день перед выпиской Ноа пришёл с пирожными. — С кремом, — сказал он, ставя коробку на тумбочку. — Чтобы ты запомнил, что больница — это не только капельницы. Вот и вечеринка на двоих. Элайджа смотрел на него и чувствовал, что это конец. Что после выписки всё станет другим. Что они оба больше не смогут притворяться, что ничего не случилось. — Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало тихо, почти беззвучно. Ноа замер — коробка с пирожными была в его руках, и он смотрел на Элайджу странным взглядом, в котором смешались удивление и боль. — За что? — спросил он. — За то, что не ушёл, — сказал Элайджа. — За то, что был здесь. За то, что приносил всякую ерунду и делал вид, что веришь моим шуткам. Ноа открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Вместо этого он поставил коробку на тумбочку, сел на край кровати и обнял Элайджу — крепко, порывисто, вкладывая в это объятие всё, что не мог сказать словами. — Я уже никуда не денусь, — прошептал он ему в плечо. — Это звучит ужасно сопливо. Но я не знаю, что ещё сказать. Элайджа не ответил. Он просто закрыл глаза. — Давайте о насущном. Закончим уже с этим. А то я начинаю сомневаться в своём решении втянуться в эту терапию. Мои родители развелись, когда мне было двенадцать, — продолжил Элайджа, и слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из глубины. — Они так орали друг на друга, что соседи вызывали полицию. Делили меня как трофей. Я был один. Посреди этого ада. С тех пор я понял: никто не останется. Рано или поздно все уходят. — Поэтому вы решили уйти первым? Элайджа открыл рот, закрыл. Слова застряли в горле, и он только покачал головой, не в силах ответить. — Я не хочу умирать, — прошептал он наконец. — Но я не знаю, как жить. Я не знаю, как быть нужным без всего этого театрального дерьма. — Вы уже нужны. — Что мне делать? — спросил он. — Как остановить этот блядский цирк в башке... — Никакой волшебной таблетки нет. Начните с малого, — ответил психиатр. — Скажите ему правду. Хотя бы один раз. Скажите, что вы боитесь. Что вы не знаете, как быть. Что вы хотите быть с ним, но не знаете, как не разрушить это. — А если он уйдёт, когда узнает правду? — Тогда вы будете знать, что он не тот, кто вам нужен. — Психиатр улыбнулся — едва заметно, но тепло. — Но вы уже знаете, что он не ушёл. Хотя всё видел. Он был здесь. Он будет здесь. И это — факт. Не предположение. Факт. Элайджа выдохнул — долго, протяжно, будто выпускал из себя что-то, что сжимало грудь годами. Дрожь в руках начала утихать. Ноа стоял у микрофона, сжимая стойку, и чувствовал, как музыка течёт сквозь него — ритм ударных Фолио, бас Ника, гитарные риффы Джолли и Винсента. Здесь, в этом пространстве, он мог забыться. Мог перестать думать о больничной палате, о капельницах, о бледном лице Элайджи, который упрямо улыбался и шутил. Но сегодня мысли не слушались. Взгляд Ноа скользнул по группе, задержался на Джолли и Винсе. Они стояли рядом — Винс чуть позади, касаясь плеча Джолли, когда тот настраивал гитару. Жест был привычным, почти неосознанным. Ноа видел его сотни раз Ноа смотрел на них и чувствовал зависть. Острую, как нож, въедающуюся под рёбра. Они не скрывали. Никогда. Джолли мог при всех чмокнуть Винса в щёку, Винс мог обнять его за талию, когда они шли к выходу, и никто не обращал внимания. Потому что это было нормой. Их нормой. Странной, непонятной для Ноа, но понятной им двоим. Они спали друг с другом. Иногда с девушками. Иногда вместе, иногда по отдельности. И при этом не были парой. Ноа не понимал этого. Как можно быть настолько близким и не называть это любовью? Как можно трахаться, целоваться, заботиться друг о друге и при этом оставаться «просто друзьями»? Винсент наклонился к Джолли, шепнул что-то на ухо, и Джолли засмеялся — открыто, беззаботно, так, как Ноа не смеялся уже давно. Винс улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было столько нежности, что у Ноа свело горло. Ноа отвернулся, взял телефон. На экране — ни одного сообщения. Элайджа не писал. Наверное, спал. Или был на сеансе. Или просто не хотел говорить. «Я не умею ждать, — подумал Ноа. — Я не умею быть тем, кого не бросают. Но я учусь. Потому что ты стоишь того, чтобы учиться». Психиатр помолчал, глядя на Элайджу, который сидел, обхватив себя руками, и смотрел в пол. — Вы знаете, — сказал он поправляя очки, — я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь. Элайджа поднял голову. В его глазах была пустота — и одновременно надежда. — Вы не хотите умереть. — Психиатр говорил ровно, спокойно. — Вы хотите перестать чувствовать боль. Но смерть — не единственный способ. И вы это знаете. Вы это доказываете, приходя сюда. Вы это доказываете, возвращаясь к Ноа каждый день. Элайджа сглотнул. Пить хотелось неимоверно. — Вы говорили о привязанности как о слабости, — продолжил он. — Но то, что вы испытываете к Ноа — это не слабость. Это ваш якорь. Это то, что держит вас на земле. И даже когда вы пытались уйти — вы вернулись. Потому что он был здесь. — Я не хочу этого, — прошептал Элайджа. — Это нечестно по отношению к нему. — А кто сказал, что это бремя? — психиатр улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Вы опять решаете за других. Элайджа молчал. Пальцы перестали дрожать окончательно. — Вы справитесь, — сказал психиатр. — Не потому что вы сильный. А потому что вы не один. Элайджа поднялся, чувствуя слабость в ногах. Ощущалось омерзительно беспомощно. — Спасибо, — впервые искренне за эти несколько дней сказал он. И вышел из кабинета. Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут — если считать точно. Ноа старался не считать. Потому что если начать считать — сойдёшь с ума. Он не писал Элайдже. Не звонил. Он знал, что тот вышел из больницы, что он дома — у Ариэль, в их общей квартире, где пахло её цветочным кондиционером для белья и его сигаретами. Ноа знал это, потому что Ник сказал ему на следующее утро после выписки: «Он дома. Хочет побыть один». И Ноа кивнул, сделал вид, что понимает, и пошёл на кухню заваривать чай, хотя руки дрожали так, что он пролил кипяток на столешницу. Он не злился на Ариэль. Совсем. Странно, но злость прошла. Исчезла, как исчезает туман под утренним солнцем, оставляя после себя только мокрую траву и пустоту. Он больше не видел в ней соперницу. Он видел человека, который тоже любит Элайджу. Который тоже боится его потерять. Который, возможно, понимает его лучше, чем Ноа когда-либо сможет. Но страх — страх остался. Он прятался где-то под рёбрами, пульсировал в такт сердцу, напоминая о себе каждый раз, когда Ноа смотрел в телефон. «Что, если он решит, что ему лучше без меня? Что если Ариэль — это правильный выбор, а я — ошибка? Что если он просто не знает, как сказать мне, что я ему не нужен?» Ноа поставил телефон на беззвучный. Убрал в ящик. Достал через пять минут. Проверил сообщения. Ничего. «Не пиши ему, — говорил он себе. — Дай ему время. Он сам позвонит, когда будет готов. Ты только испортишь всё, если начнёшь давить. Ты и так уже... ты и так уже наделал достаточно ошибок». Он писал сообщения — несколько раз. Длинные, полные боли и надежды. Короткие, будто случайные. Стирал. Набирал заново. Стирал снова. В конце концов он просто выключил телефон и ушёл на репетицию, где голос срывался на каждой высокой ноте, и Ник смотрел на него с тревогой, но ничего не говорил. Второй день был хуже. Ноа метался по квартире, не находя себе места. Он работал, переставлял вещи на полках, заново мыл посуду, которую мыл вчера, пытался читать — и не мог прочитать ни строчки. Мысли возвращались к одному и тому же: Элайджа, Ариэль, их квартира, их совместная жизнь, в которой нет места для него. «Он не звонит, потому что ему хорошо. Это его привычная жизнь. Потому что она рядом. Потому что она может дать ему то, чего я не могу и никогда не смогу. Она — женщина. Она — нормальная. С ней он может быть настоящим. Со мной он вынужден прятаться и притворяться». Ноа сидел на полу в гостиной, обхватив колени руками, и смотрел на телефон, который лежал на диване, чёрный, безмолвный, как могильная плита. Он хотел позвонить. Хотел услышать голос Элайджи. Хотел сказать ему: «Я здесь. Я жду, чёрт возьми, почему ты молчишь?» Но он не звонил. Потому что боялся, что если позвонит — услышит в голосе Элайджи то, что разрушит его окончательно. Холод. Равнодушие. Или, что ещё хуже, вежливую благодарность за то, что он был рядом, и мягкую дистанцию. К вечеру второго дня он уже не мог сидеть на месте. Он оделся, вышел на улицу, прошёл несколько кварталов, сам не зная куда. Вернулся домой и упал на кровать. Сон не шел. На третий день он почти сдался. Утром он проверил телефон — пусто. Днём — пусто. Вечером — когда уже смеркалось, Ноа сидел на кухне, глядя в окно на темнеющее небо, и думал о том, что, наверное, это конец. Что Элайджа сделал свой выбор. Что он просто не знает, как сказать об этом. Что Ноа остаётся один — снова, как всегда. Он почти привык к этой мысли, когда телефон завибрировал. Ноа подскочил так резко, что чуть не опрокинул стул. Сердце заколотилось где-то в горле, телефон удалось разблокировать лишь со второго раза. Элайджа Я один. Приедешь? Ноа смотрел на экран, перечитывая снова и снова, не веря своим глазам. Он один. Он позвал его. Он хотел, чтобы Ноа приехал. Ноа не знал, что ответить. Пальцы дрожали, когда он набирал: «Как ты?» — и стирал, потому что это было глупо. Набирал: «Конечно» — и стирал, потому что это было слишком просто. В конце концов он написал: «Я куплю пиццу. Какую любишь?» — и отправил, не дав себе времени передумать. Ответ пришёл через минуту: Элайжа Аппетита нет. Бери только на себя. И они запретили бухать. Сволочи. Сами не оставляют мне выбора. Ноа улыбнулся, читая это. Улыбнулся впервые за три дня. Потому что даже в этом коротком сообщении он услышал Элайджу — его ироничный, полусаркастичный тон, его попытку пошутить, даже в такой ситуации. «Я еду», — написал Ноа. И побежал собираться. Он метался по комнате, открывая шкаф, доставая футболки, прикладывая их к себе, отбрасывая в сторону. Чёрную? Слишком мрачно. Светлую? Слишком празднично. Ту, в которой он был на концерте? Нет, она мятая. Эту? Слишком тесная. Всё было слишком. Ноа смотрел на кучу одежды на кровати и чувствовал, как внутри закипает раздражение. На себя. На свою нелепую, детскую нервозность. Он тысячу раз был у них дома. Тысячу раз сидел на их диване, пил их чай, слушал их споры о том, что посмотреть. Почему сейчас он чувствует себя так, будто идёт на первое свидание? «Потому что это первое свидание, — подумал он. — После всего. После больницы. После того, как я чуть не потерял его. Это — начало. Или конец. Я не знаю». Сборы растянулись на два часа. Он выбрал серую футболку — нейтральную, незаметную. Джинсы — те, в которых удобно сидеть на диване. Кеды — старые, любимые, с потёртыми носками. Всё просто. Всё как всегда. А потом, в последний момент, он схватил рюкзак и закинул туда домашние штаны — мягкие, тонкие, в которых часто спал. На всякий случай. Потому что уже почти ночь. Потому что он не знал, когда вернётся. Потому что если Элайджа попросит его остаться — он не сможет отказать. Он заказал пиццу — самую простую, с пепперони и сыром. Нашёл ключи, накинул куртку. Ноа уже натягивал вторую кроссовку, когда из коридора в проёме кухни возник Ник. Он стоял прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В руке у него была кружка с остывшим чаем — он держал её, не поднося к губам, будто забыл о её существовании. — Собираешься? — спросил он. Голос его звучал ровно, без осуждения, но в нём чувствовалось что-то, что заставило Ноа замедлиться. — Ага, — Ноа завязал шнурки, поднялся, отряхнул джинсы. — Элайджа позвал. Он один. Ариэль, похоже, нет дома. Я возьму пиццу, посидим, поговорим. Он говорил быстро, будто оправдываясь, будто боялся, что Ник остановит его. Но Ник не двигался. Он просто стоял, смотрел на друга, и в глазах его была та самая усталая мудрость, которая всегда появлялась, когда речь заходила об Элайдже. — Ноа, — сказал он тихо. — Послушай меня. Ноа замер. Взял с тумбочки ключи, сжал их в ладони, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. Ник сделал шаг вперёд, поставил кружку на журнальный столик. Жест был небрежным, но Ноа знал его достаточно хорошо, чтобы понять — Ник собирается сказать что-то важное. — Ты бежишь к нему каждый раз, когда он зовёт, — сказал Ник, и голос его был мягким, без упрёка. — Ты бросаешь всё — репетиции, сон, работу. Караулишь его, словно он испарится. Кто позаботится о тебе, Ноа? Ноа открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он хотел сказать, что это неважно, что Элайджа нуждается в нём, что он не может оставить его одного. Но Ник смотрел на него так, что все эти оправдания казались пустыми. — Я не говорю, что ты не должен ехать, — продолжил Ник. — Он твой друг. Он твой... — Ник запнулся, подбирая слово, — он твой человек. Я понимаю. Но ты тоже человек, Ноа. Ты тоже имеешь право уставать. Ты тоже имеешь право на то, чтобы о тебе заботились. Ноа сглотнул. В горле будто прошлись наждаком. — Я не устал, — сказал он, но голос его прозвучал слабо и неубедительно. Ник усмехнулся — горько, почти с сожалением. — Ты врёшь мне или себе? — спросил он. — Я вижу твои глаза, Ноа. Ты не спал нормально уже неделю. Ты почти не ешь. Ты ходишь как призрак. И ты собираешься ехать к нему, чтобы снова заботиться о нём, а потом ты вернёшься и снова будешь сидеть в темноте и переживать, что ты недостаточно хорош. Ноа отвернулся. Не мог смотреть в эти глаза — честные, уставшие, полные боли за него. — Я не могу его бросить, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты знаешь, что я не могу. Он позвал меня. Он сказал, что он один. — Я знаю, — Ник шагнул ближе, положил руку на плечо Ноа. — И я не прошу тебя бросать его. Я прошу тебя помнить о себе. Ты не можешь спасти человека, если сам разваливаешься на части. Ноа зажмурился. Слова Ника падали в его сознание, как камни в воду — тяжело, неумолимо, глубоко резонируя. Он знал, что Ник прав. Он всегда был прав. Но это знание не облегчало выбора. — У него больше никого нет, — прошептал Ноа. — Если я не приеду — он так и останется один. И он... Он не договорил. Мысль о том, что Элайджа может снова сделать это, была слишком страшной, чтобы произносить её вслух. — Он не останется один, — мягко сказал Ник. — Он взрослый человек, Ноа. Он может справиться и без тебя. А если он не может сам — он может позвонить в службу поддержки. Или врачу. Или даже мне. Ты не единственный, кто может быть рядом. Ноа поднял голову. Смотреть на Ника было невыносимо. — Я боюсь, — сказал он. — Я боюсь, что если я перестану бежать к нему — он умрёт. И это будет моя вина. — Это не будет твоя вина, — твёрдо сказал Ник. — Это никогда не будет твоей виной. Его жизнь — не твоя ответственность. Ты можешь быть рядом, поддерживать, любить. Но ты не можешь спасти того, кто не хочет спасаться. Ариэль права. И ты не должен жертвовать собой, пытаясь это сделать. Тишина повисла в прихожей. Где-то за окном прошуршали шины проезжающей машины, и звук этот показался Ноа нереальным, пришедшим из другого мира. Возможно это приехало его такси. — Поезжай, — сказал Ник. — Поезжай, привези ему пиццу, посиди с ним. Но пообещай мне одну вещь. Ноа посмотрел на него. — Обещай, что если он снова начнёт делать вид, что между вами всё в порядке, ты не будешь подыгрывать. Обещай, что ты скажешь ему правду. О том, как ты себя чувствуешь. О том, что тебе страшно. О том, что ты устал. Ноа хотел возразить, сказать, что это слишком, что Элайджа не готов к такому разговору. Но Ник смотрел на него так, что слова вновь застряли в горле. — Я попробую, — сказал он наконец. Ник кивнул, сжал его плечо и убрал руку. — Береги себя, — сказал он. — Просто помни об этом. Ты не должен сгореть, чтобы согреть кого-то. Ноа выдохнул, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Он взял коробку с пиццей, ключи, и вышел из квартиры. Когда он закрыл за собой дверь, слова Ника всё ещё звучали в голове. Он знал, что это правда. Но он также знал, что не может по-другому. Он был готов сгореть дотла. Он спустился вниз, сел в машину и поехал в ночь. Он поднимал, что однажды ему придётся научиться беречь себя. Но не сегодня. Сегодня он ехал к тому, кто был ему нужен. И, возможно, в этом и заключалась его проблема. Ноа не мог понять, что он скажет Элайдже, когда увидит его. «Привет. Я здесь. Как ты? — нет, слишком банально. — Я скучал. — слишком честно. — Я боялся, что ты не позовёшь. — слишком уязвимо». Такси остановилоь у светофора, Ноа замер на заднем сиденье, глядя на красный свет, на машины, проносящиеся мимо, на отражение собственного лица в тёмном стекле. Он выглядел уставшим. Растрёпанным. Потерянным. «Зато живой, — подумал он. — Ты живой. И я живой. И мы встретимся. Всё остальное — потом». Свет загорелся зелёным. Ноа закрыл глаза. Через пятнадцать минут он стоял у подъезда, сжимая в руке коробку с пиццей, и смотрел на домофон. На кнопку с их квартирой — третья, с наклейкой в виде маленького кота, которую Ариэль прилепила когда-то давно. «Ты справишься, — сказал он себе. — У тебя нет других вариантов. Ты справишься». Он нажал на кнопку. — Я приехал, — прошептал он хрипло. Голос дрогнул. — Поднимайся, — ответил Элайджа. Дверь щёлкнула. Ноа толкнул её, шагнул в подъезд, и внутри, где-то под рёбрами, разлилось тепло. «Я здесь, — подумал он. — Я здесь. И я не уйду». Он начал подниматься по лестнице — медленно, осторожно, чувствуя, как каждый шаг приближает его к тому, что уже не мог отрицать. Квартира встретила его темнотой — плотной, вязкой, будто свет выключили намеренно, чтобы ничего не видеть. Ноа переступил порог и на мгновение замер, пытаясь привыкнуть к ней. Где-то в глубине горел тусклый свет — из приоткрытой двери спальни, наверное, — но прихожая была погружена в сумрак. Он сделал шаг вперёд — и едва не упал, споткнувшись. — Чёрт! — вырвалось у него, когда он ухватился за косяк, чтобы не рухнуть. — Долго ты, — раздался голос Элайджи из темноты. Хриплый, уставший, почти безжизненный. — Я уже подумал, что ты забил. И правильно сделал. Ноа опустил взгляд, разглядывая силуэт — Элайджа сидел на полу, привалившись спиной к стене, поджав колени к груди. В руке у него была пустая кружка, которую он вертел, не глядя. В темноте Ноа не видел его лица, но слышал дыхание — прерывистое, поверхностное, будто ему не хватало воздуха. — Я... читал, — признался Ноа, чувствуя, как щёки заливает жар. Стыдливое, неловкое признание, которое он не планировал делать. — Читал про то, что делать... — Ноа запнулся, сжимая в руках коробку с пиццей, которая вдруг показалась ему совершенно ненужной. — Потому что боюсь накосячить. Сказать что-то не то. Сделать что-то не так. Тишина повисла в прихожей. Ноа слышал, как где-то в квартире капает вода, как шумит холодильник на кухне. — Блять, — выдохнул Элайджа, и в его голосе прозвучала такая злость, что Ноа вздрогнул. — Ты звучишь как Ариэль. Сердце Ноа пропустило удар. Слова Элайджи ударили его, как пощёчина — неожиданно, больно. Он стоял в темноте и чувствовал, как внутри всё сжимается. — Я отправил её к родителям, — продолжил Элайджа, и голос его стал тихим, едва слышным. — Нечего ей смотреть на это. Мы поругались. Если это вообще можно назвать ссорой. На второй день она сказала, что не знает, как помочь правильно. Видит, что её поведение бесит меня. А я не нашёл, что возразить. Он замолчал, и в этой тишине Ноа услышал, как дрожит его дыхание. — А теперь ты со своим «читал», — продолжил Элайджа, и в голосе его снова появилась та же злая, защитная интонация. — Восхитительно. Так же трясёшься, как она. Поезжай домой, Ноа. Не хочу тебя в это втягивать. Это был момент слабости. Вечер. Не могу жрать. Не могу спать. Впереди весёлая ночь. Извини. Ноа слышал каждое слово, и каждое из них врезалось в него, как осколки стекла. Он видел, как Элайджа отворачивается, как сжимается в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. Как будто он мог исчезнуть, если бы перестал существовать в поле зрения Ноа. — Нет, — сказал Ноа, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Что — нет? — Элайджа поднял голову, и Ноа увидел его лицо в скудном свете из коридора — бледное, осунувшееся, с красными глазами. — Ты не слышал, что я сказал? Уезжай. Не хочу видеть жалость на твоём хорошеньком личике. Ноа не ответил. Вместо этого он поставил коробку с пиццей на пол — осторожно, чтобы не уронить. Сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И опустился на колени прямо перед Элайджей. — Иди сюда, придурок, — прошептал Ноа, чувствуя, как чужое тело сначала напряглось, а потом обмякло, как Элайджа уткнулся лицом ему в плечо и выдохнул — судорожно, почти всхлипнув. — Я не хочу тебя втягивать, — повторил Элайджа, голос его звучал тихо и устало. — Не хочу, чтобы ты видел это. Чтобы ты влип в это как в дерьмо... Он обнял Элайджу — крепко, прижимая к себе, чувствуя, как его плечи дрожат от напряжения. Ноа чувствовал как он пытается дышать ровно, но не может. Как его пальцы вцепились в куртку Ноа, будто он боялся, что тот исчезнет. — Я не могу спать, — прошептал Элайджа. — Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу... я вижу себя. Словно со стороны. На полу. И почему-то тебя с перекошенным от страха лицом. Ты смотришь на меня, а я не могу пошевелиться. Не могу сказать, что я жив. Ноа сжал его крепче, чувствуя, как внутри всё дрожит от этих слов. — Я здесь, — сказал он. — Я не уйду. Даже если ты будешь меня гнать. Я останусь. Элайджа поднял голову. Его глаза были усталыми, но в них появилось слабая, почти незаметная искра жизни. — Ты не должен меня спасать, — сказал он. — Я не стою того. — Не тебе решать, — ответил Ноа. — А теперь давай встанем. Я принёс пиццу. И если ты не будешь есть, я засуну её в тебя насильно. Элайджа усмехнулся — слабо, едва заметно, но эта усмешка была реальной. — Ты такой же придурок, как и я, — сказал он. — Знаю. Мы идеальная пара. Пойдём на кухню, — сказал Ноа, поднимаясь и протягивая руку. — Сядем за стол. Как нормальные люди. Элайджа посмотрел на его ладонь — долго, будто решая, стоит ли её принять. Потом взял её — холодную, дрожащую — и позволил Ноа поднять себя с пола. Ноги его подкосились, и он на секунду привалился к Ноа, чувствуя, как тот поддерживает его, не давая упасть. — Я как старик, — пробормотал Элайджа, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ты как человек, который побывал в аду, — ответил Ноа, ведя его по коридору. — У тебя есть право ныть. На кухне горел тусклый свет — Элайджа, видимо, оставил лампу над плитой, чтобы было видно, куда идти. Ноа усадил его на стул, сам начал разбирать коробку с пиццей, чувствуя, как взгляд Элайджи тяжело липнет к нему. — Ариэль приготовила что-то жутко полезное, чтобы поддержать мой полудохлый организм, — сказал Элайджа, кивая в сторону холодильника. — Там, наверное, уже всё сгнило. Ноа открыл холодильник, нашёл контейнер с салатом — зелень, чиа, ещё какие-то семена, соус, от которого пахло лимоном и имбирём. Выглядело более, чем аппетитно. — Она старалась, — сказал Ноа, ставя контейнер на стол. — Знаю, — Элайджа вздохнул. — И это сводит меня с ума. Потому что я не могу ответить тем же. Не могу быть нормальным. — Перестань, — Ноа сел напротив, развернул коробку с пиццей, взял ломтик, положил на тарелку, протянул ему. — Просто будь живым. Этого уже достаточно. Элайджа посмотрел на пиццу — на расплавленный сыр, на кусочки пепперони — и его лицо исказилось. — Даже от запаха тошнит, — сказал он, отворачиваясь. — Если я попытаюсь, то опять уйду блевать. Я уже несколько дней не могу нормально пожрать. — Ты должен попробовать, — Ноа поставил перед ним тарелку. — Хотя бы кусочек. Без еды будет только хуже. Элайджа поднял на него глаза — усталые, красные. Вздохнул. — Заебался психовать, — прошептал он. — Если опять всё выблюю, это будет ещё одна вещь, которую я не могу контролировать. С меня хватит. Ноа сжал челюсть. Внутри всё дрожало — от нежности, от боли, от желания просто обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что это не поможет. Что Элайдже нужны не слова. Нужны действия. — Хорошо, — сказал он, убирая пиццу в сторону. — Тогда давай с чая. Мятный чай у тебя есть? Элайджа кивнул, указывая на шкафчик над раковиной. Ноа встал, нашёл чайную заварку, поставил чайник. Пока вода закипала, он разложил салат по тарелкам — просто в качестве ритуала. Чайник закипел, и Ноа заварил чай — крепкий, ароматный. Поставил кружку перед Элайджей. — Пей, — сказал он. — Ничего не ешь, если не хочешь. Но чай — выпей. Сделай это ради меня. Элайджа посмотрел на кружку, на поднимающийся пар, на руки Ноа, которые дрожали так же, как его собственные. Он взял кружку, поднёс к губам. Мятный вкус обжёг язык, разлился теплом где-то в груди. — Врач выписал мне лекарства, — сказал он, глядя в кружку. — Два или три препарата. Не помню. Рецепт валяется где-то в комнате. — Завтра я куплю их, — сказал Ноа. — Ты мне только напомни пораньше. — Ты не должен... — Я тебе вообще ничего не должен, — перебил Ноа. — Я хочу. Позволь мне хоть что-то сделать. Элайджа сделал ещё глоток чая. Ничего не ответил. Ночь опустилась на квартиру тяжело и беззвучо. Затопила собой всё пространство вокруг. Ноа сидел на диване, привалившись спиной к мягкой спинке, и смотрел на Элайджу, который устроился в противоположном углу, поджав ноги и обхватив себя руками. Телевизор работал на минимальной громкости — шел какой-то старый фильм, который они включили, чтобы заполнить тишину, но никто из них не смотрел на экран. Элайджа дрожал. Мелко, почти незаметно, но Ноа видел, как его пальцы впиваются в собственные плечи, как он сжимает челюсть, пытаясь удержать контроль над телом, которое отказывалось слушаться. — За последние пять часов у меня было четыре панических атаки, — сказал Элайджа, и слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя по кускам. — Четыре, блять. Я не могу дышать, я не могу не думать, я не могу... — он запнулся, провёл дрожащей рукой по лицу. — Меня тянет что-нибудь принять. Что угодно. Чтобы просто прекратить этот пиздец. Марки, мет. Без разницы. Ноа замер. Сердце ухнуло вниз, и он почувствовал, как кровь отливает от лица. Он знал, что это может случиться. Знал, что откат будет. Но слышать это — видеть, как Элайджа разваливается на части прямо перед ним — было невыносимо. — Не надо, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Не надо ничего принимать. Ты справишься. Мы справимся. — Откуда ты знаешь? — Элайджа поднял на него глаза, и в них была такая безнадёжность, что у Ноа сжалось горло. — Ты не знаешь, что это такое — сидеть и чувствовать, как твоё тело сходит с ума, как сердце колотится так, что вот-вот остановится, как тебе кажется, что ты умираешь. И единственное, что может это остановить — это доза. Одна маленькая доза, и всё пройдёт. Ноа смотрел на Элайджу. В под рёбра словно плеснули кипятка. — Знаю, — сказал он. — Я знаю, что это такое. Не в точности, но я знаю, каково это — чувствовать, что мир рушится, и единственный способ спастись — сломать себя ещё сильнее. Но это не поможет. Ты знаешь это. Ты знаешь, что это не поможет. Элайджа отвернулся, вглядываясь в экран, где сменяли друг друга картинки, не имеющие для него никакого значения. — Давай просто полежим, — вдруг сказал Ноа. — Обнимемся. Окситоцин помогает бороться с тревожностью. Это научный факт. Элайджа усмехнулся — слабо, вымученно, но в этой усмешке проскользнуло что-то живое. — Окситоцин, блять. Ты начитался своих статей для «чайников» по уходу за наркоманами? — Элайджа покачал головой. — Ты даже звучишь как психолог. Я ненавижу это. Но... Спина уже затекла сидеть. — Ага, — Ноа улыбнулся в ответ. — Читал. И знаю, что это работает. Объятия снижают уровень кортизола, помогают успокоить нервную систему. Просто лечь и обняться — лучшее бесплатное лекарство. Элайджа посмотрел на него скептически. Потом его плечи чуть опустились, будто он перестал бороться. — Ладно, — сказал он. — Давай попробуем. Он переместился, ложась набок, повернувшись спиной к Ноа. Тот пристроился за ним, обнял за плечи, прижимая к себе. Оба замерли. Ноа чувствовал, как под его ладонями сжимается и разжимается грудная клетка Элайджи, как он пытается дышать ровно, но не может. — Дыши, — прошептал Ноа ему в затылок. — Просто дыши. Я с тобой. Помнишь, у меня была паничка перед концертом? Ник диктовал мне, что делать. А ты издевался, но дышал вместе со мной. Элайджа зажмурился, чувствуя, как тепло чужого тела разливается по спине, как руки Ноа обнимают его, создавая невидимый кокон безопасности. Дрожь не уходила, но стала слабее. — Почему ты не спрашиваешь? — сказал он вдруг, глядя в стену. — О чём? — Ноа вжался лицом в его затылок, чувствуя, как внутри всё замирает. — Обо всём этом, — Элайджа не обернулся, но его голос стал твёрже. — Не делай вид, что не понял. У меня был передоз. Я чуть не сдох. Ты пришёл, и ты не задаёшь вопросов. Почему? Ноа молчал. В горле в миг пересохло, и он чувствовал, как слова прилипли к языку. Он знал, что Элайджа прав. Он избегал разговора. Боялся, что если начнёт задавать вопросы — услышит ответы, которые не сможет принять. — Я не знаю, — сказал он наконец, и голос сорвался. — Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше. Чтобы эта ночь прошла. Чтобы завтра ты проснулся и почувствовал себя чуть более сносно. Я не хочу думать о том, что могло бы случиться, если бы все опоздали. Мне хреново. Тебе хреново. Не хочу, чтобы мы делали друг другу ещё хуже. — А я хочу, — сказал Элайджа. — Я хочу думать об этом. Потому что если я не буду думать, это случится снова. И в следующий раз, может быть, мне не повезёт. Но когда я пытаюсь думать об этом — меня накрывает паника. И я снова хочу принять что-то, чтобы отключиться. Замкнутый круг. Ноа сжал его плечи сильнее, прижимая к себе. Дрожь Элайжди передалась и ему. — Я не знаю, как помочь тебе выбраться из этого круга, — признался Ноа. — Но я могу просто быть здесь. Может быть этого хватит. Ноа лежал, глядя в тёмный потолок, и чувствовал, как в груди пульсирует странное, почти злое упрямство. Он знал, что надо сделать это сейчас, пока есть силы, пока он не начал сомневаться. — Ладно. У меня есть кое-что для тебя. Он отпустил Элайджу — медленно, будто отрывал себя от чего-то важного, — и поднялся с кровати. Ноги не слушались, но он заставил себя идти. В прихожую. К рюкзаку, который бросил у входа, когда вошёл. Пальцы плохо слушались, молния заела, и Ноа возился с ней дольше, чем нужно, чувствуя, как взгляд Элайджи сверлит спину. — Ты чего? — донёсся слабый голос из комнаты. — Ноа? Ты там потерялся? — Сейчас, — Ноа наконец расстегнул рюкзак, зашуршал внутри, нашаривая то, что положил на самое дно, завернув в футболку. — Сейчас. Не дёргайся. Он вернулся в комнату, сжимая в руке небольшой прозрачный пакетик. Элайджа уставился на него. И вдруг засмеялся — хрипло, надрывно, но в этом смехе не было злости. Только искреннее, шокированное изумление. — Ты... Ноа, блять, — он провёл рукой по лицу, пытаясь унять смех. — Ты, который каждый раз делал мне замечания, что я слишком много курю. И читал свои блядские морали. Ты, который смотрел на меня как на ебанутого, когда я забивал в машине. Ты принёс мне косяк?! Ноа покраснел. До корней волос, до кончиков ушей, чувствуя, как жар разливается по лицу. — Перестань, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Я читал. Про перекрестную толерантность. Это не тот случай, когда можно навредить. Он медицинский. С облегчённым ТГК. Я купил его по совету знакомого, который покупает такие для бабушки с глаукомой. Он не должен сделать хуже, если ты не выкуришь весь за раз. Элайджа смотрел на него, и в его глазах медленно, очень медленно проступало что-то живое. Не улыбка — нет, до неё было ещё далеко, но что-то тёплое, даже нежное. — Ты купил медицинский косяк основываясь на истории бабушки с глаукомой, — повторил он, явно смакуя каждое слово. — Чтобы помочь мне. Как трогательно. — Заткнись и возьми его уже, — Ноа сунул пакетик ему в руку. Элайджа взял пакетик, достал косяк, покрутил в пальцах, поднёс к носу, принюхиваясь. Кивнул одобрительно — даже на вид чувствовалось качество. Потом поднёс к губам. Тут же щёлкнула зажигалка Ноа смотрел, как он затягивается — медленно, привычно, не кашляя, не морщась, с явным удовольствием. — Брось, мелкий, — сказал Элайджа, выпуская дым. — Я курю бонг       трижды в день. Меня и обычный не ставит. Но Ноа смотрел на него и видел, как понемногу, очень понемногу напряжение в его плечах начинает спадать. Как пальцы перестают дрожать. Как дыхание становится глубже, ровнее. — Помогает? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Есть немного, — Элайджа прикрыл глаза, откинулся на подушки. — Тревога... она не уходит. Но становится... мягче. Как будто кто-то прикрутил звук. Он затянулся ещё раз, задержал дым, выпустил — медленно, через нос. — Ты говорил с Ариэль, — сказал он вдруг, глядя в потолок. — Она... она хорошая, — он замолчал, подбирая слова. — Приземлённая. Понятная. С ней привычно. Она не задаёт вопросов, на которые я не знаю ответов. Она просто... есть рядом. И этого достаточно. Ноа почувствовал, как внутри что-то сжалось. Как где-то под рёбрами заворочалась знакомая, липкая ревность, которую он пытался задушить. — Она не лезет в душу, — продолжил Элайджа. — Не пытается понять, что у меня внутри. Она просто принимает это как факт. Что я такой. И это... удобно. Ноа отвернулся. Не мог смотреть на него. Чувствовал, как горло сжимается, как слова снова застревают где-то внутри, не находя выхода. — Я говорил с психиатром, — сказал Элайджа, и голос его стал тише, задумчивее. — Меня даже не упекли. Сказали, что я вменяемый. Сам пришёл, сам захотел. Это что-то да значит. Он затянулся ещё раз, и дым растворился в полумраке. — У меня есть желание вернуться. На сеанс. Может, выпишет что-то поинтереснее ксанакса. — Он помолчал. — Ты знаешь, я даже о нас рассказал. Ноа замер. Сердце пропустило удар. — Что? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Что с ней живу, — Элайджа говорил медленно, будто пробовал слова на ощупь. — А тебя я... — Не продолжай, — Ноа резко развернулся и накрыл ладонью рот Элайджи, затыкая его. — Как бы не заканчивалась эта фраза — не продолжай. Не надо. В его голосе была такая смесь паники и отчаяния, что Элайджа замер, глядя на него снизу вверх. — Не надо, — Ноа не убирал руки. Он смотрел на Элайджу, на его глаза, которые всё ещё были красными, но в которых уже не было той пустоты. — Я не хочу знать. Пока не хочу. Когда-нибудь, может быть, но не сейчас. — Трус, — прошептал Элайджа, и его слова коснулись ладони Ноа вместе с дыханием. Ноа не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его. Жёстко, порывисто, но в этом поцелуе не было ни злости, ни агрессии. Только отчаяние. Только страх, которому не было слов. Только эта бесконечная, выматывающая потребность быть рядом, чувствовать, что он жив, что он дышит, что он здесь. Элайджа ответил. Сначала неуверенно, будто не понимая, что происходит, — но потом его руки поднялись, нашли плечи Ноа, вцепились в них, притягивая ближе. Он ответил на поцелуй с той же жадностью, с той же отчаянной потребностью в чём-то настоящем, что не давало утонуть в этой тёмной, липкой пустоте. Ноа целовал его, чувствуя, как тиски в груди ослабевают. Как боль становится менее острой, как страх отступает, превращаясь во что-то другое — в желание быть ещё ближе. Он отстранился, только чтобы стянуть с Элайджи футболку. Движения были быстрыми, почти нервными, ткань зацепилась за его плечо, и он дёрнул сильнее, слыша, как затрещали нитки. — Ты чего? — удивлённо спросил Элайджа, глядя на него с лёгким изумлением. — Делаю для тебя то, что обычно для меня делаешь ты, — Ноа отшвырнул футболку в сторону, не глядя. Голос его дрожал. — То есть? Ноа замер на секунду, встречаясь с его взглядом. Внутри всё тоже дрожало — от страха, от желания, от того, что он сейчас делал то, чего никогда не делал раньше. Не так. Не открыто. Не без этой привычной стены из недомолвок. — Затыкаю чёрную дыру в груди сексом, — сказал он, и в голосе его послышалась та самая горечь, которую он так долго носил в себе. Он стянул свою футболку и бросил на пол, а затем нервно выпутался из остатков одежды. — Ты серьёзно? — спросил Элайджа, и в его голосе впервые за этот вечер проскользнула нотка привычной насмешки. — Прямо сейчас? — А что, есть возражения? — Ноа переместился к нему, устроился между его ног, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются на его пояснице. — Смотря что ты предлагаешь, — Элайджа усмехнулся, и эта усмешка была слабой, усталой, но настоящей. — Если это очередная лекция о том, как я разрушаю свою жизнь — я пас. А если прелюдия — то давай. Ноа наклонился, коснулся губами его шеи, провёл языком по ключице. — Ты не разрушаешь свою жизнь, — сказал он, поднимаясь к уху. — Ты просто... делаешь то, чего говоришь не делать мне — слишком много думаешь. Давай я заставлю тебя забыть об этом. Хотя бы на пару часов. Он поцеловал его снова — нежно, но настойчиво, чувствуя, как руки Элайджи скользят по его спине, сжимают, притягивают ближе. Они двигались вместе, синхронно, будто делали это тысячи раз, хотя в этом не было никакой привычки. Было только это — сейчас, здесь, спавляемое их в этом спасительном безумии. Они упали на кровать, сплетаясь в одно целое, Ноа целовал Элайджу — в шею, в плечи, в грудь, оставляя следы, впиваясь зубами, слыша, как тот вздыхает в ответ. — Это странно, — прошептал Элайджа, но в его голосе не было сопротивления. — Тебе не идут сомнения, — ответил Ноа, поднимая голову, встречаясь с ним взглядом. — Я хочу этого. Для тебя. Для себя. Поговорим позже. Они двигались стремительно, почти отчаянно, и Ноа чувствовал, как боль, страх, вина — всё это уходит, оставляя только то, что было настоящим. Только дыхание. Только руки. Только эти губы, которые он целовал снова и снова. Элайджа замер в руках Ноа на мгновение. Его тело всё ещё дрожало, пальцы судорожно сжимали плечи Ноа, дыхание было частым и влажным. — Я... — начал он, и голос его сорвался. Он откатился в сторону, сел на кровати, прижимая ладони к лицу, чувствуя, как горло сжимается спазмом. — Блять. Прости. Я... мне не помешает душ. Я воняю как бездомная дворняга, которая неделю жила на помойке. И выгляжу так же. До сих пор мерещится запах той квартиры и больницы. Он засмеялся — коротко, нервно, и в этом смехе не было ничего весёлого. Только растерянность. Только паника, которую он пытался спрятать за привычной бравадой. Ноа приподнялся на локте, глядя на него. Сердце всё ещё колотилось где-то в висках, и он не понимал, что случилось. Почему Элайджа вдруг отстранился. Почему он снова прячется за своими дурацкими шутками. — Эли, — сказал Ноа, протягивая руку, касаясь его плеча. — Всё нормально. Мне всё равно. Правда. — Не надо, — Элайджа перебил его, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Просто... дай мне пять минут. Я приду в себя. И... — он наконец повернул голову, и в глазах его мелькнула тень прежней усмешки, — не передумай, хорошо? А то я тут уже начал надеяться. Ноа хотел сказать что-то ещё, остановить его, обнять — но Элайджа уже поднялся с кровати, вышел из комнаты, и через мгновение в коридоре зажегся свет, хлопнула дверь ванной. Ноа остался один. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как его собственное тело дрожит — от напряжения, от холода, от той пустоты, которая вдруг образовалась на месте, где только что было тепло Элайджи. Он слушал, как шумит вода за стеной, и пытался понять, что случилось. Почему Элайджа сбежал. Что он сделал не так. «Это не из-за тебя, — сказал он себе. — Он всегда так делает. Когда становится слишком». Но от этого понимания легче не становилось. Ноа сел на кровати, провёл руками по лицу, пытаясь унять дрожь. Взгляд упал на телефон, лежащий на тумбочке. Он потянулся к нему, чтобы написать Нику — сообщить, что он цел, что Элайджа пока дышит, что он останется здесь на ночь. Но на экране высветилось уведомление. От Ариэль. Он замер. Палец застыл над экраном, и он колебался секунду, другую — а потом открыл сообщение. Ариэль: Ноа, прости, что беспокою. Я знаю, что ты у него. Мне сказал Ник. Он не берёт трубку уже несколько часов, и я волнуюсь. Ему тяжело. Пожалуйста, присмотри за ним. Хотя бы просто будь рядом. Если сможешь, заставь его принять таблетки — они выписаны, рецепт в аптечке в ванной. Там снотворное и антидепрессант. Он должен спать. Если не будет — начнёт срываться. Не дай ему снова впасть в эту трясину. Ноа перечитал сообщение дважды. Потом ещё раз. Пальцы дрожали, когда он набирал ответ, стараясь, чтобы слова звучали уверенно.

Ноа:

Не извиняйся. Я здесь. Я останусь на ночь. Пока не смог заставить его поесть, но он пил чай. Найду таблетки. Спасибо, что сказала. Напишу, если что. Ты как?

Ответ пришёл почти сразу. Ариэль: Я в порядке. Устала. Но это неважно. Просто будь с ним. Я знаю, что ты тоже устал. Но ты — единственный, кто может его сейчас удержать. Я пробовала. У меня не получилось. Спасибо тебе. Серьёзно. Я позвоню завтра утром. Ноа смотрел на экран, и внутри его смешивались чувства — благодарность, боль, странное облегчение. Он не знал, что ответить. Вместо этого он просто написал: «Договорились. Спокойной ночи». Он открыл чат с Ником.

Ноа:

Останусь на ночь. Есть не может. Придурок. Ариэль написала. Завтра куплю ему таблетки. Не знаю, как будет дальше. Но пока держится.

Ник ответил через минуту: Ник: Держись сам. Не забывай про себя. Если что — звони. В любое время. Ноа улыбнулся экрану, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он всегда знал, что Ник будет рядом. И это знание было единственной постоянной вещью в его жизни, которая не давала ему упасть. Элайджа стоял в дверях ванной, завёрнутый в полотенце, мокрые волосы прилипли ко лбу, и смотрел на Ноа так, будто не знал, что делать дальше. Ноа видел, как он нервно сжимает край полотенца, как побелели костяшки пальцев. Он стоял и молчал, и в этом молчании было что-то почти детское — растерянность перед чем-то, чего он боялся и хотел одновременно. Ноа поднялся с дивана. Медленно, давая Элайдже время отступить, если тот захочет. Элайджа дёрнул плечом, попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Парюсь, — признался он. — Что ты подойдёшь и поймёшь, что от меня до сих пор несёт как от дворняги, которая провоняла отравой и чуть не сдохла. — Ты пахнешь мылом, — сказал Ноа, делая ещё шаг. — И хлоркой. На этом всё. Элайджа закрыл глаза, и Ноа увидел, как его ресницы дрогнули, как он сглотнул, будто пытался проглотить комок в горле. — Ты серьёзно? — спросил он, и голос его сорвался. — Сейчас? После всего? Ты хочешь меня? Я даже не знаю, что я чувствую. — Хочу. И именно поэтому, — Ноа протянул руку, коснулся его плеча. — Я хочу, чтобы ты почувствовал что-то другое. Что-то помимо ненависти к себе. Полотенце было завязано крепче канатного узла — Элайджа всегда умел создать сложности, когда хотел сохранить дистанцию. Ноа потянул за кончик, чувствуя, как ткань натягивается, будто не желает отпускать Элайджу из своей ловушки. Пальцы соскользнули, и он взялся снова — нетерпеливо, находя край, поддевая его, пока узел не поддался. Ткань упала на пол, открывая тело Элайджи. В его позе уже не было той болезненной уязвимости, которую Ноа видел раньше, там, в темноте у входной двери. Было что-то другое — напряжение, стыд, отчаяние. Ноа не дал ему закрыться. Он поднял руки, коснулся его плеч, провёл ладонями вниз, по его груди, по его бокам, чувствуя, как под его пальцами Элайджа вздрагивает, как его кожа покрывается мурашками. — Я хочу сказать, — начал он, и в его голосе проскользнула привычная усмешка, — что ты не слишком-то торопишься для того, кто хочет меня впечатлить. — Заткнись, — Ноа шагнул ближе, окончательно сокращая расстояние. — Просто замолчи хоть раз. Он коснулся лица Элайджи — осторожно, словно тот был из стекла, — и поцеловал его. Медленно. Едва ощутимо. Губы Элайджи были сухими, потрескавшимися, они дрожали под его поцелуем, и Ноа чувствовал, как внутри, где-то под его другой ладонью, бьётся сердце — слишком быстро, слишком тревожно. — Ты не должен, — прошептал Элайджа, отрываясь на секунду. — Я не... — Ты сегодня не решаешь, — перебил Ноа. — И я хочу. Я уже сказал. Он снова приник к его губам, и на этот раз Элайджа ответил — не сразу, с задержкой, но ответил. Его руки поднялись, коснулись плеч Ноа, провели по его спине, и Ноа почувствовал, как внутри него разливается тепло. Он был жив. Он был здесь. Он позволял Ноа касаться себя. Поцелуй был медленным, почти сонным. Ноа не торопился — он изучал его, пробовал на вкус, запоминал каждое движение губ. Он чувствовал, как напряжение в теле Элайджи постепенно отпускает, как он начинает дышать глубже, как его руки перестают дрожать и начинают гладить его спину, его плечи, его затылок. — Я как малолетка на первом свидании, — сказал Элайджа, отрываясь, и голос его сорвался. — Сейчас в обморок хлопнусь от переизбытка... Ноа не дал ему договорить. Он опустил голову, поцеловал его в шею — в то место, где бился пульс, — и почувствовал, как Элайджа выдыхает, как его голова запрокидывается, открывая доступ к коже, которой он так хотел коснуться. — Мне нравится, — сказал Ноа в его шею. — Мне нравится всё. Особенно когда ты пытаешься меня отговорить. Это заставляет меня хотеть тебя ещё больше. Элайджа нервно усмехнулся. — Извращенец. — Никто не идеален, — Ноа целовал его медленно, смакуя каждое мгновение. Его губы скользили по коже Элайджи — по шее, по ключицам, по груди — и он чувствовал, как под его прикосновениями тело реагирует, как сердце бьётся чаще, как дыхание становится всё более прерывистым и сбивчивым. Он потащил его на диван. Ноа Навис над Элайджей, замер на мгновение, раздумывая, а затем спустился ниже, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат, когда он касается бёдер Элайджи. Он старался дышать ровно, старался не показывать, как внутри него всё сжимается от страха — страха сделать не так, страха, что Элайджа заметит его неуверенность и примет её за неуверенность в своём желании. За то, что он не хочет его так, как как утверждает. Он хотел. Так сильно, что это пульсировало в каждой клетке его тела, добавляя тумана в голове. Он просто не знал, как это делается — по-настоящему, не торопясь, без этой дурацкой бравады, за которой они оба прятались. Ноа коснулся губами головки члена Элайджи — горячей, влажной от возбуждения, и почувствовал, как тот дёрнулся, как под ним напряглись мышцы. Он лизнул — осторожно, пробуя на вкус, — и Элайджа выдохнул, сбивчиво, коротко. — Ноа... — начал он, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Ноа поднял голову. — Хватит, — сказал Ноа, заглядывая в его глаза. — Закрой уже рот и позволь мне. Он снова опустил голову и вернулся члену Элайджи — медленно, чувствуя, как язык касается кожи, как Элайжа наполняет собой его рот, становясь всё тяжелее, твёрже. Внутри него всё дрожало — от неуверенности, от желания сделать это правильно. Но он не показывал этого. Он двигался медленно, ритмично, пробуя, запоминая, как Элайджа реагирует на каждое движение. Его руки лежали на бёдрах Элайджи, чувствуя, как под его пальцами напрягаются мышцы, как тело выгибается навстречу. — Блять, — выдохнул Элайджа, и голос его сорвался. — Ты... где успел так прокачаться, пока меня не было? Мне стоит начать ревновать?! Ноа оторвался на секунду, облизнул губы, глядя на него снизу вверх. — Да так, — сказал он, и в голосе его проскользнула слабая усмешка. — Отдолжил у Ника пару бананов в тату-салоне. Элайджа хотел рассмеяться, но вместо этого из его груди вырвался стон, когда Ноа снова взял его в рот — глубже, увереннее, чувствуя, как его язык обводит головку, скользит по уздечке, касается самого чувствительного места. Ноа чувствовал как Элайджа начинает двигаться навстречу, теряя контроль. Он хотел, чтобы Элайджа запомнил это. Чтобы он чувствовал. Чтобы он был здесь, в своём теле, а не где-то там, в непроглядной тьме чертогов разума. Он оторвался — резко, чувствуя, как Элайджа дёргается от неожиданности, как его бёдра подаются вперёд в поисках завершения. — Ты... — начал Элайджа, и в голосе его смешались удивление и разочарование, — ты издеваешься?! Ноа не ответил. Он смотрел на Элайджу — на его раскрасневшееся лицо, на его полуприкрытые глаза, на его приоткрытые губы, которые искали воздух. Зрелище завораживало. Он сплюнул на пальцы — неловко, обильно, запачкав Элайджу — и коснулся входа, чувствуя, как тот вздрагивает от неожиданности. — Мелкий, — Элайджа замер, и в его голосе прозвучало напряжение, — что ты... — Тихо, — Ноа наклонился, поцеловал его в бедро. — Я хочу, чтобы ты чувствовал. Чтобы ты был здесь. Со мной. Делаю всё возможное. Он ввёл один палец — медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг, как Элайджа напрягается, как его дыхание становится загнанно прерывистым. Ноа замер, давая ему привыкнуть, гладя его бедро свободной рукой. — Я не... — начал Элайджа, и голос его дрогнул. — Это какая-то сраная благотворительность. — Ты сам себя не заебал? — перебил Ноа. — Просто получай удовольствие. Элайджа молчал. Ноа чувствовал, как его пальцы сжимаются на его плечах, как он пытается дышать ровно. — Блять, ладно, — нашёлся Элайджа, и в голосе его проскользнула слабая усмешка, — на случай, если у тебя стоматит. Меня заставили сдать все анализы. Я чист как тибетская девственница. Ты не представляешь, сколько бумажек я подписал. — Боже, какой кретин, — Ноа поцеловал его в плечо, чувствуя, как его палец медленно скользит глубже, как тело Элайджи становится мягче, податливее. — Сегодня, чтобы впечатлить тебя, мне точно нужно что-то новенькое. Он смочил и ввёл второй палец — медленно, осторожно, чувствуя, как Элайджа вздрагивает, как его дыхание становится глубже. Он чувствовал, как под его руками Элайджа постепенно расслабляется, как его мышцы перестают сопротивляться, как его тело начинает двигаться навстречу, прося больше. — Комфортно? — прошептал Ноа, касаясь губами его живота. — Да, — ответил Элайджа, и в его голосе не было привычной маски. — Да, блять, комфортно. Не останавливайся. Ноа не остановился. Его пальцы двигались внутри Элайджи, находя правильный угол, ощущая, как его тело отвечает, как он становится всё более горячим и податливым. Он чувствовал, как Элайджа дрожит под ним, как его руки сжимают его плечи, как он перестаёт бороться и просто отдаётся ощущениям. — В этой квартире есть смазка? — Ноа сбивчиво выдохнул и глянул на Элайджу. — Обижаешь. Прямо за пепельницей. — Элайджа потянулся к тумбочке — Частенько дрочу под ночную порнуху по телеку, — Он достал тюбик и бросил его Ноа. Ноа неаккуратно смазал себя и навис над ним, чувствуя, как его член — твёрдый, пульсирующий, влажный от смазки и возбуждения — касается входа. Он замер на мгновение, давая себе время привыкнуть к этому ощущению — к теплу, которое исходило от тела Элайджи, к его запаху, к тому, как его руки скользят по его спине, притягивая ближе. — Я совсем не готов. А ты? — прошептал Ноа, и голос его дрожал. — Как видишь, у меня всё ещё стоит. Я в предвкушении, — ответил Элайджа, и в его голосе проскользнула слабая, почти незаметная нотка удовольствия. — Просто сделай это. Не заставляй меня ждать. Ноа медленно двинулся я вперёд, чувствуя, как головка члена касается входа, как мышцы Элайджи сжимаются, сопротивляясь, не желая впускать его. Он остановился, давая ему время, чувствуя, как под ним тело Элайджи напрягается, как он задерживает дыхание. — Расслабься, — прошептал Ноа, касаясь губами его шеи, — Дыши. — Сам дыши. Паникёр. Не операцию проводишь, — Элайджа выдохнул — судорожно, сбивчиво, — и Ноа почувствовал, как мышцы постепенно впускают его, как член скользит глубже, входя в тело Элайджи. Чувствовал, как он заполняет Элайджу, изучая его изнутри — горячего, живого, настоящего. — Блять, — выдохнул Элайджа, и голос его перешёл в сип. — По ощущениям ты больше, чем на вид... — Скажи ещё какую-нибудь глупость. Иначе я кончу прямо сейчас, — выдохнул Ноа и начал двигаться — медленно, осторожно, чувствуя, как каждое движение отдаётся в его собственном теле. — Ты такой тёплый... Он толкался внутрь, чувствуя, как его член скользит по внутренним стенкам, как он касается тех мест, которые заставляют Элайджу вздрагивать. Он чувствовал, как Элайджа выгибается навстречу, как его руки сжимают плечи Ноа, впиваясь в кожу. Ощущениями выворачивало наизнанку. — Давно не практиковался, — голос Элайджи перешёл в стон. — Рад, что ты впечатлён. Ноа увеличил темп, чувствуя, как его член скользит внутри, как мышцы Элайджи сжимаются вокруг него невыносимо сладко. Думать не получалось. Он входил в него, чувствуя, как их тела соприкасаются, как их дыхание смешивается, как мир за окном исчезает. Ноа опустил руку, сжимая член Элайджи — твёрдый, влажный, никем не тронутый до этого момента. Начал двигать рукой в такт своим толчкам, чувствуя, как тот реагирует на каждое движение, как его дыхание переходит в стон. Каждое его движение, медленное и глубокое, встречало всё меньше сопротивления, и он входил в него плавно, чувствуя, как горячие стенки обхватывают его член, как они пульсируют, притягивая, впуская всё глубже. Хотелось остаться в нём навсегда. Он чувствовал, как головка скользит внутри, касаясь чувствительных мест, как Элайджа вздрагивает, когда Ноа задевает простату. — Блять, — выдохнул Элайджа, и в его голосе проскользнула попытка вернуть насмешку, но она утонула в дрожи. — Ты... у тебя что, какая-то карта внутри меня? Ты каждый раз попадаешь туда, куда надо. Ноа усмехнулся, не останавливаясь. Его пальцы скользнули по груди Элайджи, по его животу, чувствуя, как под ними дрожит кожа, как мышцы напрягаются и расслабляются в такт его движениям. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, — прошептал он, касаясь губами его плеча. — Видимо, это работает. — Ты слишком пафосный для секса, — ответил Элайджа, но голос его сорвался, когда Ноа сделал особенно глубокое движение, — Блять... ладно, ты прав. Это работает. Ноа улыбнулся и начал двигаться быстрее, чувствуя, как внутри него нарастает такое долгожданное сладкое напряжение. Он видел, как бледная кожа Элайджи покрывается испариной, как его глаза мутнеют пеленой наслаждения. Это ощущалось огнём в загривке. Он ускорился, чувствуя, как Элайджа начинает двигаться навстречу, как его бёдра поднимаются, встречая каждый толчок. Ноа чувствовал, как его член становится всё более влажным, как каждое движение становится более плавным, более естественным. — Эли, — выдохнул Ноа, и голос его дрогнул. — Я не могу... — Не тяни, — Элайджа сжал его плечи, притягивая ближе. — Не вынимай. Давай же... Ноа кончил — теряясь в водовороте ощущений, чувствуя, как заполняет Элайджу, как член пульсирует внутри него, обостряя ощущения в десяток раз. В ушах зашумело. Он неосознанно вошёл глубже. Элайжда несдержанно застонал и они замерли, тяжело дыша. — Пиздец... — начал Элайджа, но замолчал, не в силах продолжить мысль. — Подожди, — Ноа медленно вышел из него, чувствуя, как его член скользит по влажной коже. — Я не закончил. Он опустил руку, обхватив член Элайджи — всё такой же твёрдый и мокрый. Двинул рукой. Элайджа вздрогнул, и Ноа почувствовал, как он напрягается, как вся расслабленность в миг сходит на нет. — Ты... — начал Элайджа, и голос его сорвался, когда Ноа провёл большим пальцем по головке, стирая капельку предэякулята. — Не обязательно. Мне и так... — Я хочу, — перебил Ноа. — Я хочу, чтобы ты кончил. Хватит. Он начал ласкать его — медленно, ритмично, чувствуя, как член Элайджи пульсирует в его пальцах. Он видел, как его бёдра поднимаются навстречу, как он прикусывает губу, пытаясь сдержать стоны. — Это будет быстро — прошептал Ноа, касаясь губами его шеи. — Нахал, — выдохнул Элайджа, и голос его дрогнул. — Ох, чёрт... — Отпусти всё, — Ноа ускорил движения, чувствуя, как головка становится ещё более влажной. — Я с тобой. Элайджа кончил — с тихим, сорванным стоном, и Ноа почувствовал как сперма заливает его пальцы, как тело Элайжи выгибается, и словно всё напряжение, которое он носил в себе, выходит наружу вместе с этим движением и он выдыхает — судорожно, сбивчиво. — Блять, — прошептал Элайджа, и в его голосе была усталость и облегчение. — Это было... слишком дерзко. Я даже не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — Ноа поцеловал его в уголок губ, чувствуя, как его тело окончательно расслабляется под его прикосновениями. — Просто будь здесь со мной. Он поднял руку, глядя на свои пальцы, испачканные спермой. Потом лизнул её — медленно, чувствуя, как горьковатый вкус касается языка. Элайджа смотрел на него, расширенными глазами, и в его взгляде было удивление и восхищение. — Ты... ты, блять, псих, я уже говорил? — прошептал он. — Никто из нас не в порядке, — ответил Ноа, и улыбнулся. Он потянулся к тумбочке, нашёл влажные салфетки, и начал вытирать Элайджу, стараясь делать это ненавязчиво. Элайджа смотрел на него, и в его глазах не было больше страха — только усталость и благодарность. Он перекатился набок и теперь лежал, уткнувшись носом в плечо Ноа, его дыхание постепенно выравнивалось. Пальцы Ноа гладили его по спине — медленно, успокаивающе, водя по позвонкам, по впадинам между рёбер, по влажной от пота коже. Оба молчали, и это ощущалось комфортно. — Ты же понимаешь, — вдруг сказал Элайджа, и голос его дрогнул от сдерживаемого смеха, — что я теперь заложник утверждения «секс снижает тревогу»? Ноа замер на секунду, потом усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не ожидал, что Элайджа заговорит об этом — тем более с такой интонацией, в которой снова проскальзывала привычная насмешка. — Да ну? — переспросил он, проводя пальцами по его затылку. — И что же это значит? — А то, — Элайджа поднял голову, заглядывая ему в лицо, и в глазах его заплясали ехидные чёртики — первые за эту неделю, — что ближайшие несколько дней тебе придётся потрудиться. Не откажешь же ты в помощи нуждающемуся? Я готов паниковать круглосуточно, если это — твоя терапия. Ноа фыркнул, чувствуя, как смех поднимается из груди. Элайджа смотрел на него с этим дурацким, мальчишеским вызовом, и в нём на секунду мелькнул тот самый Элайджа — тот, каким он был раньше, до всего этого кошмара. — Ну не знаю, — притворно задумался Ноа, — это звучит как серьёзное обязательство. Придётся составить график дежурств. — Я уже составил, — Элайджа усмехнулся, и смех его стал громче. — Сеансы утром, днём и вечером. Ночные тоже входят в программу. — Вот это нагрузка, — Ноа рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. — Всё, я увольняюсь толком не начав. — Поздно, — Элайджа сжал его плечи, притягивая ближе, и его смех стал громче, заливистее, — ты уже подписал контракт кровью. Я теперь твой персональный проект. Ноа смеялся, чувствуя, как плечи Элайджи трясутся под его руками. И вдруг что-то изменилось. Смех стал другим — надрывным, сбивчивым, в нём появились нотки, которые Ноа не сразу узнал. А потом он понял — Элайджа плакал. Он всё ещё смеялся, но из его глаз текли слёзы, и он не мог их остановить. — Эли, — Ноа приподнялся, заглядывая ему в лицо. — Эй... — Всё нормально, — Элайджа попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и слёзы потекли ещё сильнее, смешиваясь с хриплым, сдавленным смехом. — Твоя психопатия точно заразна. Я не могу это остановить... Ноа смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается. Элайджа смеялся и плакал одновременно, и в этом смехе было столько боли, столько напряжения, столько всего, что он копил в себе годами и не знал, как выпустить. — Она передаётся половым путём, — прошептал Ноа, обнимая его, прижимая к себе, чувствуя, как тело Элайджи сотрясается от рыданий. — Просто отпусти. Я здесь. Я держу тебя. — Я не могу, — выдохнул Элайджа, и голос его сорвался на всхлип. — Я так устал, Ноа. Я так, блять, устал от самого себя... Прости меня. Элайджа замер на секунду. Потом его руки, всё это время сжимавшие плечи Ноа, обняли его крепче, притягивая ближе, вжимая Ноа в него всем телом. — Спасибо, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Спасибо. — Я с тобой, — ответил Ноа. — Всё нормально. Смех стих. Они так и лежали — сплетённые в объятиях, мокрые сбивчиво дышащие, — и чувствовали, как мир вокруг них становится тише, спокойнее, как тьма за окном и вокруг перестаёт быть пугающей, превращаясь в просто ночь. Через какое-то время Ноа с удивлением обнаружил, что Элайджа спит.