Фамильяр

Надорвались соединительные ткани кожи и показалась кровь. Рдяный поток густо и мажуще скользнул вниз, добрался до воротника нагадзюбана, впитываясь в безупречную белизну хлопкового материала. На запястье его сомкнулись чьи-то пальцы, отняли руку с осколком от горла. Кто-то дышал напротив него. – Попалась, – спесиво изрекает Дзэнин и кривится в надменной ухмылке. Не такой уж он и поехавший. – Ты так думаешь? – невозмутимо поинтересовалась Маки. Позади него есть ещё кто-то. Крепкие руки обхватывают поперёк живота, губы прижимаются к свежей ране, будто пытаясь заткнуть, остановить упрямо рвущуюся наружу кровь. Маки совсем близко, обдаёт дыханием, настойчиво сталкивается с его губами. Наоя отвернуться хочет, в итоге, решает проучить дрянную девку, кусает её за нижнюю до крови, но та не отстраняется, будто боли совсем не чувствует, а забирается поглубже в его рот, переплетая их языки. Зажатый с обеих сторон, он и не пытался сопротивляться, смирившись с происходящим, как с чем-то неизбежным и закономерным. Он часто напоминал им, что они – мусор, теперь они, видимо, решили запятнать его собой, рассчитывая, что ему будет максимально мерзко чувствовать на себе их прикосновения. Как же они заблуждались. Их руки забирались под одежду, Маки разорвала поцелуй, он знал, что она смотрела на него и он также «смотрел» на неё в ответ. Сквозь тёмный туман перед глазами, он смог различить силуэт напротив себя. – Совсем стыд потеряли? – прошипел мужчина. – Потеряли, – за двоих ответила сестра. У Наои верхняя губа по-волчьи вздёрнулась. Дерзит ему ещё, никакой субординации, никакого пиетета к старшим. Да и к себе никакого уважения ей не привил, не смог. Не справился с упрямым характером. Тоджи же обнимал его со спины по-свойски, будто не человека прижимает к груди, а что-то неодушевлённое, но несоизмеримо дорогое. – Таблетки мои верните и убирайтесь вон. – Тебе они ни к чему, – снова говорит Маки. – Мы позаботимся о том, чтобы тебе стало по-настоящему хорошо. Её ровная интонация всё равно звучала, как угроза. Ещё недавно, она готова была вскрыть его брюхо и купаться в его крови, а теперь всё то же самое, но под соусом сомнительной «заботы». – Тебе нужно есть, – говорит девушка. – Не станешь добровольно, придётся заставить. – Без тебя разберусь, – огрызнулся Дзэнин. – Следила бы ты лучше за своей жизнью. Знаешь же, что за свои импульсивные поступки нужно расплачиваться? И ты заплатишь, Маки-чан. Кровью. Своей. И сестры. Что же ты наделала... какая же ты тупая. От этих слов она заострилась, угрожающе вытянулась. Взглянула на брата, в прикрытую шрамированным веком пустую глазницу. Её работа. Она бы могла зайти дальше, достать острым лезвием до мозга, но тот был повреждён уже до неё. Работал неправильно. Регулярного генерировал апатию, вместе с тем и агрессию. Маки отвечала гневом на гнев, не подчинялась. После шести лет, не слышала от него ничего хорошего в свою сторону, она навсегда для него несовершенная, недостаточная. Но он продолжал подговаривать прислугу носить им сладости даже тогда, когда глупая сказка про «доброго духа» давно забылась, осталась пылиться где-то на подкорке. Маки повторно тянется, держит его лицо, большим пальцем гладит шрам под слепым глазом и произносит ему в губы: – Ты такой красивый, братик. – Ты врать не умеешь, – Наоя выпускает в неё яд, его любимый вид экзекуции. Он умеет делать больно словами больше, чем кулаками. В итоге сам же об слова эти ранится. * Он их не видит, но знает, что они где-то поблизости. Не слышит. Хорошо маскируются. Им этот навык ещё пригодится в будущем, когда нужно будет прятаться от того же Годжо, которому поручат казнить их за совершенное преступление. Наоя не пытается говорить с ними. Делает вид, будто их нет. Они ему – завтрак, он игнорирует. Они ему воду подсовывают, он не пьёт. То уже дело принципа. Наоя никогда не думал, что придётся помирать кому-то на зло. Сидит на энгаве, лес впереди густой, плотный, медитирует, а не помогает. Для того надо отпустить все тревоги, а не генерировать себе новые. Теперь ему мерещится регулярная слежка. Взгляды, прикованные к нему, провоцирующие агрессию из-за навязчивого вторжения в личное пространство. Ютятся поблизости, а он знает, но не чувствует. Вечером, он уже совсем без сил, только белка, видимо, та самая, вьётся вокруг него, будто решила, что он удачно мимикрировал под дерево. Карабкается по его спине цепкими лапками, пушистый хвост скользит по шее, забирается на голову. С темени как раз сошла краска, обнажая чёрные, отросшие корни. Ему бы ещё сто лет себя не видеть, зачахнуть в лесу этом грёбаном, а эти пусть живут. Но и им недолго осталось. – Брысь, крыса, – шипит Наоя, небрежно стряхивая с себя грызуна. Белка шуршит в траве, скачает обратно в лес. Дзэнин вытягивается на циновке, перед оставшимся глазом всё ещё непроглядная тьма. Если сегодня он и уснёт, то с концами. Кто-то спикировал перед ним, упал рядом на корточки, подобрал, а он упирался. Не нужна ему помощь. Если только помощь поскорее сдохнуть. Жить в уёбищном теле с лагающим мозгом – та ещё пытка, которую необходимо закончить как можно скорее, да переродиться снова во что-то безукоризненное, желательно ещё и адекватное, без склонности к гиперфиксации на членах семьи. – Надеюсь вы довольны, суки, – протянул он и, как ему показалось, сдох, не пережив синдром отмены, выебавшим его в сердечные клапаны. Прошлое. – У тебя явно талант, – тонко улыбнулся Наоя, когда двухлетняя Маки протянула ему рисунок, изображающий кривые круги, а внутри этих кругов тонкие палочки. – Глазки, – сказала Маки, показывая указательным пальцем на линии внутри круга. – И глазки, – затем ткнула пальцем в лицо Наои. – Это я? – предположил он, чуть наклонив голову. – Очень похоже, да. – Нао, – пискнула девочка и забралась к нему на колени. – Нао, Нао, Нао! – Нет, нет, слезай, девочки должны вести себя скромнее, – строго сказал Дзэнин, но сестра продолжила звать его неполным именем, игнорируя его голос и интонацию. Непослушная растёт, неправильная. Настоящее. Открывает глаз и озирается по сторонам. Видит силуэты возле себя, но не акцентируется, пусть думают, что он всё ещё их не видит. – Поешь. Наоя вскидывает голову, отвечает: – Сама жри. – Тебя с ложки кормить, как младенца? – вмешался Тоджи. – Лучше бы сыном так занимался. – Мой сын ведёт себя взрослее. – Рад за него, – огрызнулся Наоя. – С таким-то отцом... И замолкает. Тоджи ухмыляется, подстрекает в моменте: – Что же ты не договариваешь, братец? Продолжай, я внимательно слушаю. А Дзэнин и слова выдавить не может, вроде и правду горькую сказать хочет, пройтись по слабым местам, нащупать неровности, уязвимости, запустить в трещины ядовитые иглы, дабы те пустили по пизде всю его систему выдержки, но Наоя молчит. Он и про жену его вспомнить может и про ребёнка, на которого забил, которого скинул на левую бабу, но горло распухает, как почки по весне, сказать ничего не может. Ну и хрен бы с ней, с правдой этой. Тоджи не давит, не прессует, не развивает конфликт, ведь у него другая цель. – Поешь, Наоя. – Верни таблетки, – его взгляд в расфокусе сверлил пространство перед собой. Про них, Дзэнинов, говорят, что они упрямые, как бараны, то и делают, что бодаются по поводу и без. Все остаются при своём мнении. Всем жить осталось недолго. Прошлое. Сначала он покорно прятал свои чувства от чужих глаз. В том числе и от глаз Тоджи. О таком не говорят, такое маскируют и этого стыдятся. Но ему не было стыдно. Наоя наблюдал за карпами в пруду, уперев локти в колени. Медитативное, расслабляющее зрелище. Вода дрожит, журчит, идёт рябью и рыбы гибкими телами извиваются в своей стихии. Тоджи оказывается рядом, держит дистанцию. Наоя всем видом показывает ему, что он ему отвратителен, но перед этим, смотрит так, будто являлся центром его вселенной. Дзэнины не тактильные, обособленные, но Тоджи переступает чужие границы, а Наоя не отталкивает, глаза его вытянутые, кошачьи, изящным разрезом тянутся к вискам, взгляд его кажется хитрым, хитрым он и является. Какую игру ведёт этот дрянной мальчишка, Тоджи не знает, но прижимает локти к его бокам, крепко фиксирует, а тот и не думает вырываться, покорно ждёт, что будет дальше. Между ними что-то случается. И теперь он запятнанный, неправильный, как и сам Тоджи. Обречённый любить его бестолковой, беспомощной любовью. Ему бы разрешили всё, ведь он – золотой мальчик, унаследовавший родовую технику. Уникальный. Ему можно больше, чем остальным. Но... Наое нужно ещё больше. Наследник смотрит на брата с презрением, будто сам Тоджи виноват в том, что Наоя любит его и убегает, ненавидя их обоих за собственное порабощённое сердце. Прошлое. Маки подросла и смотрит на брата неправильно. А тот на неё, как волк на другого волка, изгнанного из стаи. Чужая клану – чужая ему. Он говорит: – От Май толку больше, она хотя бы в и д и т. Он высмеет её очки, смотрит высокомерно: – Был у нас в клане такой же бездарь, как ты, он и то научился проклятья ощущать. А ты, выходит, худшая из худших. Маки вся напрягается. Он калечит её словами, жалит, как скорпион, умело и точно в цель. Травит её душу. Старший брат – это что-то роскошное, эффектное, бесподобное. Старший брат – это трофей, который она никогда не получит. Наоя ассоциируется у неё с высоким уровнем жизни, с качеством, с достоинством. Со всем, чего у неё никогда не будет. Маки хочется спустить его с небес на землю, испортить авантажный идеал. Она смотрит на брата и если бы могла бы – обрушилась бы на него, как цунами, размазжила о землю в мясо, чтоб наружу кости полезли. Маки смотрит на брата, думает о нём, потому что он – все её мысли и каждая мысль, как навязчивая идея, закрепляется, усваивается в мозгах, доводится до абсолюта. Когда у него из рукава выпадает танто, Маки не ждёт, что он попросит, бросается поднимать, протягивает и смотрит в его яркие, как янтарь, глаза с абсорбирующими зрачками. – Спасибо, – хмыкает Дзэнин с очевидным пренебрежением. Маки охватывает лёгкая дрожь, стоит их пальцам мимолётно соприкоснуться. Нервно сглатывает. Просит себя, умоляет не любить, потому что ничего нет за всем этим блеском и лоском. Не золото, а латунь. Она об него сердцем своим ударилась до синяка и теперь оно, непослушное, болит. Настоящее. – Я заберу тебя в город, ладно? – Сатору смотрит на него и больше не видит Наою. Перед ним выбеленный, прозрачный, почти бестелесный дух. Крови в нём мало настолько, что цвет схлынул с некогда розовых губ. Сатору замечает карминовый порез на шее и чувствует, что ошибся, зря оставил один на один с самим собой. Он уже так однажды проебался с Сугуру. Позволил тому отдалиться и закончилось это плохо. Горы трупов и, в конечном итоге, смерть самого Гето. – Ты принимаешь свои лекарства? – Это не лекарства, – поправляет Дзэнин. – Это антидепрессанты, они не лечат, они глушат симптомы, это, считай, как обгашиваться обезболом. – Понятно, – вздохнул Сатору. – Звучит по-наркомански. Наое бы возразить хотелось, но он подавил в себе желание поспорить. – Поехали отсюда. Надеялся, что родня не сунется в столицу, после всего, что они натворили. Должна же присутствовать хотя бы капля благоразумия. Им всем безопаснее держаться друг от друга подальше. Прошлое. – Будешь учиться в Токио. Годжо не брезгует такими, как ты. Наоя избавиться от неё хочет. Слишком часто сестра стала задерживать на нём взгляд. Им отдалиться надо. Держаться на расстоянии, чтобы она переключилась. Но Маки смотрит так, будто цель заприметила. Некомфортно от её взгляда. Чересчур колюще-режущий. – Как скажешь, Наоя, тебе же лучше знать, что для меня лучше. Вес от её слов слишком неподъёмный. Он берёт на себя ответственность и делегирует её Сатору, в надежде, что вдали от клана ей станет лучше. Не стало.