Фамильяр

Рядом с ними, он чувствует себя вещью, которая переходит из рук в руки. Если Маки требует стопроцентную отдачу, то с Тоджи не надо особо заморачиваться. Тот хватает сам, берёт, как хочет. Рядом с Тоджи, Наоя бесхребетный, противопоставить ничего не может и противостоять тоже. Да и не думал никогда, что Тоджи можно просто взять и не хотеть. Мужчина его вдавливает в панели на стенах. Всем видом показывает, что он тут главный. Наоя не упирается, Тоджи можно быть главным. Но за хребет свой обидно, когда дело касается Фушигуро, будто ему его мать в утробе не отрастила, словно знала, что подле Тоджи хребет – необязательный рудимент и Наоя в нём не нуждается. Рядом с ним провоцируются панические атаки. Дзэнин говорит: – У вас обоих руки по плечи в крови... вы и меня чуть не угробили. Я даже не знаю, кто из всех нас больший псих. Вы – убийцы или всё-таки я. – Всё-таки ты, – низко смеётся Тоджи. – Уж прости, но ты поплатился за свой длинный язык. Пальцы мужчины зарываются в осветлённые волосы на затылке, оттягивают голову, губы целуют над кадыком. У Дзэнина ноги подкашиваются, тот ловит его, потому что опорой ему является. Он подгребает его, подхватывает, тянет на себя его бёдра, вместе с этим входит в растянутое отверстие и ловит губами его сорвавшийся вдох, что замер в груди и обратился камнем в лёгких. – Дыши, Наоя. Ладонь мужчины упирается в стену рядом с его головой, второй удерживает его так, словно тот ничего не весит. У Дзэнина мышцы живота напрягаются и сам он, словно один сплошной нерв, который разрывается без возможности восстановиться. Когда он максимально расслабляется, Тоджи перестаёт сдерживаться, берёт его грубо, требовательно, поверх меток Маки ставит собственные и те цветут на нём некрасивыми гематомами. Тоджи касается его шрамов, выпуклых, широких, как жгут и Наою накрывает паника. Снова мутнеет в глазу и он не видит перед собой ничего, только мрак. Он весь – перечёркнутый уродством, несовершенством, да как у Тоджи вообще на него встал? – Не надо так делать, – огрызается. Фушигуро усмехается, замерев напротив его лица. Не понимает он, что искусственная, вылизанная красота годится лишь для музейной выставки с подписью «руками не трогать», а Тоджи хочет трогать. И руками. И губами. И языком. И членом. И засаживать в его тугую дырку до самых яиц, слушая сдавленные стоны со слезами, чтобы братец захлёбывался горьким удовольствием. – Говорят: подлецу всё к лицу, это про тебя, Наоя. Дзэнин фыркает. Паничка плавно сходит на «нет», перетекая в невозможную лёгкость во всём теле. Его отпускает до такой степени, что он отключается, потому что разъёбанные в труху мозги вспоминают про то, что спать можно и без таблеток. * Зрение то возвращается, то пропадает. Подмигивает, как слаборатающая лампочка. Годжо всё понимает. Всё, кроме этого: – Ты сейчас прикалываешься? – Я похож на клоуна? – Иногда, – вздохнул Сатору и провёл рукой по затылку, взбивая волосы. – Они тебя чуть не убили, помнишь, да? – Помню, поэтому пошли они нахуй. В поместье Годжо небезопасно. Нигде небезопасно. Он везде чувствует себя под наблюдением, успокоиться никак не может, до сих пор чувствует на своём теле их прикосновения, а собственные пальцы помнят тепло их тел. Он понимает, что необходимо абстрагироваться, изолировать себя от них, потому что это всё ещё ненормально. Всё ещё перебор. – Что планируешь делать? – прочистив горло, поинтересовался Сатору. Будто бы Наоя действительно знал, как ему поступать со своей жизнью. Если думать об этом, то снова возвращалась тахикардия, тошнота. Симптомы, напоминающие инфаркт, а, на деле, просто тревога пинает в сердечную мышцу. – Не знаю я, – мрачно изрёк Дзэнин. – Толку-то от моих планов, если они возьмут в них и без спроса впишутся. – Н-да, дела, – протянул Годжо. * Наоя с Маки грызётся, кусается, опускается на её уровень, роняя своё достоинство. Маки распластывает его на татами, насаживается сверху, наклоняется к нему, а тот голову отворачивает, её нос касается его уха, украшенного серёжками. Она двигает бёдрами, сжимается вокруг него, а его пальцы неизменно пытаются доставить ей удовольствие. Это всегда было делом принципа, чтобы баба кайфы ловила, это накидывало ему плюсиков к себестоимости, а стоил он несоизмеримо дорого. Они меняются местами: его ладони разводят её острые колени. Маки чувствует давление между ног, когда он снова проникает в её тело, борясь с тугим сопротивлением мышц, пальцы водят вверх-вниз, обводят клитор, он двигается в ней. Глубоко. Жарко. Целует, тонкую шею, поднимается выше, находит её губы, она подаётся вперёд, вмазывается в него, обнимает ногами, руками, сознанием расщепляется на атомы, чувствуя, что, наконец, его заслужила. * Тоджи инструкцию к его таблеткам читает, говорит: – Там в побочках импотенция указана. Наоя надсадно смеётся: – Отсутствие влечения не приравнивается к импотенции, я живу на них десять лет и нормально, хуй стоит, ещё никто не жаловался. Тоджи хмыкает, подтягивает его к себе, утыкается лицом в светлые волосы, отдающие соломенной желтизной. Наою в этих руках размазывает, снова бросает в состояние нестояния, когда ты вынужден на автомате напоминать сам себе, что нельзя, нельзя, нельзя. И вот это вот обречённое «нельзя» вбивалось гвоздями в его череп годами. – Ну, всё, хватит, эй, – Дзэнин отталкивает первым, подслеповато щурится, снова чувствует, как меркнет свет перед глазом. – Я таблетки эти жру, только потому что мне всё это время, оказывается, просто жалко тебя было, но жалость, как ты знаешь, "жалит". Я никогда не любил тебя, я просто перепутал одно с другим. – Ничему тебя жизнь не учит, Наоя, – ухмыляется мужчина. – Ты всё ещё слишком много болтаешь. – Сыну своему скажи, что наследство делить будем, он в завещание вписан, – сухо молвит Наоя. – Пусть ему хоть что-то от клана достанется, не прозябать же мальчишке в нищете. Выпутавшись из его рук, Дзэнин уходит, обещая себе, что никогда больше к ним не вернётся. * Маги встречаются корпоративненько в баре. Утахиме тушуется возле Сёко, пока та курит возле Годжо, обсуждает, что там у Дзэнинов этих случилось, ясное дело, резня, сама видела, собственными глазами вывернутые, тела с обломками костей, торчащими наружу. Фрагменты конечностей, перепутанных внутренностей... хоть пазлы собирай. Утахиме в подробности не выдаётся, но каждый раз вздрагивает, стоит услышать что-то по сути своей ужасное. Нанами пьёт молча. Сатору подсаживается к нему, оба поминают своих потерянных товарищей, выдерживают минуту молчания, затем Годжо поднимает неуместные околозабавные темы, отчего Кенто глаза закатывает и обещает больше не приходить. Наоя пересекается с Мэй Мэй. Он разглядывает её, она – его. Оба выглядят так, будто ещё немного и снимут номер в отеле. – А ты уже не такой смазливый, жалко, конечно, – тянет женщина. – Подыстрепался. – Зато ты выглядишь неплохо... для сорока. Мэй Мэй не перестаёт улыбаться. Годжо поспевает прежде, чем те договорятся уйти, потому что Сатору не отпустит Наою с этой женщиной. – Я украду его у тебя? – Сатору опускает ладони на плечи Дзэнина и тащит вслед за собой. Женщина пожимает плечами, заказывает ещё выпить. На улице их ждёт Юки Цукумо. – О, живой Дзэнин, я думала вы вымерли, как динозавры, рада видеть в, э-э относительно добром здравии. – Угу, – кивнул Наоя. – Что-то хотела? – Да, я к тебе по делу: двое из твоей семьи с девиациями, которые бы мне очень хотелось изучить, а их казнить собираются. Это будет большая потеря для меня, если умрут оба сразу, не хотел бы ты уступить мне одно для изучения? Наоя смотрит на неё, как дуру: – Они тебе свинки подопытные, что ли? Не разрешаю. – Жалко, – вздохнула она. – Такой материал пропадаёт за зря. Годжо выразительно взглянул на Юки и прочистил горло: – Вообще-то они умереть должны весьма условно, Дзэнин не имеет к ним претензий и выступает против казни. Цукумо присвистнула: – Вот это я удачно вернулась, конечно. Интересно... – Мы – Дзэнины, решаем свои вопросы радикальными методами, по сути, то, что два человека оказалось сильнее всего клана говорит о нас, как о... В итоге запнулся, не решаясь приписывать себя к стороне проебавших. – Разве не трое? – удивилась Юки. – Май не учитывай, она далеко не выдающийся маг. Цукумо подожгла сигарету, Сатору прикурил от неё и оба отвлеклись друг на друга, обсуждая, как же обойти приказ старейшин и сохранить жизни уникальных не магов. – Слушай, ну, я готова вписаться, но не просто так, – сказала Юки. – Пусть они со мной свяжутся, я не обижу, серьёзно. Мне просто интересно изучить данный феномен. Наоя враждебно взглянул на женщину. – Держись от них подальше. Юки улыбнулась и стряхнула пепел указательным пальцем. Они возвращаются в бар и Наоя уже не смотрит на Мэй Мэй, он выпивается взглядом в Годжо и тот кажется ему слишком красивым для человека, с которым просто дружит. У Сатору глаза светятся, будто гало в обрамлении остроконечных, белых, ресниц встрёпанные волосы его отливают лиловым и кожа такая, словно атлас. В нём холодная, благородная, но отчуждённая от земного мира красота. – Блять, меня развезло, – признаётся Дзэнин, прислоняя ладонь к виску, которая плавно стекает по лицу. – Да? – реагирует Сатору. – По шкале от одного до десяти – насколько сильно? Я просто посидеть ещё хочу, потерпишь? Мужчина вздохнул. Главное не натворить глупостей и не сделать очередному человеку, к которому он неравнодушен, больно. Сатору вливается в любую компанию, он умеет смеяться громче всех и шутить по-чёрному. Он раны свои давно залатал, подверг фантомной пластический хирургии, чтобы удалить их с видимых мест. Его травмы – это пережитый им опыт, благодаря которому он сделал необходимые выводы. Сугуру, правда, назад не вернёшь, заново жизнь не проживёшь и, уже зная, как надо правильно, прошлое не переиграть, как бы того не хотелось. Остаётся только смотреть вперёд. В настоящее, в будущее с тёплой ностальгией по дням давно минувшим и благодарить судьбу за то, что когда-то ему повстречался Гето Сугуру. Сатору замечает долгий взгляд Дзэнина. Обоих тяготят хуёвые мысли. Наоя пытается отказать себе в том, чтобы влиться в то, что ему предложили те двое, потому что наученный жить без них, по-другому не знает, как себя убедить, что теперь можно... Сатору же думает, что их компании чертовски не хватает Хайбары и Гето. – Я тебе нравлюсь? – небрежно интересуется Годжо у Наои и опрокидывает в себя алкоголь. Оба под градусом и Сатору теперь тоже кажется, что где дружба, там и ебля. С обязательствами или без – уже неважно, главное, что не посторонний. – Притормози, – усмехнулся Дзэнин, но всё-таки плавно подался вперёд. Они едут к Годжо, потому что у него безопаснее, к нему не сунется его семейка, которая подпортила ему личико и теперь он не может козырять своей абсолютной, выверенной безупречностью, что была более приземлённой, нежели, чем у Сатору. Они ложатся на футон, переплетаются, путаются руками-ногами-губами, серебрянные с лиловым волосы лезут в рот, липнут к коже. Наоя говорит: – Нам оно надо? Давай просто выспимся уже наконец по-человечески. Сатору и такая идея по духу, лишь бы не оставаться одному.