Фамильяр

Прошлое. Наоя был склонен к молодецкой браваде. Но вся смелость сходила на «нет», стоило Тоджи оказаться поблизости. Слишком несмело, неумело чувствовал себя в собственном теле, неуютно, дискомфортно. Он сжимался, стоило мужчине наклониться к нему так близко, что Наоя слышал, чувствовал его дыхание, лицо отворачивал, а тот ширил посечённый шрамом рот в улыбке, утыкаясь губами в его щеку. Тоджи интуитивно чувствует, что ему можно, но наследник всё равно упирается, не сдаётся. – Не забывайся, – говорит Наоя. – Где ты, а где я. – Твоё место подо мной, наследник, этого знания мне достаточно. Настоящее. Ему нормально. Мозги, впервые за долгое время, функционируют, как надо. Он находит на территории клана Фушигуро и с разбегу врезается в его грудь, говорит: – Не жалею, что не выбрал тебя. Никогда бы не выбрал. Не смог бы, что тогда, что сейчас. Просто, не надо вот этого вот всего. – А твоего мнения никто не спрашивал. Наоя усмехнулся, сначала вынужденно подчинялся клану, теперь этим двоим, будто все спокойно пользуются тем, что у него недостаточно воли послать всех нахуй и себя тоже. Того себя, который искренне хотел быть лучшим во всём. Быть элитой – это то, чего ждали от него и чего он ждал сам от себя. Если ты не элита, то ты, либо, плебей, как все, на которого распространяются правила и ограничения, либо забитый неудачник, которого презирают, который ощущается, как позор семьи, недостойный представитель и наследник. Если бы он собрал достаточно уважения, больше выдающихся достижений, возможно... возможно ему бы разрешили, допустили бы иметь одну единственную, маленькую слабость. В итоге, слабость в нём развилась сама собой, не спросив ни у кого разрешения. Прогрессировала, мутировала в непрекращающееся ощущение тревоги, отравляющей каждую клетку в теле. – Ты всё ещё жив, только потому что моё мнение имеет ценность, – спесиво заметил Наоя. – Не стоит преуменьшать мою значимость, я и сам с этим прекрасно справляюсь. Тоджи прислоняет свои губы к этому блядскому, болтливому рту, чтоб заткнулся, наконец. Наоя окончательно об него расхерачился, изломалася, костями наружу вылез, жадно отвечая, глотая его воздух, пока в собственных лёгких не завибрировало от боли. Пальцы цеплялись за плечи, скользили по рукам, черпая его, впитывая, потому что знает, что в любой момент потерять может. Никто не простит истребление целого клана. Вся надежда на Годжо, всегда на Годжо. На оплот адекватности, стабильности и бережности. – Не привязывай меня к себе. Снова, – отталкивает. – Ты сделаешь хуёво мне, я – тебе. – А ты не делай, – плавный наклон головы. Наоя снова вперёд и Тоджи одновременно, синхронно, вливаются друг в друга, руки ползут, по одежде, но чувствуется абсолютно всё, будто одежда – часть кожи. Наоя знает, когда отступить, Тоджи знает, когда напирать. Оба умеют владеть друг другом правильно. У Дзэнина – шаг назад. У Фушигуро – два вперёд. Наоя запустил пальцы в рукава, покачал головой, взглянул единственным глазом исподлобья: – Большего я тебе не предлагал, на этом, пожалуй, всё. – С чего ты взял, что ты решаешь, когда «всё»? – усмехнулся Тоджи, обжигая взглядом, голосом, своим насмешливым видом. – Ты всю жизнь отдавал своё мнение на аутсорс, считай, у тебя просто сменились подрядчики. – Ещё чего, подчиняться какому-то отбросу, – задиристо сказал Дзэнин. – Но ты уже подчинился. Наоя боится с этим согласиться, иначе он перестанет понимать, где он, а где вялая, покорная кукла, купающаяся в чужом одобрении. И... был ли «он» вообще? У него выработанный яд, сочащийся из самого горла, впрыскивающийся в кровеносные системы всех, без разбора, кто дорог, а кто нет. Все одинаково страдают от него, также, как он страдает от себя сам. Прошлое. Янтарные глаза встречаются с синими, как глубоководная бездна и его пробирает не страх... нет. Волнение. Предвкушение. Откровение. Будто всё, что ему когда-то говорили про силу, технику, проклятую энергию в миг стало неважным, померкло на фоне Тоджи. Убеждения в одночасье стали ничем, сменились на абсолютное раболепие перед этим человеком, на безусловное обожание. И он стал замечать тех, кем пренебрегали в клане, не брезговал прислугой, когда на него не смотрели, не ждали от него возвышенности, элитарности и ему отвечали взаимностью. Не палили его желания подольстить Тоджи, закрывали глаза на его очевидные попытки ухаживать за мужчиной. Но вышестоящие в клане общество вперивало в него свои острые, как мечи, взгляды, выжидая, когда же он оступится, накосячит. Однако, всем на зло, в Наое воспитались смертоносные островные ботропсы, он чужие слабости видит, как собственные и безжалостно целится в самую сердцевину, неважно, свой или чужой. Когда дело касается репутации – обороняться надо от каждого. Наоя знает, что Тоджи уходит до наступления рассвета. Ему нашептали преданные ему слуги, он поблагодарил и метнулся, если не остановить, то увидеть его в последний раз. Бежит по скользкой от росы, немного запыхавшись, потому что в груди колотится неуёмное, любящее сердце, которое отпускать не хочет, а придётся. – Крадёшься, как вор, пока никто не видит, – лезет наружу надменная натура. Наоя смотрит с кошачьим прищуром в янтарных глазах, выглядит отталкивающим, на деле таковым не являясь. – Ну, как это никто? Ты видишь, – зеркалит его спесивость Тоджи. Наследник весь сжимается под его взглядом. Глаза у Тоджи страшные, как у акулы, пустые, будто две бездушные, кукольные стекляшки. От его взгляда не по себе. Всегда было. Наоя так и не научился противостоять его энергетике. – Иди, так и быть, свободен. Сказать «я отпустил», даётся намного легче, чем отпустить на самом деле, потому что след этого человека будет жить в нём до последнего вздоха. В памяти, в сосудах, в губах, к которым прислонялись его губы, в тех местах, где он к нему прикасался. Он больше, чем в голове. Он – везде. – Конечно, наследник, ведь только твоего разрешения я и ждал. Наоя снова срывается, врезается в спину, скрещивает руки на его груди и говорит: – Уходи. Уходи, как можно дальше и как можно быстрее, я тебя не держу. Но руки его цепляются за чужое тело, мешают. Но если бы Тоджи хотел, то давно бы сбросил его с себя. Наоя ненавидит себя за то, что набрался смелости быть мразью, но так и не смог оказаться смелым настолько, чтобы отстоять своё право любить Тоджи. – Уходи. Отпускает против воли и смотрит прямо, говоря: – Ты всегда был помехой, наконец, перестанешь мозолить всем глаза. Настоящее. Пол, устланный матами. И он на этих самых матах так органично смотрится. Над ним нависают, целуют губы, шею, ключицы. Пальцы его цепляются за чужие чёрные волосы. Обнажается перед ним снова и в глазу темнеет. Снова. Будто он не в силах выдержать собственного отражения, бликующего в зрачках напротив. – Я же говорил: Твоё место подо мной. – Будто бы я с этим когда-то спорил, – кривая ухмылка исполосовала лицо Дзэнина. Тоджи не отвечает этой язве, жалеет только, что пострадали его хитрые глаза, а не сочащийся ядом язык. Уж без него бы они как-нибудь прожили. Тело Наои всегда откликается, стоит Фушигуро прикоснуться к нему, наливается жаром, откровенным желанием. Наоя отзывчивый даже там, где Тоджи может быть грубым, чересчур настойчивым. Он берёт его собственнически, сцеловывает срывающийся стон, двигается внутри того, кто принадлежал ему больше, чем просто телом. Он владел его разумом, мыслями, чувствами. Он и был его чувствами. Это он научил Наою быть слабым. Стал его уязвимостью, разрушающую его изнутри годами. Наоя помнит его, как разлагающую его душу боль и снова накрывает паника. Болезненная. Та, что душит его слезами, рождающимися в глотке. В уголке глаза назревает влага, скатывается я к виску по линии изящного разреза. В нём накоплено всё, что он говорил когда-то и всё, чего когда-то ему не сказал и никогда не скажет, потому что за него говорит физиология. То, как он отзывается, извивается, трётся кожей о кожу, цепляясь ладонями, пальцами, зубами, откидывая в наслаждении голову подставляясь под ответные укусы, что расцветут на нём метками. Даже сквозь волны тревоги, напоминания себе, что нельзя, Наоя борется сам с собой, говорит: – Не жалею, что не любил тебя. И не стану. Отрадно знать, что и ты не любишь. Если бы любил, я бы давно был на кладбище. Затыкает ртом его рот, не целует – грызёт и чувствует, что тот отвечает тем же. Сдаваться не любит и поражений не терпит. Если проиграет – возьмёт реванш. И будет терпеть поражение снова и снова. Некоторым проиграть даже рад. Он чувствует, как Фушигуро замирает в нём, ему лестно знать, что является причиной его возбуждения, желания, удовольствия. Наоя утыкается лбом в его плечо и изливается себе на живот, задевая и Тоджи. Он сползает, стекает с его рук на маты, перекатывается на бок, отворачиваясь. Ждёт, когда мужчина уйдёт, оставит его одного. Но, как ему дали понять, одному теперь быть нельзя. Паника становится хроническим, естественным состоянием, сердце схватывает, будто его грубо стиснула чья-то холодная ладонь. Он вдохнул и выдохнул. Затем резко поднялся, пряча в руках бледное лицо. Глазу снова темно. Неизлечимая боль копошится в мозгах, как пчёлы в медовых сотах. Тоджи видит этот загнанный, осоловелый взгляд, говорит: – Идём. Он накидывает на него нагадзюбан, сам идёт набирать воду. Наоя тащится следом, снова наощупь, лишь бы не пересечься с самим собой в отражении. Поломанная недооболочка для изысканной, эффектной, отработанной безупречности. Тоджи наблюдает, как его ведёт в строну, перехватывает его ладонь, ведёт вслед за собой, снова помогает раздеваться, забраться в ванную. Вода обступает его, обволакивает до самых плеч. Вода не кажется ему безопасной, потому что она, как зеркало, отражает всё, что с ним произошло. Мужчина наклоняется к нему, упирается лбом в висок, шепчет: – «Это» всегда принадлежало мне. И Наоя вздрагивает, понимая, что он и есть «это». И не поспоришь, опять. Это правда. Истина, которую он прятал глубоко в себе. Ядро его личности, вокруг которого образовались рвы с ядовитыми змеями. Он понимает, что всегда был чьим-то: гордостью отца, наследником клана, разумом принадлежал Тоджи и... никогда не было его самого. Вечно чей-то, как вещь, как предмет, как материальное, но неодушевлённое. Эта мысль озаряет его, как факт, который он долго не решался признать. И эта мысль не делает ему больно, она делает ему «никак». Когда руки Тоджи обхватывают его за талию, помогая выбраться, он думает, что лучше бы тот его притопил. Но это был бы слишком гуманный жест с его стороны. По мнению его семьи, он не заслужил быстрой, лёгкой смерти. Они будут оттягивать неизбежное до последнего. Прошлое. После встречи кланов, его догоняет Годжо, ловит за локоть, останавливает: – Как ты и просил, я сохранил жизнь Фушигуро, но мы теперь дружим, помнишь, да? – Помню, – невозмутимо ответил Дзэнин, почувствовав в молодом господине Годжо корысть, да злой умысел. Но... – Отлично! Пойдём, прогуляемся? Наое хотелось бы ответить, что у него много дел. Но... – Да, идём. Сначала он осторожничал с Сатору. Тот невзирая на внешний вид небожителя доверия не внушал. Сатору говорит: – Слушай, а это нормально, когда друзья отдаляются, а не сближаются, пережив какую-то проблемную поеботину? – Мне почём знать? – фыркнул Дзэнин, затем понял, что огрызнулся на, в принципе, безобидный вопрос: – Я думаю, что если люди обременены эмоциями, а не чувством долга, то они сами являются проблемой и, как ты выразился, поеботиной. Сатору подогнул свою повязку и отсканировал его взглядом голографических глаз. Затем усмехнулся и, наклонив голову, безобидно поинтересовался: – Ты просил не убивать Фушигуро из чувства долга? Или это «личное»? Из-за эмоций? – А сам как думаешь? – прозвучало тоскливо. – Думаю, что это очень мило с твоей стороны, Наоя, – сказал Сатору и беззлобно рассмеялся. – Не думал, что Дзэнины знают, что такое милосердие. – Не в милосердии дело, – буркнул Наоя. – Это чистый, дистиллированный эгоизм, подкреплённый моей исключительной привязанностью к этому человеку, а не альтруизм или милосердие. Сатору задумчиво хмыкнул: – За откровение спасибо, но я, честно говоря, догадался. – Так это же очевидно, – снова фыркнул Наоя. – Но не распространяйся об этом, ясно тебе? – Конечно, – протянул Сатору и быстро добавил: – Мы же друзья. От этого «мы же друзья» становилось непривычно, но он был благодарен и на этой благодарности проросла связь, прочная, как стальной трос.