Черничный латте с шоколадной крошкой

      Хёнджин нервно перебирает шнурок на своей кофте, сидя на неудобном стуле с жёсткой пластиковой сидушкой, и беспокойно трясёт коленкой в безмолвном ожидании. Шесть утра. Пустые больничные коридоры. Феликс оставлен за стерильно-белой дверью. Что происходит в кабинете, Хван не знает, но в какой-то момент начинает ощущать чужое беспокойство и страх. Очевидно, Феликса привели в чувство. Хёнджин хочет быть рядом в этот момент, чтобы всё объяснить, потому что проснуться в незнакомом месте в окружении незнакомых людей — такое себе приключение. А Хёнджина Феликс знает, его присутствие бы хоть немного успокоило соулмейта.       Или нет. Ведь Ликс ненавидит Хёнджина за то, что он сделал, и за то, чего не сделал.       Что теперь со всем этим делать, Хван не знает. Он без понятия, почему не помнит того, о чём говорит Феликс, он сам растерян и напуган состоянием своего соулмейта. И как всё исправить — огромный жирный вопрос, затмевающий всё остальное.       Хёнджин звонит Хану, надеясь, что не разбудит его в такую рань. С коллегой Хёнджину несказанно повезло, тот без лишних вопросов обещает прикрыть Хвана на пару дней и разрулить все срочные вопросы, так что хотя бы о работе можно сейчас забыть. И о работе Феликса тоже. Хёнджин следом звонит в его ветеринарную клинику и бегло объясняет какому-то старику, что Ликс в больнице и в ближайшее время выйти на работу не сможет.       Состояние Феликса ощущается как нестабильная вата, и Хёнджина это морально подбивает. Соулмейт слаб, дезориентирован, ему хочется сжаться в комочек и сбежать, и Хван его стопроцентно понимает. И всё ещё хочет ворваться в кабинет, чтобы быть рядом, но вышедшая к нему медсестра его опережает:       — Мистер Хван, вы не могли бы зайти?       В кабинете стоит какая-то гнетущая атмосфера. Феликс молча сидит на кушетке и второпях надевает свою толстовку, опустив голову к полу. Рядом с ним стоит большой аппарат с монитором, на котором зафиксирована чёрно-белая рябь. Врач что-то строчит в своём компьютере и, не отвлекаясь, кивает Хёнджину на стул рядом. Хван бесшумно опускается на стул в гнетущем ожидании.       — Мистер Хван, мистер Ли утверждает, что вы можете поручиться за его безопасную транспортировку до места жительства, а также вы проследите за его состоянием в ближайшие сутки. Это так?       Голос врача механический, безэмоциональный, он трудноуловимый для ушей и рассыпается в воздухе. У Хёнджина начинает кружиться от страха голова.       — Да, верно. Скажите, что с Феликсом, — просит Хёнджин, заламывая пальцы от нервного напряжения.       — Жизненные показатели в норме. Результаты анализов хорошие, эхокардиография не показала никаких отклонений.       — Но как же боли? — не понимает Хван и оглядывается на Феликса. Тот не смотрит в ответ, но недовольно морщит нос, будто зря Хёнджин об этом спросил.       — Такое бывает из-за продолжительных стрессов и нарушения ритма сна. Недостаток сна в первую очередь создаёт дополнительную нагрузку на сердце и влияет на работу мозга. Вашему другу нужно сменить режим работы, также я посоветовал бы не исключать психосоматику и обратиться к специалисту в этой области. Отслеживайте состояние, время сна, питание…       — Мы поняли, доктор, спасибо, — бормочет Феликс, вдруг оказавшись рядом с Хёнджином. — Мы можем идти?       — Одну минутку. Мистер Хван, подпишите, пожалуйста, вот это.       Хёнджин читает бумажку, которой, как он понимает, больница открещивается от ответственности в случае чего, так как пациент отказывается от госпитализации, и смело вносит свои данные и адрес. Теперь он несёт ответственность за Феликса в ближайшие сутки. И хотя эта бумажка не имеет особого юридического веса, Хван всё равно чувствует груз ответственности, когда ставит на ней свою размашистую подпись.       Врач отдаёт им целую папку с какими-то бумагами, а затем Феликс почти бегом покидает кабинет, не желая здесь находиться более ни секунды. В коридоре Хёнджин в попытке остановить его хватает за маленькую прохладную ладонь, но Феликс будто на автомате сжимает его руку и продолжает идти без остановки. Они впервые идут держась за руку, вот только Ликс этого, кажется, вовсе не замечает, либо ему настолько нужно ощущать чьё-то присутствие, чью-то поддержку, что он не акцентирует на этом внимание. Хёнджин стискивает его ладонь и нагоняет Феликса, когда они выходят из здания больницы.       — Как ты себя чувствуешь? — участливо спрашивает Хван.       — Отвези меня обратно, пожалуйста, — просит Феликс, игнорируя его вопрос.       — Так. — Хван перехватывает его руку и тянет на себя, заставляя его остановиться. Ликс недовольно закатывает глаза. — Ты поедешь домой и будешь отсыпаться. Никакой работы. Я только что подписал документ, я несу за тебя ответственность в ближайшие сутки.       — Мне не нужна нянька, — возразил Феликс. — Спасибо, что помог мне отсюда выбраться. Дальше я сам.       — Ты поедешь со мной, — процедил Хёнджин, сильно сжав его руку. — Это не обсуждается. — Хвана бесит такое наплевательское отношение к собственному здоровью, его начинает злить, что Феликс ни во что не ставит его слова об ответственности. Да, Ли не пять лет, он взрослый человек, который может сам решить, что ему нужнее, но это не значит, что слова Хёнджина можно игнорировать. Нихуя. — Ты верно заметил, я не нянька. Я с тобой сюсюкаться не собираюсь. Ты сядешь в машину и поедешь со мной. И будешь делать то, что я скажу.       У Хвана нет никаких рычагов давления, по крайней мере он их не видит. Он не знает, чем может оперировать в споре. По факту ничем. Феликс может развернуться и уйти прямо сейчас, потому что он нихера ему не должен. Но Хёнджин давит на своего соулмейта тяжёлым взглядом и строгим голосом, не терпящим возражений, ощущая в ответ треснувшую по швам уверенность. В глазах Феликса читается вызов, словно он готов спорить до последнего, отстаивать свои границы до победного, вот только теперь Хёнджин внимателен к его настоящим чувствам. А Ликсу на самом деле страшно. То ли страшно остаться одному, то ли его просто пугает такой тон Хёнджина — не разберёшь. Но этого вполне достаточно Хвану, чтобы отпустить его руку, развернуться и зашагать к машине, слыша за спиной смиренные шаги.       Феликс больше не спорит. Он молча садится на заднее сиденье, хлопает дверью чуть громче нужного, показательно разваливается и закидывает голову назад, будто говоря, что собирается поспать и ему абсолютно похер, куда его повезёт Хёнджин и что с ним будет делать. Будто упрямый подросток, честное слово.       Подросток… Что-то в этой мысли не даёт Хёнджину покоя. Может, Феликс так себя ведёт из-за того, что вырос в детском доме? У него ведь не было родителей, он сам об этом говорил. А отсутствие семьи влияет на поведение людей во взрослой жизни. А может, Хван просто очень сильно обидел и разозлил его, и это послужило причиной такого отношения, таких эмоций и поведения Феликса рядом с ним.       У них всё с самого начала через жопу, и теперь Хёнджин не имеет ни малейшего понятия, как всё исправить.

***

      Хёнджин открывает дверь своей квартиры, и Феликс, сцепив руки в кармане толстовки на животе, опасливо заходит внутрь. Его немного трясёт. Он не доверяет Хёнджину, не знает, чего от него можно ожидать. Сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда из темноты к ним мчится нечто быстрое, шумное, а затем с силой толкает Феликса куда-то в коленку, но тут же всё становится ясно, когда Хван щёлкает выключателем и прихожую озаряет мягкий свет.       — Хэнуни! — радостно выдыхает Феликс и берёт на руки до визга довольного щенка. Хэнуни мечется между желанием бегать и носиться, вылизать Хёнджина и Феликса, описаться от радости и подставить своё пузико под почесушки, но его прерывает Хван, забирая щенка и защёлкивая на его новеньком красном ошейнике поводок.       — Мы погуляем, я не успел утром сводить Хэнуни на улицу. Располагайся. Мы ненадолго.       Через мгновение Феликс остаётся совершенно один в незнакомой квартире в абсолютной тишине. Теперь его трясёт ещё больше. Он знает, что будет дальше, и ему катастрофически страшно. Других вариантов в голове просто нет, иначе бы Хёнджин не привёз его к себе домой.       Бежать не выход, Хван его всё равно найдёт. И не отвяжется, пока не получит своё. А Феликс уже просто не знает, что ему делать. Каждый раз, каждый чёртов раз, когда он смотрит на Хёнджина, ему хочется вырвать из груди сердце, раздавить и выбросить в окно. К этому человеку тянет со страшной силой, и чем дальше, тем хуже. Но Ликс не дурак, он понимает, что вместе им не быть. Не в этой жизни. А чёртов Хван Хёнджин так и не отстанет, пока не получит своё.       Ликс не видит выхода, не видит решения этого уравнения. Он до безумия хочет быть рядом с Хёнджином, и если раньше, все эти четыре года, что они не виделись, он думал, что сможет справиться с этим дерьмом, то теперь, вновь встретив своего соулмейта, понял, что всё время, проведённое в разлуке, он будто не дышал.       В голове уже давно созрел план, только смелости не хватало его осуществить.       А теперь в квартире Хёнджина всё кажется ясным как божий день. Решений нет, потому что они не предусмотрены условиями уравнения. Не для Феликса. Икс стремится в бесконечность, игрек вычёркивается за своей ненужностью, потому что он — ноль.       В конце концов, это будет грандиозный финал. Он ведь уже давно мертвец, ещё с одиннадцати лет, так пусть всё полетит к чертям вслед за разбитым сердцем. Он оторвётся как следует напоследок. А потом всё закончится. Не будет ни боли, ни страданий. Хёнджин вряд ли хоть что-то почувствует, уж точно не эта его версия перерождения. А Феликс так больше не вывезет.       Сердце стучит ещё быстрее, и это так забавно. Оно ещё живо, наивно качает по венам кровь, а вот душа уже безжизненно пуста. Феликс пятками стягивает кеды, спешно стаскивает с себя толстовку и оставляет её в прихожей вместе с документами из больницы, а затем мчится в ближайшее помещение, надеясь, что это кухня. Ему очень нужен допинг, иначе смелости не хватит на задуманное.       В шкафчиках шикарно обставленной кухни находится целый арсенал, и Феликс хватает то, что похоже на виски. Он не разбирается в алкоголе, но знает, что виски — крепкий напиток ярко-коричневого цвета. Спешно открутив крышку, которая поддалась не сразу, Феликс безрассудно делает несколько глотков и чуть не давится. Обжигающая горло жидкость такая отвратительная! Она лезет обратно, и Ликс едва сдерживает рвотный позыв. Господи, как люди это пьют? Язык аж онемел от жжения.       Феликс с силой вливает в себя ещё несколько глотков, убирает бутылку обратно, подрывается и бежит в поисках ванной. В голове пугающая ясность, граничащая с безумием. Ему хочется злиться, беситься, обижаться и радоваться, и впервые в жизни Феликс выбирает чувствовать всё. Напоследок хочется всё, раз уж всё равно ему не жить. Он не хочет больше страдать и жалеть себя. Он позволяет себе ненавидеть, искренне, отчаянно, до сумасшедшего хохота и безумного веселья.       Гори! Гори ярче! Рвись, ломайся, делай это на полную катушку! Феликс горько усмехнулся. Прямо как в том запрещённом американском мюзикле: последняя трапеза ходячей мёртвой девчонки Вероники в комнате Джей-Ди.

***

      Хёнджин возвращается в квартиру весь на нервах, потому что с «соулмейтовским радио» творится чёрт знает что. Или с Феликсом. Хван не уверен, что именно происходит в его квартире, поэтому спешит туда, держа нагулявшегося и довольного щенка в руке. Ему страшно, что Феликс ушёл, однако страх развеивается, когда в прихожей обнаруживаются чужая пара обуви и знакомая толстовка, небрежно брошенная на пуфик.       — Сидеть, — командует Хван, опуская щенка на пол, и тот послушно садится на коврике, пока Хёнджин отстёгивает его.       В квартире тихо, ни в одной из комнат не горит свет, и Хван надеется, что Феликс просто лёг спать после утомительной ночной смены и похода к врачу.       Когда Хёнджин разувается, Хэнуни тихо поднимается и, пригнувшись, пытается проползти в комнату, но его быстро замечают:       — Хэнуни, сидеть!       Щенок разочарованно поскуливает и снова приземляет попку на коврик в ожидании, когда хозяин помоет ему лапы после прогулки.       Спустя несколько минут Хёнджин выпускает щенка из ванной, и тот довольно несётся в кухню к миске с едой, чтобы удовлетворить нагулянный аппетит. Хёнджин заглядывает в кухню, но Феликса там не обнаруживает. Он проходит дальше, проверяет гостиную и вторую спальню и, наконец, заходит в свою. Здесь темно, солнечный свет закрыт плотными шторами, а дверцы шкафа приоткрыты. Его кровать пуста, но с явными признаками вторжения.       — Ликс? — тихо зовёт Хёнджин. В ответ тишина. Однако стоило ему развернуться, как на него тут же набросился непонятно откуда возникший рядом Феликс, обвив его шею руками и вжавшись в него всем телом. — Феликс, что…       Блондин внезапно затыкает его поцелуем, отдающим запахом древесины и терпких сухофруктов. Его губы мягкие, но жгучие на вкус, целуют неумело, однако с таким напором, от которого Хвану моментально сносит крышу. Он машинально отвечает на поцелуй, чувствуя, как в груди разрывается целая вселенная.       Осознание произошедшего настигает его с большой задержкой, когда Хёнджин кладёт руки на чужую тонкую талию, чтобы прижать к себе ещё ближе, и обнаруживает на ощупь одну из своих хлопковых рубашек. Хёнджин в шоке. Феликс в его рубашке. Шок Хвана в отрезвляющем ахуе. Под рубашкой ничего нет. Совсем.       Он разрывает поцелуй с трудом, потому что губы Феликса присосались к его и не желали отпускать. И Хёнджин бы и сам был не прочь продолжить, но всё это выглядит крайне подозрительно. Феликс обижен, он его ненавидит, он не стал бы набрасываться на Хвана с поцелуями и явным намерением переспать. Тут что-то не то.       — Ликс… Ликс, стой, — отстраняется Хёнджин и смотрит на него. Дыхание от увиденного перехватывает, Феликс стоит перед ним в одной чёртовой расстёгнутой рубашке, демонстрируя стройное тело с молочно-белой кожей, длинные ноги и идеально выбритую промежность. Пухлые губы Феликса искусаны, налиты кровью, и это точно не результат работы Хвана. Взгляд карих глаз полыхает разгоревшимся огнём, который невозможно остановить.       — Джинни, — томно шепчет Феликс, и в его дыхании отчётливо ощущается запах виски.       — Феликс, ты что, пьян?       — Джинни, — зачарованно повторяет Ликс, будто не слышит вопроса. — Зачем ты останавливаешься? Иди ко мне…       — Так, стоп! — Хёнджин кладёт ладони на острые плечи и держит Феликса на расстоянии, не давая ему подойти. — Какого чёрта сейчас происходит?       — Неужели ты не хочешь меня? — надувает губки Феликс, совершенно на себя не похожий. Или как раз-таки похожий. Дерзкий, смелый, с горящими вызовом глазами. — Да брось. Мы не маленькие дети. Просто иди ко мне.       — Нет, Феликс. Ты пьян, — пытается его вразумить Хёнджин, хотя всё его тело так и воет голодным волком. Он хочет Феликса, и останавливает его лишь отрезвляющая подозрительность. — Я не буду спать с тобой, пока ты пьян. Я не буду спать с тобой, пока ты мне не объяснишь, что происходит.       — Что за джентльменские бредни? — Ликс опускает взгляд, чуть склоняет голову, напоказ прикусывая нижнюю губу, вытягивает руку и проводит кончиком пальца по бедру Хёнджина, вызывая у того чуть ли не сердечный приступ от волны возбуждения. — Я же знаю, что нравлюсь тебе, — вкрадчиво шепчет Феликс. — Ты наверняка не раз представлял меня, когда дрочил.       — Феликс…       — Что я делал в твоих фантазиях? В какой позе это было? Мы можем повторить или придумать что-то более…       — Хватит! — обрывает его Хван грудным рыком, похожим на звериный, и отталкивает Феликса от себя. Тот, не ожидая отпора, прямо на глазах рассыпается, обвивает себя руками, словно защищаясь, а безумие, что только что бушевало пламенем в его глазах, растворяется в чувстве отчаяния. — Ликс, что с тобой происходит? Что на тебя нашло? Ты думаешь, что мне только секс от тебя нужен?       — Твою мать, просто возьми меня, Хван! Это что, так сложно? Я противен тебе? — злится в ответ Феликс. — Ты знаешь, как ахуенно ебутся соулмейты? Ты никогда ни с кем не испытаешь весь этот спектр эмоций, как со мной.       Хёнджин заламывает руки на груди. Его этот цирк бесит и злит, потому что Феликс должен понимать, что его истинные чувства Хёнджин видит лучше, чем его самого. В груди бушуют отчаяние, боль, одиночество и страх. Феликс не хочет Хёнджина. Ему всё это нужно для какой-то другой цели.       — Знаешь, в моей спальне действует чёткое правило, — говорит Хёнджин, решив попробовать поймать Ликса на недоверии. — Никакой одежды. Совсем. Если ты не готов показать мне своё тело полностью, значит ты не доверяешь мне. А без доверия я не могу с тобой спать.       — Ты прикалываешься? — нервно усмехается Феликс, обнимая себя крепче и прячась за тканью рубашки. — Ты знаешь, что там, и ты знаешь, что я тебе это не покажу. Мне и без этого хватает загонов, что я урод.       — Чего?       — Ага. Поэтому если ты не хочешь впаять мне ещё один комплекс, то просто заткнись, ладно? Я предлагаю, ты соглашаешься. Просто переспи со мной, потому что я этого хочу.       Голос Феликса твёрд как камень и лицо выражает абсолютную уверенность. Однако тело, прикрытое тонкой тканью рубашки, сковано и напряжено, ноги перекрещены, колени прижаты друг к другу вплотную. Тут даже соулмейтом быть не нужно, чтобы понять, что пахнет ложью.       — Не хочешь, — с не меньшей уверенностью отвечает Хёнджин. — Кого ты пытаешься обмануть? Меня или себя?       — Это ты из себя недотрогу строишь? А-а-а, я понял, — протянул Феликс, опустил руки и шагнул к Хёнджину, но замер, когда Хван сделал шаг назад.       — Феликс, зачем тебе это? Что ты пытаешься доказать?       — Неужели я настолько тебя не привлекаю? — В карих глазах Феликса вдруг собирается влага, а взгляд меняется до неузнаваемости. Он смотрит на Хёнджина обиженно и разочарованно. — Какого хуя, Хёнджин?       — Так, всё, — бросает Хван. — Мне это надоело. — Он шагает к Феликсу, а тот от неожиданности подаётся назад. Хёнджин наступает, а Ликс пятится к стене и через несколько мелких шажков босыми ногами натыкается на комод. Ему страшно, вся показная храбрость растворилась. Хёнджин подходит к нему вплотную, смотрит прямо в глаза и говорит: — Это я тебя не привлекаю, Феликс, у тебя на меня даже не привстал, пока мы целовались. Это не секс, это насилие, на которое я не подписывался.       — Пожалуйста, — шепчет в ответ Феликс, и по щекам его текут более не сдерживаемые слёзы. — Пожалуйста, Джинни. — Он протягивает свои тонкие ладони, подаётся вперёд и вновь всем телом вжимается в Хёнджина, цепляясь пальцами за его одежду, только теперь он напоминает крохотного замёрзшего котёнка, что льнёт к спасительному теплу. — Я хочу попробовать напоследок, что это.       Неизвестно, каких слов от него ждал Хёнджин, но явно не этих. Услышав это признание, Хван сначала думал, что ему послышалось, даже несколько секунд спорил с собой в мыслях, но соулмейтовское чувство безысходности размером с чёрную дыру всё решило. Феликс больше не хочет жить.       И казалось, что Хван должен принять это спокойно, ведь это было ожидаемо, такие мысли преследовали Феликса с самого детства и прочно засели в его голове. Но Хёнджин не смог.