Эхо печати

Воздух в кабинете Хокаге казался густым и пропитанным запахом старой бумаги. Третий Хокаге, Хирузен Сарутоби, внимательно смотрел на отчет, лежащий перед ним. Его брови были нахмурены, а в кабинете висела неестественная тишина. Рядом с ним стоял Какаши, чье лицо, обычно скрытое за маской равнодушия, сейчас выражало глубокую обеспокоенность. — Наруто, — голос Хирузена звучал мягко, но с нотками металла. — Ты не доложил о своей вчерашней активности. Более того, чиновник, с которым ты якобы «проводил разведку», найден мертвым. Сердечный приступ, как говорит медицинская экспертиза. Но мы оба знаем, что он был здоров, как бык. Наруто стоял посреди кабинета, не опуская взгляда. Его поза была идеальной: ноги на ширине плеч, руки расслаблены, дыхание ровное. Он не пытался оправдываться, не кричал, что «это не он», и не просил прощения. Это отсутствие привычной эмоциональной реакции пугало Третьего сильнее, чем любой гневный выпад. — Деревня нуждалась в очищении, Хокаге-сама, — ответил Наруто. Его голос был лишен красок. — Этот человек саботировал поставки снабжения для приграничных постов. Его существование было неэффективным для системы. Я лишь ускорил процесс. Какаши сделал шаг вперед, его левый глаз, скрытый повязкой, дернулся. — «Система»? «Эффективность»? Наруто, послушай себя! Ты еще ребенок! Тебе не следовало даже приближаться к таким вопросам. Кто дал тебе этот приказ? Или ты решил, что можешь вершить правосудие по собственному усмотрению? — в голосе Какаши слышалось скрытое отчаяние. В этот момент дверь в кабинет открылась. Вошел Саске. Его лицо было бесстрастным, но в глазах горел холодный огонь — он уже догадывался, что произошло. Он встал у стены, скрестив руки, и молча наблюдал за происходящим. За ним, почти сразу же, в кабинет вбежала Сакура. Ее глаза были заплаканными, а руки нервно сжимали край жилетки. Она уже знала. Слухи в Конохе распространялись быстрее, чем лесные пожары, и кто-то из сотрудников таверны узнал «мальчика в оранжевом». Она смотрела на Наруто не с любовью, которую он когда-то так жаждал получить, а с нескрываемым ужасом. — Наруто... скажи, что это неправда, — прошептала она, подходя ближе. — Скажи, что ты не убивал того человека. Скажи, что это какая-то ошибка, что ты просто был рядом... Наруто перевел взгляд на Сакуру. В его глазах не было ни тени сожаления. Он видел в ней лишь свидетеля, который сейчас становится помехой для его дальнейшей работы. — Почему это имеет значение, Сакура? — спросил он, и его тон был холодным, как лед. — Разве мы не шиноби? Разве не этому нас учат? Устранение угрозы — это основа выживания. Если ты не можешь принять этот факт, значит, ты непригодна для нашей работы. Сакура отшатнулась, словно ее ударили. Она смотрела на своего товарища, с которым делила лапшу, с которым тренировалась до потери сознания, и не узнавала его. Того Наруто — шумного, неловкого, доброго и всегда готового прийти на помощь — больше не было. На его месте стоял чужак, чей взгляд пронзал насквозь, не оставляя места для человеческого тепла. — Ты... ты монстр, — выдавила она, пятясь к выходу. — Ты не Наруто. Тот Наруто, которого я знала... он бы никогда так не сказал. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я не могу быть в одной команде с убийцей! Она развернулась и выбежала из кабинета. Ее плач эхом отразился от стен коридора, но Наруто даже не обернулся. Он лишь проводил ее взглядом, отмечая, что ее уход упрощает структуру команды. Теперь ничто не будет отвлекать его от поставленных Данзо задач. — Ты понимаешь, что ты сделал? — Хирузен выглядел постаревшим на десять лет. — Ты разрушил единственное, что держало тебя на плаву. Ты оттолкнул друзей, которые искренне заботились о тебе. Ты выбрал путь одиночества, Наруто. И этот путь ведет в никуда. — Путь «друзей» вел в никуда, Хокаге-сама, — спокойно возразил Наруто, разворачиваясь к выходу. — Я выбрал путь порядка. И если этот путь требует одиночества — пусть будет так. Он вышел из кабинета, не дожидаясь разрешения. Какаши хотел схватить его за плечо, но остановился, почувствовав исходящую от мальчика чакру. Это была не просто чакра Курамы, это была нечто иное — сжатая, яростная, организованная энергия, которую он никогда раньше не встречал у детей. Это была чакра человека, который перестал быть частью человеческого общества. Наруто шел по коридорам Академии, мимо классов, где когда-то сидел за партой, мечтая о звании Хокаге. Теперь эти мечты казались ему детским лепетом. Он не хотел быть лидером деревни, чтобы его любили. Он хотел управлять ею, чтобы никто больше не смел смотреть на него свысока. Он вышел на улицу. Коноха была погружена в предзакатные сумерки. Саске догнал его у ворот полигона, но не окликнул — просто встал на пути, скрестив руки на груди. Он знал, что произошло, он видел реакцию Сакуры. Его лицо было бледным, а глаза, в которых теперь опасно поблескивал Шаринган, внимательно следили за каждым движением Наруто. — Ты выбрал сторону, — сказал Саске, не двигаясь с места. — Ты решил предать всех, кто был с тобой. Ты думаешь, что стал сильнее, Наруто? Ты просто стал одиноким. И когда-нибудь, когда ты поймешь, что именно потерял, будет уже слишком поздно. Наруто остановился, глядя на Саске. Впервые с момента трансформации в его взгляде мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Это был не гнев и не печаль, а холодное, расчетливое понимание того, что их пути разойдутся навсегда. — Потеря? — Наруто горько усмехнулся. — Я ничего не теряю, Саске. Я освобождаюсь. Мы с тобой разные, но оба ищем силы. Ты ищешь ее в мести, а я — в дисциплине. Когда-нибудь мы встретимся снова. Но в следующий раз, когда ты увидишь меня, я буду тем, кто будет решать, стоит ли тебе жить или нет. Он прошел мимо Саске, даже не задев его плечом. Саске стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него растет ненависть — не к Наруто, а к той системе, которая сломала его единственного друга. Он понял, что теперь у него есть новая цель: не просто стать сильнее Итачи, но и остановить того, кто когда-то был ему как брат. Наруто растворился в тенях наступающей ночи. Он был один. Но впервые в жизни он чувствовал, что контролирует ситуацию. Он шел к Данзо, чтобы получить следующее задание, и в его сердце, которое когда-то разрывалось от боли, теперь царил абсолютный, ледяной покой.