Право на смерть

      Госпоже до последнего не сообщали о том, какие планы на неё имеет собственный клан Татибана. Слуги шептались, что таким образом глава пытается сберечь собственную дочь. Продлить ей жизнь. Хотя бы на пару дней. Но стоило Наоко узнать о готовящейся свадьбе — она сочла смерть куда более милосердным поступком, чем сокрытие от неё правды.       Она знала, что теперь ей уготована судьба её предшественниц. Но никогда не думала, что окажется на их месте. Наоко никогда не причиняла вред собственному клану. Она была хорошей дочерью. Владела искусством поэзии, каллиграфии, обучена придворному этикету. Никогда не была гадким утёнком. Её волосы были длинные, черные, как воронье перо, лицо выбелено косметикой. То, что должно было произойти никогда не могло её коснуться. Предстоящей судьбой пугали дочерей, отбившихся от рук. Но Наоми была воспитана. Никогда не перечила отцу, главе клана. Всегда помнила о собственном статусе и была во всех смыслах благородной девушкой, достойной стать женой сына другого влиятельного клана.       О том, что она проживала сейчас не могло быть и речи.       Всем известно, что жены Короля Проклятий долго не живут. Они умирают либо ещё до свадьбы, либо за несколько дней после. Девушки накладывали на себя руки, лишь бы избежать подобной судьбы. Этой участью пугали. Эта участь ожидала всех красивых проституток, насоливших чем-то власти. Этим запугивали дочерей, что смели идти против своих отцов.       Наоко всегда снисходительно смотрела на этих бедняжек. Гадала: как можно пасть настолько низко, чтобы тебя отдали в жены Двуликому призраку. Отдали, не просто ввиду политического брака, а чтобы откупиться от его гнева. Клану Татибана никогда бы не пришлось отдавать своих дочерей, чтобы унять буйство духа. Татибана — другой уровень. Они подчиняются только Императору.       По крайней мере подчинялись.       Вся жизнь Наоко была четко распланирована. Она уже год обменивалась письмами с Томоэ Фудзивара — сыном самого значимого клана эпохи. Ей была уготована судьба стать его верной женой. О такой достойной жизни можно было только мечтать. Она любила его. Лелеяла все его письма, готова была преподнести Томоэ своё сердце в коробочке, если бы он попросил. С самого детства она знала, кто будет её супругом. Ей не терпелось окрасить свои зубы в черный цвет охагуро, подчеркнув свою красоту и статус как невесты. Всё было уже решено. Все об этом знали. Все были готовы.       Сдержанность. Достоинство. Верность. Честь. Она чтила эти правила как своего Бога. И за такое должно было воздасться прекрасной невесте.       Но для Наоко выбрали смерть.             Она впервые увидела его, когда уже была облачена в белое кимоно сиромуку. Наоко чиста, весь её вид говорил о том, что она готова начать новую жизнь. Никогда прежде Королю Проклятий не доводилось брать в жены кого-то такого высокого статуса, традиций. Стоя рядом с ним склонив голову, Наоку терзали мысли, что всё это кошмар в период лихорадки. Потому что рядом с ней должен быть не он. Её семья организовала свадьбу согласно всем традициям, но Сукуна скорее бы пощадил чью-то жизнь, чем стал бы им следовать и проявлять уважение к церемонии. Для него не писались правила и традиции. Не могло быть и речи о кимоно монцуки. Он ограничился просто хаори. Хаори без фамильного герба Фудзивара, ведь он — не Томоэ.       Она не чувствовала ничего, кроме агонии. Если до этого она готовилась преподнести своё сердце Томоэ, то теперь оно покоилось в гробу. Всё, что она делала — шло впереди неё. Это была не она. За неё говорило воспитание, долг перед собственным кланом, в тот самый миг она стала лишь пустым сосудом, наполненным кровью. Её взгляд был пуст. Душа покинула Наоко, оставляя на месте себя лишь самую прекрасную в мире куклу.       Ритуал очищения она забыла через мгновение, после его окончания. Подношение богам делала только она, высказывая уважение к предкам. Сукуне Рёмену не было дела до богов и предков. Ему, казалось, не было дело даже до Наоко. Она стояла рядом с ним, будто игрушечная, под его массивной тенью. Наоко не смела на него смотреть. Сила, которой он обладал пугала, но ещё больше её страшило собственное будущее. Он разорвет её на части даруя мучительную смерть сразу после того, как этот день подойдет к концу. Когда настало время отхлебнуть сакэ в ритуале сан-сан-кудо — её руки заходили в дрожи, едва позволяя ей держать чаши. Каждый обряд неумолимо приближал их к банкету кёккон хироэн, когда им всё-таки придется поговорить.       Она думала о том, знает ли Томоэ о происходящем? Что он думает об этом? Томоэ сын одного из самых влиятельных кланов, но даже он не может противиться Королю Проклятий. Злому духу. Сукуна Рёмен оставлял после себя лишь гибель и смерть. Он был ураганом, стихией, в самой сути которой сеять хаос. Даже стоять рядом с ним было невыносимо. Что-то неумолимо клонило вниз, хотелось упасть на колени притвориться лишь пылью, лишь бы избежать его страшного взгляда. Он был самым настоящим чудовищем. В нём не было ни сдержанности, ни чести, ни достоинства. Только павшие в традициях женщины должны находиться рядом с ним. Но ни Наоко. Уж точно не она. Нет ничего более абсурдного, чем её выверенный этикет рядом с тем, кто полная противоположность порядку. Он был царственен, но не в поведении, а в собственной силе. И в его царственности Наоко — не жена — рудимент.       Сколько жизней он погубил и сколько погубит ещё. Дочь Татибана — одна из миллиона.       Сегодня вечером она лишит себя жизни сама.        Он отнял у неё право на жизнь. Но не может отнять право на смерть.       Сидя рядом с ним на банкете, она смотрела в одну точку, перебирая в голове способы убить себя. Её руки были смиренно сложены на коленях. Она была всё также прекрасна. Её переодели в более праздничное кимоно желтого цвета с узорами сакуры. Неосторожно служанка обронила, что вскоре она сможет окрасить зубы в черный. Попытка приободрить.       Будь Наоко частью своей семьи сейчас — жестоко бы наказала эту девку.       — Ты, — Его голос заставил вздрогнуть.       Наоко перевела на него взгляд. Её зрачок сузился от ужаса, а в легких застрял воздух.       — Не смей искать могилы, которую сама себе вырыла. Твоя жизнь — жизнь всего твоего клана. Хочешь умереть — подожди, пока мне не надоест твоё жалкое существование, женщина.       Он сам осведомлен о судьбе, которая постигает каждую его невесту. Может быть выбор пал на дочь влиятельного клана как раз из-за того воспитанного чувства долга, которое закладывается в хороших семьях. И из этого чувства долга перед кланом девушка должна была бы жить дальше. Терпеть эту муку. Проживать участь, хуже любой смерти.       Ей было известно, что если слишком рано сдаться — её клану придет конец. Сукуне Рёмену нет дела до политики, нет никакого дела до того, что если падет один из влиятельных кланов — это может привести к хаосу. Хаос — это его стихия. И прямо сейчас Наоко проживала всю ту муку ответственности, что возложили на её хрупкие плечи. Тут не было места её любви к Томоэ. Потому что политика всегда стоит выше неё.       Но был слабый голос внутри, который шептал, что после смерти трупу нет дела до живых. И стоят ли мучения Наоко всего того?       Зачем, ох господи, зачем она ему понадобилась? Да, Наоко красива, но в их стране много красивых протитуток. И если бы всё дело было в красоте — она бы тут же ногтями содрала всю свою красу с лица.       — Ты язык проглотила? — Его грубый голос заставил сжаться и инстинктивно податься назад.       — Смерть… — её голос охрип, она сделала паузу, чтобы перевести дыхание и ответить с должным спокойствием, — Смерть была бы для меня величайшим даром.       Она звучала почтительно, но слова были не достойны её статуса. Она действительно была готова начать умолять, чтобы он просто убил её. Но Наоко сомневалась, что он не слышал эту мольбу раньше, от других невест. Человеку свойственно отчаянно цепляться за свою жизнь, даже перед лицом неминуемого. Но история говорит сама за себя. Все жены Сукуны гибли. И Наоко не будет исключением.       — Ты не имеешь права умереть, пока я не скажу, что с тобой покончено, — это было скорее насмешкой, чем спором. Его явно забавляло то, как отчаянно Наоко хотела избавить себя от предстоящей участи.       Насмешка. Никто и никогда прежде не смел так обращаться с членами семьи Татибана. Она не могла не почувствовать себя униженной. Её плечи чуть ссутулилась, она сжала своё запястье рукою, стремясь отрезвить. От одного нахождения рядом с ним её мутило. Она даже не прикоснулась к изысканным блюдам на праздничном столе. Наоко старалась усмирить в себе желание спровоцировать Сукуну на то, чтобы он убил её прямо здесь и сейчас.       — Ты можешь убить кого угодно, но сохранить жизнь ты не способен, — голос звучал удивительно твердо. Слова были похожи на тонкую железную иголку, которой она стремилась достать до самой сути.       Похоронную тишину разорвал смех. Громкий, безудержный, в нём мерещилось безумство. Сукуна запрокинул голову, его мускулистая грудь вздымалась, пока он хохотал над абсурдностью её заявления.       — Ты… — Он наклонился ближе и Наоко на железных усилиях не подаётся назад, — Неужели ты называешь слабостью мою неспособность заставить душу захотеть жить? Ты удивительное маленькое создание. Может и так. Но я точно могу сделать так, что твоя жизнь будет наполнена хаосом и муками. Ты забудешь, почему вообще хотела умереть. Ты забудешь даже своё собственное имя. Ты будешь жить только мной. Дышать — если я захочу.       В горле ком. Она дрожала перед этой сбивающей с ног жестокостью. Она чувствовала, как её глаза становятся стеклянными из-за слез. Но это были слёзы не отчаяния и уж точно не той огромной печали, что заточена в ней. Это были слёзы гнева. Она ненавидела его. Она ничего так не желала, кроме как стереть эту самодовольный оскал с его пугающего лица.       — А теперь прекрати нести эту чушь про смерть, — это был приказ, — Ешь. Пей. Сиди рядом со мной и притворись идеальной куклой. Ты не умрешь, потому что этого хочу я. И ты умрёшь, если твоя жизь мне вдруг наскучит.       — Ты… — она втянула воздух сквозь стиснутые зубы, — Ты не сможешь меня остановить, каким бы сильным ты ни был. Я покончу с собой. Если запрешь меня в комнате — я размозжу себе голову об стену. Свяжешь — я откушу себе язык. Я…       За долю секунды одна из его рук схватила Наоко за подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза. Его лицо было слишком близко. Казалось, что если он сожмёт руку чуть сильнее — сломает её челюсть, обратив ту в костные осколки.       — Хочешь знать, что будет с твоим кланом, если ты умрёшь? — его голос не был «вне» он, казалось, звучал прямо внутри Наоко, — Сначала я убью твоего отца. Затем слуг. А после я доберусь до твоей маленькой сестрички. И нет, я не дарую ей быструю смерть, которой ты хочешь наградить себя. Я буду снимать с неё кожу лоскуток за лоскутком, накормлю её же потрохами. Да, ты умрёшь. Но с собой заберешь всю свою жалкую семейку. Ты поняла меня?       Вся её спина была мокрая от холодного пота. Она дрожала и дрожь исходила не от рук или ног — даже грудная клетка заходила, не давая ей сделать вдох. Наоко была в шаге от того, чтобы сойти с ума от ужаса и страха. Она обезумела, схватилась пальцами за руку Сукуны желая оторвать её от своего лица, потому через секунду её вывернуло наизнанку. Король Проклятий брезгливо отбросил её в сторону, она упала на пол, уперевшись руками в половицы. Её тошнило желчью, Наоко чувствовала, что вот вот захлебнется, потому что после последовал обжигающий легкие кашель. Это был не просто страх перед своей, или чужой смертью. Она была в ужасе, ей хотелось сбежать из своего тела. Она возжелала умереть прямо тут, на месте больше, чем чего-либо на свете. Перед её глазами не проносилась жизнь, лишь белое полотно, будто ей вспарывали брюхо на живую.       — Уведите её, — с отвращением бросил Король Проклятий за секунду до того, как всё в её глазах померкло.

***

      Всё, что ей оставалось дальше — это со слезами отчаяния завидовать мёртвым.       Сукуна вырезал из неё не просто всё то хорошее, что было в Наоко. Он вырезал из неё всё человеческое. Резать — не подходящее слово. Он вырывал голыми руками, её тело расходилось в боли как плотная ткань расходится по швам.       Она думала, что её достоинство никогда не позволит ей стоять на коленях и умолять. Но когда он подошел к её футону — она упала на татами и умоляла, захлебываясь в собственном хныканье. Он схватил её за волосы и отбросил на чистую ткань, которая вскоре пропитается её кровью. Она слабо вскрикнула и предприняла жалкую попытку отползти, хотя бежать ей было некуда. Все её сопротивления были похожи на попытки блохи выбраться из липкой паутины. Наоко запутывалась лишь сильнее.       — Прошу, не надо! — скорее хрип, чем голос вырывался у неё из груди, — Умоляю!       Её руку прижали к футону, второй она вцепилась ему в лицо, стараясь ногтями выцарапать глаза в отчаянной попытке протеста, в попытке выиграть ещё минуту, даже секунду. Пальцы стали чуть влажными, прошло мгновение, прежде чем её ударили по голове с такой силой, что Наоки была удивлена: как не раскрошился её череп. Уши сотряс звон, голова стала тяжелой, будто гиря, она не могла оторвать её от пола, хотя пыталась податься вперед и снова наброситься — не на человека — на чудовище. Под ногтями была кровь — последняя мысль, прежде чем через всё её тело прошелся тихий хруст. Так трещать сломанные кости. Рука взорвалась безумной болью, Наоко вскрикнула, конечность бесполезным мясом рухнула на татами. Татибана скулила, как скулят собаки, забитые камнями. Она бы снова предприняла попытку умолять, если б её язык мог складывать звуки в слова. Из неё вырывались лишь нечленораздельные хрипы и крики.       Его тело придавило Наоко к футону, сковывая, её грудь не могла вздыматься в лихорадочных вдохах полностью, её будто перетянули бинтами, выбивая кислород. Меж её ног было его тело, которое не помещалось там настолько, что мышцы не тянуло — разрывало. Она пыталась свести ноги чтобы хотя бы на мгновение избавиться от этой боли, но натыкалась на препятствие в виде его бёдер. Сукуна был прав — от него сбежать невозможно, Наоко забыла своё имя, но не забыла слово «умоляю», которое вырывалось из её глотки лишь гласными. Она не могла биться в истерике, ведь её тело зафиксировали настолько, что малейшее движение причиняло ей сильнейшую боль. Её стеклянный взгляд смотрел в потолок, она молила всех Богов, чтобы её сознание отключилось прямо сейчас, ведь дальше будет только хуже.       Голова, ноги, рука — болело всё. Но эта боль и в подметки не годилось той, которую она испытала в следующую секунду. Казалось, будто в Наоко воткнули нож и прокрутили его, разрезая нежную ткань как бумагу. Она слышала хлюпанье и чувствовала влагу — в нос ударил запах крови. Её тело будто рвали на пополам, Наоко застыла в шоке от той боли, что поглотила всё её нутро. Ей не хотелось думать: какие из органов прямо сейчас в ней смещаются, чтобы принять в себя чужую плоть и какие повреждены после того, как внутрь так резко ворвались. Наоко больше не кричала. Она ждала момента, когда её сознание выключится.       И когда забытье протянуло к ней свои руки — Наоко упала в его объятия как в родительские.

***

      Каждый её миг был наполнен страданием. Она не знала ничего, кроме чувства боли. Она не помнила, каково это: спать и видеть сны, а не выключаться от усталости или боли. Она забыла, как держать перо, занимаясь каллиграфией. Из её сознания выместились все стихи, которые были написаны Томоэ и для Томоэ.       Её больше не сковывал ужас. Всё её сознания затмило единственное чувство: боль. Она стала выше, чем просто физическое ощущение. Она звенела настолько громко, что вымещала каждую мысль Наоко. У Татибаны не было голоса. Лишь стоны, хрипы и сипение. У неё не было тела. Лишь мясо. В ней не было чести. Лишь грязь. В ней не было сдержанности. Лишь безумие. В ней не было достоинства. Лишь утрата верности.       Каждой жене Короля Проклятий уготована одна судьба.       Его угрозы вселяют ужас в любого человека. Но не безумца. А Наоко — безумна.       Сукуна отнял у её всё. Но никогда не отнимет смерть.