Взрослые не плачут

Блять… Снова проигрыш. Вроде всё шло отлично — у них был приличный винстрик, заработанный за астану и все предыдущие игры кельнского мажора. Тех же фальконов месяц назад они вынесли в сухую. Что в этот раз пошло не так? Главная проблема в том, что Даня прекрасно понимал — что. А именно его игра. Да, возможно, он вышел в к/д, и рейтинг был не настолько плох, как ему казалось… Но его просто пожирало невыносимое чувство, что он вложил недостаточно сил, что мог лучше. Именно его игра не пошла сегодня, именно из-за него они и проиграли. Он закончил чуть ли не в самом низу таба. Он медленно поднялся. Его переполняло разочарование. Разочарование в самом себе: как в игроке, как в человеке, как во взрослом мужчине, который уже давно не должен так сильно страдать из-за поражения. Дима напоминает, что надо дать пять соперникам. Всё ещё расстроенный, Даня идёт за командой. В этот момент он даже не думает о том, кому они проиграли, и о том, что, наверное, стоило бы порадоваться за приятелей… Сейчас всё это отходит на второй план. Он собирает вещи, глядя в никуда и думая о чём-то своём. Забирает льва — видимо, больше не «Чемпика». Складывает клавиатуру, наушники, мышку, коврик. Как же его всё раздражает. Хочется просто отдохнуть, абстрагироваться от этих эмоций, которые его убивают. Крышковец дожидается тиммейтов, и они наконец уезжают в отель. *** Одному в номере оказывается ещё хуже, чем на сцене. Тут его ничто и никто не может отвлечь. Всё это безумно давит. Очень хочется сбежать — неважно куда и насколько далеко. Даня сидит на кровати, уронив голову на руки. Тишина номера звенит в ушах громче любой арены. В висках пульсирует одна и та же мысль: «Я подвёл свою команду. Я виноват». Ему не хочется ни с кем говорить, но и оставаться одному невыносимо. Телефон несколько раз вибрирует — наверняка пишет Боря или Серёжа, — но у него нет сил даже взглянуть на экран. Хочется просто провалиться сквозь землю. Проходит полчаса, может быть, час, а может, и вовсе десять минут. Даня не следит за временем. И вдруг — стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Он не реагирует. Тогда стук повторяется, и следом раздаётся приглушённый голос: — Дань, открывай. Это я, Максим. Максим. Тот самый, с кем они так часто встречаются на фейсите. Тот самый, с кем он часто болтал при любой возможности. Тот, кто сегодня отлично сыграл. И тот самый, чья команда сегодня обыграла их. Даня медленно поднимается, подходит к двери, открывает. В коридоре стоит Максим — в простой футболке с накинутой поверх кофтой. В руке у него бумажный пакет. Никакого превосходства он не выражает — только тихое, внимательное беспокойство. — Привет, — говорит он негромко. — Привет, — голос Дани звучит глухо и чуждо ему самому. — Я заходил к вашим, спрашивал, где ты. Сказали, сразу в номер ушёл. — Максим замолкает на секунду, подбирая слова. — Я хотел… Ну, отметить там, всё такое, а потом подумал: да ну его нахер. Ты один сидишь. Он проходит в номер, ставит пакет на стол. — Я тут чай взял у администратора. Нормальный такой, с мятой. И круассаны из лобби. Ты вообще ел сегодня? Даня качает головой. Есть ему не хочется. — Макс, ты зачем пришёл? У тебя праздник, команда, всё такое… Максим оборачивается и смотрит на него долгим, спокойным взглядом. Потом просто говорит: — Как я мог тебя оставить? Я же всё-таки твой друг. И я видел, как ты выглядел на сцене. Я просто не мог остаться в стороне. Даня чувствует, как что-то внутри натягивается до предела — и лопается. Глаза начинает щипать. Он резко отворачивается к окну, но плечи уже дрожат. Максим ничего не говорит. Просто подходит, садится у изголовья кровати и ждёт. Через минуту Даня срывается. Взахлёб, сбивчиво, глотая слова: — Я… Я не знаю, что со мной не так. Я не мог никого убить, куча дуэлей проиграна. Я смотрел на экран — и не видел. Я смотрел на лица ребят после игры… — голос ломается. — Они старались. Они верили. А я… Максим мягко кладёт руку ему на плечо и притягивает к себе, предлагая сесть рядом. После этого он поддерживающе обнимает Даню за спину, легко поглаживая. — Даня. Одна игра — это не конец. Сегодня твой день не случился. Но это не значит, что ты плохой игрок. Или плохой человек. — Я уже взрослый, Макс. Я не должен из-за одной грёбаной карты… — Брось, — перебивает его Максим. — «Взрослые не плачут», «мужчины не плачут» — это всё чушь. Мы живые. Если бы тебе было всё равно — вот тогда стоило бы волноваться. А то, что ты сейчас здесь, с этим всем внутри, — значит, тебе не плевать. Это и делает тебя тем, кто ты есть. Они замолкают. Максим протягивает Дане стаканчик с чаем. Тот берёт обеими руками, грея ладони. Чай пахнет мятой и чем-то, похожим на спокойствие. Круассан остаётся нетронутым, но это и не важно. Они сидят на кровати, привалившись спинами к изголовью. Максим включает на телефоне какую-то музыку из своего плейлиста. Говорить больше не о чем. Всё уже сказано. Даня чувствует, как напряжение медленно отпускает — не уходит совсем, но перестаёт душить его. Тяжёлая, мутная волна схлынула, оставив после себя только усталость. В какой-то момент его голова сама опускается на плечо Максима. Веки становятся свинцовыми. — Спасибо, — шепчет Даня. — Всегда, — так же тихо отвечает Максим. Они засыпают прямо так — вполусидя, под приглушённый свет и едва слышную музыку из телефона, который через час сядет. Завтра будет новый день. Будут разборы ошибок, тренировки, новые матчи. Будет всё. Но это — завтра. А сегодня они просто вместе. И этого достаточно.