Параллельные прямые

Ему двенадцать, ей четырнадцать. Она не знает его. Он не знает её. Они не знакомы. Они живут в одном городе, но в разных мирах, и никогда не встретились бы, если бы не тёмный переулок и след магии на нём. Китти велит Фреду и Стенли отпустить его — всё, что нужно, они уже получили, бронзовое зеркало кажется полезной вещью, а этот неизвестно откуда взявшийся на ночной улице мальчишка не выглядит опасным. Он смотрит на неё мутным взглядом, снизу вверх — жалкий, грязный, растрёпанный, с синяком на скуле. Китти в тот момент не понимает, что он запоминает её лицо. Она его не запоминает: он просто один из многих. Ему четырнадцать, ей шестнадцать. Она его ненавидит. Точнее, не совсем его — она ненавидит Джона Мэндрейка, который охотится за ней, за Сопротивлением, за всем, что ей дорого. Она не знает, что он — тот мальчик с бронзовым зеркалом из переулка, она его не запомнила. Она не знает, что он её запомнил, что он ищет злую девчонку в мешковатых расклешённых брюках и кожаной куртке как с чужого плеча. Когда они встречаются, его лицо освещает узнавание, которое на мгновение почти преображает его. Китти этого не замечает: она видит только высокомерного юнца в дурацком костюме, который пришёл отнять у неё её привычную жизнь и её семью; она кипит и выплёвывает ему в лицо всё, что о нём думает. Когда он вспоминает их прошлую встречу, для него это — откровение. Для неё — ещё одно доказательство, что волшебники пытаются влезть им в головы, в души, растоптать и использовать всё, до чего могут дотянуться. Она спасает ему жизнь — просто потому что иначе не может, потому что она не убийца и не хочет смотреть, как кто-то умирает, даже если это волшебник, потому что смуглый мальчик-джинн разбудил что-то в ней своими словами и она собирается двигаться вперёд — без крови на руках. Ему семнадцать, ей девятнадцать. Она продолжает его ненавидеть — ненавидеть Джона Мэндрейка, но больше по привычке: она взрослеет. Ненависть живёт три года и постепенно сменяется усталым презрением, не способным отреагировать вспышкой гнева даже на статьи в его газете, на все эти листовки, на плакаты. Она не жалеет, что спасла его, хотя в запале утверждает обратное. На самом деле она жалеет, что он тогда так ничего и не понял. Позже она попытается вспомнить, когда она увидела его иначе, и вспомнит. Не в трактире, и не на улице под дождём, и не в автомобиле, и не в театре. Не среди демонов. А когда она очнулась, вернувшись из Иного Места, вся разбитая и больная, и заметила его в кресле — смертельно уставшего, израненного человека, который пришёл за ней. Остальное похоже на танец — Китти никогда ни с кем не танцевала, но ей почему-то кажется, что танец с кем-то ощущается именно так: шаги, и жесты, и касания рук, и движения души, которые совпадают с твоими, как если бы они и были твои. Она не успевает допустить даже тень мысли, какой могла бы быть их жизнь вместе. Времени у них нет. «Моё имя — Натаниэль», — говорит он. «Ты такая красивая!» — говорит он. «Да, обещаю», — говорит он. Он лжёт, когда произносит это обещание, но она всё равно верит. Китти лежит на усыпанной стеклянной крошкой земле, раскинув руки, и смотрит в небо; сквозь облака и дым видны звёзды, совсем бледные. Ей двадцать. Его нет; его нет уже почти год. Море в Александрии накатывает на плоский песчаный пляж — волна за волной, бесконечное движение. Дует ветер, орут чайки, и Китти смотрит на линию прибоя, не моргая, пока перед глазами всё не расплывается. «Как у тебя получилось?» — спрашивает она у Бартимеуса, который сидит на песке рядом с ней, скрестив ноги на манер египетского писца. «Что именно — получилось?» — уточняет он, подпирая подбородок кулаком. «Справиться», — она покачивается и утыкается лбом в горячее смуглое плечо Птолемея. «Я великий и могучий Бартимеус Урукский, мне пять тысяч лет, я умею справляться с чем угодно», — отвечает он у неё над головой и приобнимает одной рукой, и Китти улыбается сквозь слёзы. Ей двадцать один. Она больше не боится темноты и не просыпается от кошмаров. Бывает, ей снятся тревожные сны — про Вестминстерское аббатство, про Хрустальный дворец, про Иное Место. Однажды ей показалось, что из угла спальни на неё смотрит призрак Натаниэля — не страшный, а грустный и молчаливый, — но он исчез раньше, чем она успела протянуть к нему руку. К тому же она точно знает: мёртвые не возвращаются, призраков не бывает, есть только память. Она по-прежнему работает в «Лягушке», подаёт пиво, смеётся с завсегдатаями. Когда по утрам Китти протирает запотевшее зеркало в ванной, оттуда на неё смотрит молодая женщина с гладким юным лицом без единой морщинки и седыми прядями в тёмных волосах. Китти их не закрашивает — это её прошлое. Она одна. Иногда кто-то с намёком спрашивает, замужем ли она. Иногда кто-то флиртует с ней. Иногда кто-то предлагает познакомиться. Она говорит: «Нет», — и это честно. «Нет». «Нет, спасибо». «Нет, я не хочу». Она не скорбит о потерянной любви. Она не носит траур по нему. Она продолжает отвечать «нет». Просто — нет. Ей двадцать два. Она впервые за три года идёт на Трафальгарскую площадь, чтобы посмотреть на памятник. Ей приходится задрать голову и сощуриться: постамент высокий, день ясный, время близится к полудню, и солнечные лучи бьют в глаза. Рядом хмыкает Бартимеус. «Кошмарная безвкусица», — ворчит он и добавляет, что хоть сейчас обернулся бы голубем, чтобы выразить свои чувства. Китти отчасти с ним согласна: бронзовый Джон Мэндрейк стоит в распахнутом пальто, уперев Посох Глэдстоуна в край гранитного постамента и простирая руку над площадью. Китти думает: Натаниэлю не понравилась бы эта статуя — слишком пафосная, слишком официальная, слишком правильная. Он не умел стоять так прямо, не умел расправлять так плечи, пока был жив, — он немного сутулился, даже с Бартимеусом в его теле. Китти хмурится и тянет Бартимеуса на ближайшую скамейку: «Садись. Будем смотреть, пока не увидим в этом хоть что-то хорошее». Бартимеус закатывает глаза, но всё-таки садится рядом с ней, теребя бахрому длинного вязаного шарфа. Ей двадцать три. Ребекка Пайпер приглашает её на чай — в перерыве между заседаниями, в кафе недалеко от Уайтхолла. Пайпер выглядит старше своих лет: взгляд у неё стал жёстким и над переносицей появились морщинки. Им приносят чайник «Эрл Грея» и эклеры с бельгийским шоколадом. Разговор не клеится, Китти ковыряет глазурь на своём пирожном кончиком десертного ножа, когда Пайпер внезапно говорит: «Вы знаете, госпожа Джонс, давно хотела вам отдать… Нашли, когда разбирали его бумаги». Она не говорит — чьи бумаги; Китти аккуратно кладёт нож и поднимает голову. Пайпер больше ничего не добавляет, просто отдаёт ей лист из рабочего блокнота Натаниэля — даже не с рисунком, всего лишь с наброском, небрежно затушёванным: абрис девичьего лица, длинные волосы, дерзкий поворот головы. Китти убирает лист в свой рюкзак. «Спасибо», — говорит она, и Пайпер улыбается, открыто и радостно. Китти кажется, что она только что украдкой заглянула в чужую жизнь, подсмотрев то, что ей не предназначалось, и ей скорее неловко, неловко и странно — она никогда не узнает, о чём он думал, когда её рисовал. Ей двадцать пять. Она переезжает в новую квартиру. Переставляет мебель, меняет шторы в спальне, забивает книжные полки накопленной за прошедшие годы библиотекой, которая ездила с ней с квартиры на квартиру. В одну из старых книг, «Апокрифы», Китти вкладывает свой портрет и ставит «Апокрифы» подальше, не на видное место. Это тоже её прошлое. С вещами, которые ей не принадлежат: книгу Птолемея она взяла у мистера Баттона, а рисунок — у Натаниэля, и всё — без разрешения. Иногда она достаёт этот рисунок и думает: ему было семнадцать, когда он это нарисовал. Ему всегда будет семнадцать. Ей двадцать семь. Натаниэль ей снится. Во сне она сидит за столом, с кружкой чая в руках, на стене тикают часы, а он стоит в дверях её кухни — молодой, бледный, хмурый, с тёмным взглядом. Он говорит: «Кажется, ты стала старше», и Китти отвечает: «А ты — нет». Натаниэль кривит губы и вдруг улыбается той самой улыбкой, которая впервые предназначалась ей одной, а потом отворачивается и растворяется в полумраке коридора. Китти просыпается с мокрыми щеками и сердито вытирает лицо о подушку. У неё выходной; она идёт на кухню, кипятит чайник и заваривает свежий чай, добавляет лимон и три ложки сахара. Обнимает кружку ладонями, стоя босиком на холодном полу, смотрит в окно. Снег падает на крыши Лондона, прилипает к стеклу, превращаясь в воду и стекая вниз, и Китти думает: любил ли Натаниэль снег, любил ли он чай с сахаром и лимоном, любил ли он… Ей двадцать девять. Она снова едет в Александрию, почти в годовщину, и на этот раз одна, без Бартимеуса. Снова сидит на песке, снова смотрит на линию прибоя, а после поднимает взгляд к горизонту в закатных облаках, предвещающих шторм. Ветер путает её волосы. Китти говорит вслух, слизывая с губ солёные брызги: «Я не забыла. Я помню». Море ей не отвечает, но ей кажется: шум волн становится тише. Китти думает не только о Натаниэле: она думает о городе, раскинувшемся за её спиной, о базаре, на котором она купила шёлковый платок, об утреннем сладком крепком и густом кофе с кардамоном, к которому принесли финики и халву, о том, что она заказала ужин в номер к девяти вечера. Оказывается, она может думать о всяких мелочах — и о Натаниэле она может думать тоже. Понравился бы ему город?.. Понравился бы ему кофе?.. Понравилось бы ему море?.. Ей двадцать девять лет. Ему навсегда семнадцать. Она знает это. Она всегда знала это. Но её воспоминания — больше не цельный монолит. Она теперь помнит его двенадцатилетним мальчишкой из переулка, с синяком на скуле. И четырнадцатилетним юнцом, заносчивым, с острыми локтями и злым взглядом. И семнадцатилетним юношей, который смотрит на неё глазами Бартимеуса и говорит: «Ты такая красивая, Китти». Она забирает все эти годы с собой — туда, где она сейчас. А он остаётся там — в Хрустальном дворце, среди огня и железа, среди осколков стекла, в тех минутах, где он ещё живой. Ей тридцать. Она больше не считает годы между ними. Она живёт — работает, читает, путешествует, ходит на обучающие курсы, спорит с соседями о политике. Ставит на подоконник фикус, который упорно зеленеет, даже если она забывает его поливать. «Лягушка» закрылась; Китти устроилась в другой трактир, «Чёрная лошадь», побольше и почище, где платили тоже побольше. Китти ни в кого не влюблена; у неё нет парня, нет любовника, нет мужа и детей тоже нет. Однажды Нелли, новенькая официантка, спрашивает, почему Китти не замужем, пока они протирают столы перед открытием, и Китти впервые признаётся: «Я любила одного человека. Он умер, давно. Он был волшебником». Нелли вскидывает на неё взгляд, но в нём — изумление и сочувствие, а не испуг или негодование. Китти криво усмехается: десять лет назад за такое признание её выставили бы из «Лягушки» под градом оскорблений, под свист и улюлюканье, но вчерашние подростки уже не помнят, что такое господство волшебников. «Мне очень жаль, сочувствую вам», — сбивчиво говорит Нелли. Китти хмурится: чему же здесь сочувствовать? Она сама сделала это со своей жизнью. Ей тридцать три. Натаниэль по-прежнему иногда ей снится — наверное, потому, что он обещал к ней вернуться и не сдержал обещания, и теперь возвращается к ней снова и снова, пусть даже только в сновидениях. Китти просыпается во сне, и он сидит у её постели и держит её за руку — как тогда, в Уайтхолле, только теперь не скрывает. — Ты держал меня за руку, — шепчет она. — Да. Держал, — отвечает он. — И отпустил. — Потому что ты можешь без меня, Китти, — говорит он. Она может, он прав — она может; но никто не говорит, что это легко, и Китти засыпает, не просыпаясь, пока их пальцы переплетены. Ей тридцать пять. Она вдвое старше Натаниэля, и с каждым годом Китти становится всё старше, всё дальше от него. Ей никто не объяснял, как жить дальше, когда любовь закончилась, а жизнь — нет. Бартимеус мог бы объяснить, наверное, если бы она взялась за него как следует, но Китти не настолько жестока. Последний раз она вызывала Бартимеуса пять лет назад, просто поболтать, и никак не решается вызвать его снова: она подозревает, что слишком явно демонстрирует ему, насколько скоротечна человеческая жизнь. Да и к тому же она не уверена, что сумела бы добиться от него ответа, который её устроил бы. В конце концов, каждый из них не справляется по-своему, духи и люди в этом не особенно отличаются. Её будильник звонит в шесть утра. На подушку сквозь щель в шторах падает солнечный луч, Китти потягивается, трёт глаза, поворачивается на бок и слушает, как на карнизе толкутся и воркуют голуби, на автостраде сигналят автомобили, у соседей за стеной включается радио с выпуском первых утренних новостей, и ветер доносит издалека звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу. Жизнь не закончилась. Жизнь идёт дальше.