Не ураган

      Я никогда не думал, что тишина может быть такой громкой.       Когда эта штука взорвалась над Конохой - когда небо разорвало светом, а земля ушла из-под ног, - я стоял на тренировочном полигоне и спорил с Акамару о том, стоит ли бежать в укрытие или лучше найти своих. Акамару скулил и жался к ногам, и я помню, как сказал ему: «Да ладно, не трусь, прорвёмся». А потом мир превратился в пекло.       Сначала был просто грохот. Такой, что заложило уши. А потом - волна. Она шла от центра, от башни Хокаге, и сносила всё на своём пути: дома, деревья, людей. Я успел схватить Акамару и вжаться в землю за каким-то валуном, и когда волна прошла, от полигона не осталось ничего. Только воронка. Огромная, дымящаяся, как пасть голодного зверя.       Я никогда не видел ничего подобного. И, честно говоря, надеялся, что никогда не увижу.       Первая мысль была о матери и Хане. Они были в клановом квартале, на другом конце деревни, - если волна дошла и туда, то... Нет. Не думать. Думать - потом. Сначала - найти своих. Команду. Хинату. Шино. И её.       Юкими.       Я не сразу понял, почему меня так тряхнуло при мысли о ней. Потом понял. Но сейчас было не до этого. Сейчас нужно было бежать.

---

      Я нашёл Хинату первой.       Она стояла посреди разрушенной улицы, прижимая к груди какого-то ребёнка, и смотрела в небо. Там, в дыму и пыли, парил он. Шесть фигур на фоне багрового заката. Шесть пар глаз, которые смотрели вниз без жалости, без интереса - как на муравейник, который только что разворошили палкой.       - Пейн, - прошептала Хината, и я никогда не слышал в её голосе такого ужаса. - Это Пейн.       Я знал, кто такой Пейн. Мы все знали - после того, что случилось с Джирайей-самой. Но знать и видеть своими глазами - разные вещи. От этих фигур веяло такой силой, что у меня подогнулись колени. Акамару заскулил и прижал уши. Я стиснул зубы и заставил себя стоять прямо.       - Где Шино? - спросил я.       - Не знаю. - Хината передала ребёнка какой-то женщине и выпрямилась. Её бьякуган уже был активирован, и вены вокруг глаз пульсировали от напряжения. - Связи нет. Но я видела Юкими. Она у лавки. Помогает эвакуировать гражданских.       Юкими. Жива. Я выдохнул - только сейчас понял, что не дышал последние несколько секунд.       - Идём к ней, - сказал я. - Вместе мы сильнее.       Мы побежали. Улицы были завалены обломками, кое-где горели дома, и воздух был густым от дыма. Гражданские метались в панике, кто-то кричал, кто-то тащил раненых в убежище. Я видел знакомые лица - соседей, одноклассников, стариков из лавок. Все они смотрели на нас с надеждой, и от этого было только страшнее. Мы не могли их защитить. Мы сами были муравьями.       Лавка «Накано» уцелела. Почти.       Её стены стояли, но вывеска - та самая, о которой они спорили с отцом последние два года, - сорвалась и лежала на земле, расколотая пополам. Я ещё подумал: дурацкая мысль, сейчас не до вывески. А потом увидел её.       Юкими стояла у входа в лавку, спиной ко мне, и что-то говорила отцу. Тот держал в руках какой-то узел - наверное, документы или деньги, - и лицо у него было такое, словно он разом постарел на десять лет. Мать Юкими, прижимая к груди шкатулку, уже спускалась в убежище. Юкими подтолкнула отца к входу и обернулась - и увидела меня.       - Киба.       Она сказала это тихо, но я услышал. И в этом «Киба» было всё: удивление, облегчение, страх, надежда. Она была грязная, запыхавшаяся, с копотью на щеке и разорванным рукавом. И всё равно - самая красивая. Я не сказал этого вслух, конечно. Не до того.       - Ты в порядке? - спросил я.       - Да. Родителей отправляю. - Она посмотрела на небо, туда, где всё ещё парили фигуры Пейна, и её лицо стало жёстким. - Что происходит?       - Вторжение, - коротко ответил я. - Мы нужны у башни. Шино где-то там.       - Идите, - отец Юкими вдруг заговорил. Он смотрел на меня - старый, упрямый человек, который шесть лет не мог принять, что его дочь стала шиноби, - и в его глазах был страх. Не за себя. За неё. - Я справлюсь. Иди. И... - он запнулся, - ...возвращайся.       Юкими обняла его - быстро, крепко, - и повернулась ко мне.       - Бежим.       Мы побежали.

---

      Дальше всё смешалось.       Бой. Настоящий, взрослый, без правил. Один из тел Пейна спустился прямо перед нами - тот, что призывал гигантских существ. Многоножка размером с дом рухнула на улицу, сметая всё на своём пути. Мы сражались вместе - я, Акамару, Хината, Юкими. Она плела свой ветер, острый, как лезвие, и он резал призывных тварей, отвлекая их, пока мы с Хинатой били в упор. Шино присоединился к нам позже - его насекомые закрыли нам спину, когда очередная тварь попыталась зайти с фланга.       Мы держались. Держались, хотя силы были неравны. Держались, потому что за нашими спинами были гражданские. Потому что где-то там, в центре воронки, Наруто сражался с главным телом Пейна. Потому что сдаваться было нельзя.       А потом всё кончилось.       Взрыв - не такой, как первый, но всё равно оглушительный - ударил откуда-то с востока. Одно из тел Пейна использовало какую-то технику, и ударная волна прошла по улице, сбивая с ног всех, кто не успел укрыться. Я успел. Юкими - нет.       Я видел это краем глаза. Видел, как её отбрасывает назад, как она падает на камни, как её голова запрокидывается, и ветер - её ветер, который всегда был с ней, - вдруг стихает. Просто стихает, словно кто-то задул свечу.       - Юкими!       Я не помню, как оказался рядом. Помню только её лицо - бледное, в копоти, с застывшим удивлением в глазах. Помню, как схватил её за плечи, поднял, прижал к себе. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Как птица, которая больше не может лететь.       - Эй, - сказал я. - Эй, ты чего? Открой глаза. Слышишь? Открой глаза.       Она открыла. Медленно, с трудом, словно веки весили целую тонну. Её золотистые глаза - тёплые, как осеннее солнце, - смотрели на меня и, кажется, видели. Узнавали.       - Киба, - прошептала она. Голос был слабым, едва слышным. - Ты... кричишь.       - Конечно, кричу! - Я сам не заметил, что по щекам текут слёзы. - Ты чего вытворяешь? Кто так уклоняется? Ты же всегда была осторожной! Всегда! А тут...       - Тише, - она попыталась улыбнуться, и у неё почти получилось. - Ты слишком громкий. Как всегда.       Акамару заскулил. Он сидел рядом, прижимаясь к её ноге, и его глаза были полны такого горя, какого я никогда не видел у животных. Хината стояла в нескольких шагах, закрыв рот ладонью. Шино опустил голову.       - Я... - Юкими перевела дыхание, и каждое слово давалось ей с трудом. - Я хотела сказать тебе. Тогда, у моста. И раньше. Но всё не решалась.       - Не говори так, - я сжал её плечи крепче. - Скажешь потом. Когда выберемся. Мы выберемся, слышишь? Сейчас Хината позовёт медиков, и они...       - Киба. - Она подняла руку и коснулась моей щеки. Пальцы у неё были холодными. - Я не боюсь. Правда. Я... я рада, что ты здесь.       - Я тоже. - Голос сорвался. - Я тоже рад. Я...       Я хотел сказать ей. Сказать то, что не говорил никогда - ни ей, ни кому-то ещё. Что она стала для меня больше, чем просто напарницей. Что её тихий голос, её дурацкая привычка приходить на час раньше и гладить Акамару, её улыбка, которую она так редко показывала, - всё это стало частью моей жизни. Что я не представляю эту жизнь без неё.       Но слова застряли в горле. А её рука вдруг стала тяжёлой и соскользнула с моей щеки.       - Юкими? - позвал я. - Юкими!       Она не ответила. Глаза были открыты, но смотрели уже куда-то далеко - туда, где нет боли, нет войны, нет страха. Туда, где только ветер.       Ветер. Её ветер. Он вдруг поднялся - ниоткуда, посреди разрушенной улицы, среди дыма и гари. Тёплый, ласковый, пахнущий сушёными травами и лавандой. Он коснулся моего лица, взъерошил волосы, прошелестел что-то неразборчивое. А потом стих.       И вместе с ним стихла она.

---

      Дальше я ничего не помню.       Кто-то говорил, что я кричал. Кричал так, что слышала вся улица. Кто-то говорил, что я бросился на Пейна - того, что призывал тварей, - и разорвал его в клочья, даже не заметив, как он исчез. Кто-то говорил, что Хината плакала, а Шино молча стоял рядом, и его насекомые гудели так, словно оплакивали чужую потерю.       Я ничего этого не помню.       Помню только, как сидел на земле, прижимая её к себе, и повторял одно и то же: «Ты не можешь, ты не можешь, ты не можешь». Как молитву. Как заклинание. Как приказ, который она больше не могла исполнить.       Акамару выл. Я никогда раньше не слышал, чтобы он так выл.       А потом мир снова взорвался светом - но на этот раз свет был другим. Тёплым, золотистым, почти живым. Он разлился по руинам Конохи, как вода, как ветер, как дыхание, и все, что было разрушено, начало возвращаться. Люди.       Я не сразу понял, что происходит. А когда понял - боялся поверить.       Юкими шевельнулась.       Сначала - едва заметно. Пальцы дрогнули. Ресницы затрепетали. А потом она открыла глаза - свои золотистые, тёплые, живые глаза, - и посмотрела на меня.       - Киба? - её голос был слабым, но это был ЕЁ голос. - Ты опять кричишь.       Я не кричал. Я плакал. Как дурак, как ребёнок, как человек, который только что потерял всё, а потом получил обратно.       - Ты жива, - выдавил я. - Ты... ты...       - Жива, - она улыбнулась - своей тихой, робкой улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри. - И ты живой. И Акамару. И Хината. И Шино. Все живы.       Я посмотрел по сторонам. Гражданские выходили из убежищ, озираясь и не веря своим глазам. Коноха воскресла.       И она воскресла вместе с ней.       Я не стал ждать. Не стал думать. Не стал подбирать слова. Я просто наклонился и поцеловал её - прямо там, посреди улицы, на глазах у Хинаты, Шино, Акамару и нескольких десятков ошарашенных гражданских.       Она замерла на мгновение. А потом ответила. И её губы были тёплыми. Живыми. Настоящими.       - Я люблю тебя, - сказал я, отстранившись. - Идиотка. Я люблю тебя. И если ты ещё раз попробуешь умереть, я тебя сам убью. Поняла?       Она рассмеялась - тихо, счастливо, сквозь слёзы.       - Поняла. Я тоже тебя люблю. Давно. Наверное, ещё с тех пор, как ты дал в ухо тому мальчишке за книжку.       Я не сразу вспомнил, о чём она. А когда вспомнил - Академия, первый год, какой-то придурок пытался отобрать у неё книгу, а я заехал ему в ухо просто потому, что не люблю, когда обижают маленьких, - то вдруг понял, что это было. Она помнила. Два года. Десять лет. Она помнила.       Акамару тявкнул - радостно, заливисто - и лизнул её в лицо. Хината плакала, но теперь это были слёзы счастья. Даже Шино, кажется, улыбнулся - трудно было сказать наверняка, но уголок его губ дрогнул.       - Ну и дела, - сказал я, помогая Юкими подняться. - Теперь придётся тебя беречь. Вечно.       - Я не против, - она оперлась на мою руку и встала. - Только давай без «вечно». Для начала - до следующей миссии.       - Договорились.       Мы стояли посреди воскресшей Конохи, и ветер - её ветер, наш ветер - снова дул. Тёплый, живой, полный запахов трав и лаванды. И я знал, что всё будет хорошо. Не сразу. Не просто. Но будет.       Потому что она была здесь. Потому что мы были вместе. Потому что даже смерть не смогла нас разлучить.       А значит - всё остальное ерунда.