Долг

Миша задумчиво курил у черного входа в подвал, обустроенный под подпольный неброский клуб. Цепко скользил взглядом по швам, рисунку и надписи на задней стороне своего протертого до дыр плаща, бесформенно опоясывающего стройную Анфисину спину. Она что-то подняла с пола, смеясь жизнерадостно, а Горшенев выпустил очередное облако дыма в свежий уличный воздух и вдруг подумал: «Сзади нас не отличить». Не зазывая жену обратно, он молча кинул окурок на заплывший от дождя асфальт, притоптал его ногой, утопив в грязной влаге. А затем просто ушел вглубь здания, перепрыгивая через ступеньку вниз. Яркие, броские образы как лезвие полоснули по взгляду своим разнообразием. Бухло рекой, отчего тут вечно липкий пол, девушки постоянно выходят из-за цветной бахромы, сыплясь одна за другой в откровенно-вульгарных образах, как из рога изобилия. Латекс, леопард, блестки, нелепая химзавивка. Всё дешевое и поношенное. Лямки спадают, колготки в стрелках. Прибыль они, конечно, предостаточную приносят, плотнячком набивая карманы пузатеньких, отожравших владельцев. Что этим падшим женщинам стоит выйти в одних кружевных чулках да неприемлемо узком бикини, повилять задницей перед молчаливыми, разящими перегаром и тройным одеколоном мужиками и просто уйти? Ничего. У Мишки в глазах двоится от вечно круживших перед глазами пар бюстов, и он, уже не глядя туда, просто прошел мимо, как тень скользнув за спинами. Работа ему не нравилась. Главная цель — отмыть деньги, и, если так можно сказать, легализовать их в баре. Дело было так. Есть один такой человек, авторитетный бригадир — Куцый. Скрытный донельзя, об имени или, упаси господь, личной жизни его даже не расспрашивали. Одна догадка — фамилия Куценко. Солидный мужичок с внушительными габаритами, как неприступная и безэмоциональная глыба с вечным холодным расчетом в голове. Свои какие-то у него замашки и ценности, которые всем своим представлением являли криминальное прошлое. Притом общее с директором "Короля и Шута" — Гордеем. Если б не он, жизнь бы никогда не свела Горшка с Куцым. Не сказать, что оба состояли в приятельских отношениях, но уважение друг к другу испытывали немалое. И Мишина роковая ошибка — позанимать денег, хапнуть у того, у другого, в том числе у этого вечно нахмуренного Куценко. Причем солидную, крупненькую сумму. Вложить в группу, аппаратуру, в свои долги, выходя из крайности в крайность. Но Куцый не дурак — дал деньги не просто так, а под «эксклюзивный товар» — синтетический опий, который везли из-за рубежа в строжайшей тайне. И как раз Куцый, владевший подпольными организациями, отправил Горшенева в один из баров, работать под прикрытием. Ладно Мишка на побегушках — Куценко, Гордеева и их людей может хлопнуть налоговая, прижучить к стенке в два счета. Потому и нужно было прикрытие, и чуть что — проституток и наркотики прятали, иногда бухло, и делали вид, что зарабатывают честным трудом. Но порой и за бухло отхватывали, приходилось в убыль идти, взятки раздавать направо и налево. И нужно было вписывать деньги в кассу бара постепенно, как выручку от продажи алкоголя и закусок. Но Миша прокололся, поторопился и продал опий сразу, напрямую. В итоге вместо обещанного товара оказался фентанил с примесями — покупатели — какое совпадение.. — как оказалось, частые гости в баре, просто передознулись после принятия наркотика. Менты нашли трупы, завязали дело и быстро вышли на организатора всей заварушки — Куценко. Мишка повяз в долгах. Денежных и кровных. Но узнал об этом не сразу. И о передозе тоже. Угрызения совести гнили в нем изнутри, нагнетая жути от ожидания неизбежного. Сказано было — постепенно заработок вноси. Но нет же. Никак нельзя было, иначе Горшенев из-за других долгов тут уже не стоял бы. Боже, еще и Фиска вгрызлась в него, одного нигде не отпускает. Зачем только ввязалась.. Он сел в комнатке для персонала, краем глаза наблюдая, как за открытой нараспашку дверью туда-сюда снуют выряженные девушки, похихикивают, суетятся и бесконечно поправляют макияж. Сидя вполоборота в ту сторону, закинув ногу на ногу, гонял по тарелке какую-то заветренную, остывшую, но вроде съедобную гущу. Звонкий Анфисин восклик отозвался гулким звоном в стенах. — Бегом, бегом! — она наклонилась, подгоняя девушек похлопываниями в ладоши. Вихрем подлетела сзади к одной из девиц, вечно недовольной своими торчащими во все стороны кудрями, ущипнула ее за бок и выпрямилась во весь рост, заглядывая через плечо на эту цацу в отражении. — Не визжи! Это, блять, твой хлеб, иди смену отрабатывай! Миша не отреагировал и совсем уткнулся в тарелку. Сзади, кажется, пронеслась Анфиса, оставив за собой шлейф своих дешевых, но таких родных духов. Откинула уложенные волнистые волосы назад и плюхнулась на диванчик рядом. Стала разглядывать свой новый маникюр, тихонько сетуя на себя же, что так неровно нанесла лак. Парень жевал молча, почти механически двигая челюстью, пока рядом не завибрировал телефон. Горшенев поднял раскладушку, откинулся назад, уперевшись спиной в ребристую спинку стула, и взял трубку. Приготовился уже было что-то развязанно говорить, размахивая в воздухе вилкой в привычной манере, но тут же поперхнулся, едва услышав знакомый голос с безразличной, холодной металлической ноткой. Оповещение огорошило, как камень с неба, притом этот камень словно попал с размаху в самую голову. — Миш, Миш, что случилось? — Анфиса опустила руки, вдавив ногти в мягкую обивку, подалась вперед. Он не ответил и не повернулся, словно Фиска — пустой звук. А может, вправду не услышал. Но, судя по тому, как нервно дернулся кадык, как потухли некогда горевшие детским озорством глаза — о внезапно обрушившемся счастье можно не мечтать. — Понял, — коротко, с натяжкой выдавил из себя он и отключил телефон одеревеневшей рукой. Ни словом меньше, ни словом больше. Отложил раскладушку и схватился за голову, зарываясь окоченевшими пальцами в волосы, натянул их донельзя, будто хотел стянуть живьем с самого же себя скальп. — У нас проблемы. Миша со звоном отставил тарелку и встал, оглядываясь и нервно вздыхая. — Долги, долги... Фис, нашли три трупа, три! Фентанил! Это я виноват, я, е-мое, просмотрел!! — взвинченно бухтел он, притом Анфиса не понимала ничего, кроме того, что надвигается что-то страшное. — Нам пиздец! Шуре пиздец! — Балунову? Почему? — занервничала она, глядя снизу вверх. — Вы кого-то убили? — Можно сказать и так... Но Шурка не при чем! Каким, е-мое, боком нашего басиста сюда приплели? Если не отдам бабло, то его убьют! И меня следом! Бабла нет! Анфиса только раскрыла свой аккуратно выкрашенный темно-вишневой помадой рот, как сразу закрыла его, ибо Миша уже названивал ещё одной жертве — Сашке Балунову. Не хотела перебивать, пока парень с какой-то яростью расхаживал широкими шагами взад-вперёд по этой коморке, настроенный на не самый дружелюбный лад. Энергия от него была ключом, сбивала с ног, и теперь в голове при виде любимого горело только одно: «Объект под напряжением, не подходи, убьет!» — Шура! Шурка, Шурка, не отключайся! Это, бля, серьёзно! — он нахмурился и уперся рукою в стол, раскачиваясь туда-обратно. — Дуй быстро на... На точке нас не найдут? На точку тогда! Сейчас! Разнеженный теплотою сна голос их общего друга раздавался всего пару раз из телефона, прежде чем Горшенев отключил телефон и пихнул его в карман. Дернул на себя дверцу шкафчика, едва не вывалив несколько откуда-то взявшихся пар туфель себе на голову, проматерился и поднял с пола упавшую косуху. Не оттряхивая, стал натягивать на себя. — Скоро вернусь. Пару часов. Кабанчиком метнусь и обратно, — Мишка все ж таки нашел в себе силы подойти и бегло, почти по-отцовски чмокнуть Анфиску в тёмную макушку. Улетел из здания пулей. *** Шура Балунов не жил в своих мечтах. Он жил реальностью, какой бы суровой она ни была. И это, порой, сводило его дурную патлатую головешку с ума. После звонка Миши он сразу почуял неладное. У него на такое уже хорошо отработанная чуйка, как у ищейки. Вот просто знает и все, без причин. Потому, не собираясь, сразу упорхнул на точку. Летел вниз по парадной лестнице, то и дело потряхивая своей крашеной блондинистой шевелюрой. Надо было хоть собрать эти волосы как-то, расчесать перед выходом. Весь обзор закрывают, вечно рукой зачесывать нужно. Зато ему нравится. Ладно ему — Машке нравится. Машка — их лучик света в группе, а-ля самая ярко сияющая, еще растущая звёздочка средь темного неба. Она правда была идеальной. Балунов, несмотря на свой ультиматум про отношения в группе, все равно дышал к ней неровно. Это выражение для того, что он чувствовал, как нельзя кстати подходит, описывает все чувства. Даже если в будущем эти чувства не сохранят и лишатся прежней силы, то все равно сохранят свою пленительную глубину. Как школьник, честное слово. И действует ведь тоже почти по такому же принципу: дергать за косички да портфель после школы таскать ей. Только тут немного по-другому. Машка очаровывала одной своей кокетливо-жемчужной улыбкой. Было в ней что-то невероятно женственное, искреннее и как слеза пока еще невинное. Но в то же время она умело совмещала с этим панк-рокерский образ жизни, не теряя при этом своего истинного воплощения в глазах общественности. Она представала в воображении Шуры чем-то вроде святого лика, а особенно в те моменты, когда они оставались вдвоем в каком-нибудь уединенном и тихом месте. Можно было смотреть часами, как слегка трепещут ее аккуратно изогнутые ресницы, как мелкие непослушные волоски у лица вьются и выбиваются из общей прически, как слегка сжимаются от покусываний губы. Она была так красива, как ангел, что каждый раз в такие мгновенья хотелось припасть перед ней, кинуть к ее ногам все, что пожелает. А уж если выдастся возможность — Шура непременно сделал бы то, что хотел — сию же секунду почти целомудренно поцеловал бы ее в глянцевый лоб, как икону. У нее совпадали взгляды на жизнь с Балуновым, порой даже чересчур. У них даже образовалась некая традиция, коей всегда непоколебимый и спокойный как удав Шура всегда ждал с превеликим нетерпением: гулять поздним вечером после каждой репетиции по набережной, обсуждая не как обычно погоду-природу, а глубокие темы, открывая друг в друге каждый раз что-то новое и похожее на собственные мысли до ужаса. Что-то вроде сеанса с психологом, только в разы лучше и душевнее. Но в чем загвоздка: скрипачка взяла и, поводив Шурку за нос, как наивного щенка, тут же выскочила за Гордеева, умело ее охомутавшего. Ошибку поняла свою позднее, после того "вырви-глаз" чёрного вечера, когда любимый муж и по совместительству директор их группы ее впервые избил. И эта беспомощность душила, Маша стала замыкаться в себе. Потух огонек в глазах, и Шура стал это замечать. Стал прилагать чуть больше усилий, с облегчением замечая, что рядом с ним ей ненадолго становится легче. В последний день, как они виделись, Машка была какой-то чересчур поникшей, походя скорее на великомученицу, чем на ангела. Выглядела болезненно, пусть в глазах Шурки это понятие к Маше не относилось и переворачивалось с ног на голову. Пила свой горький травяной чай, что уже механически отточенными движениями заварила и себе, и заскочившему в гости Саше. — Маш, репа завтра, не забыла? — начал он уверенно, бархатно, но закончил чуть тише, давая паузу, чтоб ответить. — Ты как, придешь? Маша долго, с характерным звоном мешала чайной ложечкой сахар в своей кружке. Отложила ее рядом на стол, отпила эту жижу, глядя все время туда, вниз, на дно самой кружки. — Ой, не знаю, Шур. Давно не появлялась, надо бы уже... — Почему не приходишь? — мягко попытался поинтересоваться он, в свою очередь исподлобья продолжая глядеть на Машу. Выжидал, сам не зная чего. Но разговор пока не клеился, даже самый простой. А это настораживало. Он понимал причину, и для того не нужно было прямых подтверждений. Горькую и противную, как этот недопитый аптечный чай, что так и продолжал одиноко стыть в кружке. Уж лучше мочу ослиную хлебать, чем это. И то поприятнее будет. Нефедова настолько долго сидела с сомкнутыми губами, что Шура уже не мог толерантно ждать ответа в этой густой, сперто-квартирной тишине. Ну хотя бы мяу-мяу скажи! А она сидела напротив, вся какая-то вялая, раскисшая, безнадёжно опустила взгляд вниз. Бледная, словно из нее всю душу до капельки выкачали, всю кровь, все жизненные соки, от которых молодая девушка еще совсем недавно пылала энергией и цепляющей жизнерадостью. Что же сейчас? Никак иначе, тут сидит молодая старуха. Балунов, не контролируя язык тела, возмущенно выдохнул и, чтоб занять руки, быстрым рывком поднял кружку. Залил в себя щедрую порцию чая и тут же поперхнулся, закашлялся. Маша неожиданно жалобно всхлипнула, как скрипка, а затем на секунду замолкла. И эмоции, как безвозвратно накрывшее выше головы цунами, захлестнуло ее полностью, блокируя возможность сделать вздох. Она заплакала. Тихо, вымученно. — Уйти хочу, Шурочка.. Не хочет. По ее стеклянным глазкам видно. Шура всегда чуял, когда ему пиздят. И когда ему стеснительно-тихим голоском врут такие прекрасные создания, пусть даже во благо. — Гордеев опять? — он перепугался, мгновенно подорвался к ней вместе со стулом, как ужаленный. А затем сел напротив, вплотную, почти касаясь коленями. — Мне рожу ему набить? Ты только свистни, я этому придурку быстро мозги вправлю... Она как можно скорее отрицательно замотала головой, без конца вытирая глаза и отворачиваясь, как ребёнок. Ну зачем, зачем в себе держала? Стал гладить ее по спине, чувствуя родное Машкино тепло сквозь тонкую ткань футболки. Вот бы сгрести ее в охапку, прижаться носом к макушке, жадно втянуть аромат утюжка и шампуня, сжать ее крепко-крепко, до влажного хруста собственных костей.. Да только руки связаны собственными руками, заломлены по локоть. В глазах всегда слово, которое, наверное, скоро начнет ярко пылать огненным цветом: НЕЛЬЗЯ. — Маш... — он даже не заметил, как собственный голос упал до жалобно-беззащитного тона. Она в ответ лишь повела плечом, отказываясь вынимать заплаканное лицо из ладоней. Позор ведь. — Нет. Нет, Шурочка, прошу тебя, не надо! Он... он тебя изведёт, убьёт! Я привыкла, а ты... Я ведь виновата останусь... И самая горькая часть того вечера, которую не хочется, как прошлую, мусолить без конца в голове, точно карамельку — часть, когда в квартиру ворвался предмет их обсуждения. Фырчал, гремел ключами в прихожей и оставлял на тщательно вымытом линолеуме комья грязи под своей обувью. В заплывших слезами глазах Маши застыл немой страх, и под рукой Балунова, как прежде лежащей на ее спине, почувствовалось, что девушка вытянулась по струнке. Позвоночник каменный, лопатки напряглись. Шурка же проблемы не видел, а наоборот, уверенно раскинулся на табуретке, ожидая чисто мужского диалога. Такого, в котором можно этого тирана, и по совместительству наглого вора денег из их группы, в чувства привести. Наставить на путь истинный. — Че за кобеля домой привела? — зычный голос раздался после небольшой паузы. Наверное, увидел мужские кеды у входа. — И тебе, Гордеев, привет, — спокойно отозвался Балунов. Настроен вполне себе дипломатично. Гордей выступил из полумрака коридора и скривил губы, словно увидел какое-то ничтожное пятно перед собой, а не Шуру. — Аа, снова белобрысый? — присвистнул презрительно, — А чего дружелюбный такой? — Гордеев нахмурился, обвел тяжёлым взглядом присутствующих. — Домой вали, Леопольд сраный. — Саш, ну не начинай, он просто за тетрадкой заскочил... — неуверенно промурлыкала себе под нос Машка, без конца теребя заусенец. — А ты защищаешь его еще, да? — взревел мужчина, исчерпав за несколько минут все свое накопившееся терпение. В тот момент, слившийся в один сплошной, Балунова впервые так избил еще некогда близкий ему человек. Ведь кем бы он ни был, все равно Саша старался не показывать агрессию, любой поступок можно как-то попытаться рассмотреть... Но с этим кое-кто был несогласен. В этом вечере было ужасно все: крики Маши и ее попытки совладать с рукой, вечно отдергивающей ее за волосы; запах крови и табака, коим жутко разило от Гордеева; хрип Шуры, который пытался сделать хотя бы вдох сломанным носом, к тому же закрытым слипшимися в крови волосами. Жуть, да и только.. Обидно, что с Машенькой они больше не виделись. Но Шура этого так не оставит. Зачем же про все это вспомнил, находясь на лестнице в парадной? Да черт его знает. Но предчувствие, или интуиция — штука пиздец странная. Внизу заскрежетала и с силой захлопнулась дверь. Шаги вверх. Соседи. Балунов завернул на очередную лестничную клетку, да только вот опешил, чуть не шлепнувшись назад на прошлые ступеньки. Перед лицом, как две неприступных горы, выросли два коренастых мужичка. От одного несло перегаром, противная щетина, но внушительные мускулы. Второй — лысый, какой-то весь гладкий, словно вылизанный, и шарма придает лишь только тяжелая кожанка. К слову, такая же, как и у первого. Они ничего не сказали — скрутили только Шуру и сразу повалили на пол, и, невзирая на попытки того пойти на контакт или, в конце концов, брыкаться с ором, сразу приступили к делу. Первый, коренастый — держит, второй, лысый — стрижет. Шурка дергался, вопил или что-то говорил, не разобрать даже что, пытался отбрыкиваться и всего-то зарядил ногой пару раз в глаз одному из мужиков. Чем, кстати, сильнее их разозлил, отчего стальная хватка под руки только усилилась. Спасибо, что оставили с конечностями, что не избили в очередной раз. Раз за разом, чик за чиком, и осветленные пряди, беспорядочно падавшие на лицо, можно было сдуть. Ни к чему это теперь. Ни к чему растил. Ни к чему эти волосы копили и впитывали в себя воспоминания. — Скажи спасибо, что не яйца, — впервые буркнул лысый нехарактерно низко, пихнул ножницы в карман, а затем, чтоб тот не расслаблялся, пнул подстриженного клиента под бок. Шура скрутился в сторону, схватившись за живот. — Привет от Гордея. Удаляющиеся шаги, снова хлопок двери. Тот же противный запах парадной и грязный пол. Без друга теперь. Без волос, что нравились Маше. Без Маши. *** Обмозговали. Шура, теперь уже обритый, прямо как в старые добрые, тоже в деле. Хочет не хочет — теперь его это тоже касается. Если, конечно, желает остаться живым и здоровым, а не кормить сейчас червей в земле или хватать ртом порции бетона, коим, часто не церемонясь, заливали недоброжелателей такие, как Куцый с его людьми. Ведь раз у Гордеева общие связи с Куценко — то ему выгодно будет избавиться еще и от того, к кому он жёнушку свою ненаглядную ревнует. Горшенев грузно сгорбился над письменным столом у себя дома. Рядом стыл чай, заботливо сделанный Анфиской пару часов назад. В голове шум, как в улье, а мысли сменяются одна за другой, нетерпеливо жужжа, перебивая друг друга и требуя к каждой серьезного подхода. Как возмещать долг? Где наскрести еще денег? Горшенев прекрасно понимал: отдавать нужно не просто деньги, а отдавать с лихвой, потому что Куцый проценты считает не по-банковски. Проценты у Куцего — это когда ты должен был вчера, а сегодня уже отдаешь в два раза больше. И чем дольше тянешь, тем быстрее твоя жизнь превращается в расходный материал. И Гордееву доверять нельзя больше. Он, оказывается, шакал, еще и деньги подворовывал... Вариантов, при таком раскладе, когда в карманах ветер свистит, было, как обычно, всего три: занять, украсть или найти того, кто заплатит. Занимать больше не у кого — все, кто мог, уже дали, остальные делают вид, что не слышат. Красть? Горшенев криминалом никогда не промышлял, но обстоятельства, как известно, ломают любые принципы. А третьего не дано. Кто ж за него заплатит? Горшенев потянулся к чашке, но отдернул руку: чай давно стал ледяной, с противной пленкой на поверхности. Поднял тяжелый взгляд на телефон. Трубка молчала. Анфиска хлопотала на кухне, не решаясь войти — чувствовала, что сейчас не время. Тем временем за окном смеркалось, а в сумерках комната казалась клеткой. В коридоре послышались легкие шаги, а после сзади порхнул знакомый изящный силуэт. Следом чьи-то холодные руки совсем невесомо легли на плечи, едва-едва скользнули на спину с безмерной нежностью в каждом легком прикосновении. — Не уходи никуда. Я слышала, как ты говорил по телефону. — Тебя не должно касаться, — бросил он глухо, но как-то по-своему заботливо, и руки не стряхнул. — Должно! — вдруг твердо заявила Анфиса. — Потому что, когда ты пропадаешь, я тут одна. А Гордеев звонит каждый вечер, иногда даже сам заглядывает. Спрашивает, где ты, с кем, почему трубку не берешь. И улыбается при этом так, будто уже знает, что я совру. К широкой Мишкиной спине, где-то в районе лопаток, внезапно сквозь ткань прижалось что-то теплое и мягкое — Фиса обняла его и щекой прижалась. А потом ощутимо так, сильно тихо призналась: — Мне страшно, Миш. Мишка вдруг поднял руки и сжал ее холодные ладони — скорее просто так, цепляясь как за последнее самое родное, а не чтобы согреть. Сглотнул тяжело. Ему тоже страшно. Ему обосраться как страшно. Он на улицу выйти не может — его тут же найдут, вычислят, убьют. Одно утешение — девушек они, все-таки, просто так не трогают. Но за этих паскуд говорить точно нельзя. Вдруг решат, что бить нельзя, но раз она Мише дорога, то насиловать можно? Это будет втройне ужасно. — Фис, ну чего ты, не переживай... — он вдохнул, пытаясь унять тремор в руках, сжал-разжал пальцы и повернулся к ней. — Все, на самом деле, не настолько плохо, как ты думаешь. Это я, е-мое, я жути нагнал, дурачье. Не волнуйся, я решу. Самому жуть как страшно, но невыносимо было смотреть в ее по-щенячьи приопущенные, влажные глаза, полные страха, и еще больше вгонять Анфису в это состояние. Впритирку с этим было еще одно — он не хотел ее пугать. Ни в коем случае. Пусть думает, что все хорошо, а он сам уж там разберется. — Ми-иш... — откуда-то из самой глубины вырвался предательский всхлип, который невозможно было теперь держать под контролем. Она начинала плакать все сильнее и сильнее, но, боясь надрыва, пока Мишка в отчаянной попытке успокоить неуклюже обнял ее и стал торопливо сцеловывать каждую драгоценную, как жемчужина, слезинку. — А вдруг убьют... Ты же прекрасно знаешь, какие бывают отморозки! Горшенев что-то взволнованно ответил, прежде чем его успокаивающий монолог, который по крупице и с трудом возвращал Анфису на землю, прервал настойчивый стук в дверь. Оба дернулись и, как запуганные зверьки, одновременно повернулись в сторону коридора. Глаза распахнулись, зрачки расширились, затопив карие радужки чернотой. И с каждой секундой становилось ясно: не откроешь — вышибут дверь, не церемонясь. — Сиди тут, — Фиска мгновенно собралась, шмыгнула носом и, бегло вытирая с покрасневшего лица слезы запястьем, стала торопливо отпихивать мужа от себя. — Сиди! — зашипела. — Не высовывайся. Спрячься лучше. Она сразу кинула его на кровать, накрыла одеялом и накинула сверху несколько подушек. Ушла в прихожую. Там осторожно подкралась к глазку: глядит — а в нем снова противная Гордеевская рожа маячит. Внутри все напряженно перевернулось, почти осязаемо сжалось, донельзя натягивая каждый нерв. Открыла. — Фи-исочка, — слащаво заулыбался он вместо приветствия, и от этого льстивого тона захотелось разом вывернуть из желудка весь сегодняшний ужин. — Опять одна? А где твой кобелек все шляется? Как ни зайду — так его все нет. Он попытался заглянуть внутрь, по-хозяйски оперевшись рукой о косяк, но девушка сразу отступила немного в сторону, загораживая вид. — Че надо? — грубо выпалила она, не в силах улыбаться этому идиоту. — Да так, мимо проходил — дай, думаю, зайду, проверю... — он внезапно посерьезнел, глядя на Анфису волком. Заметил Мишин плащ на крючке у входа, кивнул в ту сторону подбородком, как бы невзначай. — Передай своему ненаглядному Мише, пусть выглянет в окно с кухни. Там Балунов стоит, ждет его. Если через пять минут Миша не выйдет — этой стриженой паскуде отрежут еще и несколько пальцев. Надеюсь, все понятно. Анфиса тупо смотрела на него в упор, а потом не выдержала и в тяжелом молчании захлопнула дверь перед носом. Неоднозначный ответ. Но Мишку она туда точно не пустит, ни за что! Выглянула в окно на кухне — вообще ни черта не видать. Поплелась на ватных ногах в спальню, а Миша там уже шуршит, из мягкого плена выпутывается. Услышал все. — Я быстро сбегаю, не переживай только... — снова заладил, но его выдал охрипший голос. — Нет! — она нахмурилась, подбоченилась и возвысилась над ним, не давая встать. Растрепанная, злющая... И ее мелко трясло — от страха и внезапного всплеска адреналина. — Звони всем, кто может помочь. Парням из группы, не знаю... Отцу своему, у него связи есть! Я выйду на улицу, отвлеку их, время выиграю... А наши успеют подойти. — Анфис, сдурела?! Героиней себя почувствовала? — он весь вспыхнул нездоровым всплеском перевозбуждения, так, что неожиданно выкрикнул свой вопрос и вцепился в смятую ее футболку на боках. Потянул на себя, как ребенок, который вот-вот впадет в истерику оттого, что мама снова оставляет его одного. — Ты никуда не пойдешь! Нет! Я, е-мое, тебя туда одну не отпущу! — Закончил? — спросила сухо, жестко складывая руки на его плечи и наполовину грубо - наполовину нежно пытаясь оттолкнуть его от себя. Наклонилась, впившись в него в упор каким-то своим острым взглядом с прямодушной смелостью. Таким, будто она сейчас начнет неистово орать и покрывать его матом, отчитывая, как нашкодившего котенка. — А сейчас, — она с трудом гибко вытянулась назад, не в силах полностью выбраться из объятий — чем сильнее отталкивала, тем сильнее Миша вжимался — и подняла со стола его телефон. Впихнула ему в сжатую ладонь. — Мигом звони всем, кому можешь! При мне! Или позвоню я! Горшенев мотал головой, судорожно соображая и подбирая иные варианты. Поэтому девушка сама набрала, начала объяснять, а дальше без слов передала трубку на середине разговора и побежала обуваться. Тускло брызнул теплый свет лампочки в прихожей, Анфиса влетела в нее и чуть не подвернула ногу. Обулась во что-то, что попалось первое. Главное, что без каблука. В поле зрения снова попался одиноко висящий кожаный плащ Мишутки, весь какой-то измятый и изломанный, но такой родной, такой знакомый. Накинула разом на плечи — а он тяжелый, широкий, обвис на ее худом теле. И она утопала в этом неестественном объятии, в пропитанном в кожу запахе Миши: какой-то металлический, табачный и неизменно его. Уже когда Анфиска накинула капюшон, хлопнула дверью и, перепрыгивая легко через ступеньку, побежала вниз по парадной, в голове вдруг шершаво царапнула, как наждачкой, навязчивая мысль, что Мишку надо было поцеловать. Зачем? Действительно, зачем сейчас? Почему это так плотно засело в мыслях и проговаривалось само раз за разом, как заевшая пластинка? Вернуться теперь, что ли? Бред. У нее и так время на исходе. Улица томилась в своей особой, ночной тишине, в которой и голоса, и звуки тонули с какой-то необычной мягкостью. От одного единственного куста сирени у дома несло дурманящей сладостью, и Анфиса, сгорбившись, отошла чуть поодаль. Встала под широким светом фонаря, сунула холодные руки в карманы, украдкой наблюдая, где же Шура, где же хотя бы намек на тень или движение. И этот жест, сделанный от обыкновенного холода и непонимания, куда деть руки, был очень кстати. В кармане Мишиного плаща завалялась пачка сигарет. И Фиса, опять не зная зачем, вытянула оттуда одну, отвернулась в темноту лицом. Напряженно выглядывая в этой темноте признаки своих страхов, движения, она долго крутила и перекатывала в руках хрустящую сигарету, зажимала в губах, чувствуя горьковатый привкус табака. Покурить не могла — жаль, ни спички, ни зажигалки с собой. Ее еще мелко потряхивало изнутри от ожидания неизбежного и такого звенящего неизвестного, в мыслях вертелись различные варианты для максимально ровного и спокойного разговора. Ведь чтобы уметь балансировать на таком тонком льду, нужно быть либо очень закаленным на таких переговорах, либо хорошо подготовленным. Хотя бы морально. Но к чему Фиса явно не готовилась и чего даже подсознательно ждать не могла — что ее прямо с ходу, со спины ударят по голове, а затем еще несколько раз, с какой-то настоящей звериной яростью, сразу под дых. Она пронзительно вскрикнула, а затем хрипло, захлебываясь, стала глотать ртом воздух, схватилась за горло и со страшным свистом закашлялась. Капюшон упал, замарался о грязь сырого асфальта и промок в луже. — С-сука! — с каким-то дьявольским наслаждением и в то же время разочарованием, протягивая слоги, шипяще выругался над ней грубый, мужской голос. — Не наш пассажир. Баба. Были еще голоса, мелькали силуэты — но они все закружились в одном вихре, смешались с сыростью прелых листьев на асфальте, горечью табака на прокушенной от боли губе, запахом крови и чувством, что душа вот-вот отделится от тела. Это был тотальный пиздец. *** Миша был на иголках и еще никогда не чувствовал себя так, как в этот день. Никаких серьёзных повреждений или осложнений у Фисы не было, но в больницу она загремела. И Горшенев винил в этом только себя, серьёзно обозлившись на тех, кто это с ней сделал. Странно было бы, если бы наш достаточно экспрессивный и вспыльчивый Мишка не вытворил бы какую-нибудь дичь — и он сделал, он в очередной раз исполнил. На эмоциях он разнес их репетиционную точку, разгромил все в пух и прах, остался весь в порезах и осколках. И как же повезло, что Князев с Балуновым — последнему уже поведали всю историю — вовремя оттащили, — иначе местной аппаратуре тоже кранты. И им всем кранты, платить-то нечем! Оттаяв и постепенно, туго сообразив, что теперь надо бы уже действительно что-то решать, Миша уселся на пол, присогнув колени, повесил нос и уставился в одну точку на полу. Повисла густая, та самая противная тишина, в которой каждый шорох становится громче любого звука. — И долго будем сидеть? — голос Шуры прорезал эту мрачную завесу. — Сколько надо, — Миша не обернулся. — Скажем Куцему, что готовы отдать деньги. Пару мучительных секунд молчания. Казалось, начинает снова возвращаться та ужасная, гудящая ужасным роем, засасывающая тишина. — И какой у нас план? — тише, уже не так смело спросил басист. Очевидно, что возместить долг им нечем. Миша тяжело вдохнул, собирая по крупицам все разбитое самообладание, которое он растерял вместе с теми осколками, что давно были подметены с пола и безжалостно скинуты в мусорку. Повернул голову и почти до осязаемости больно впился взглядом в Балунова, к новому виду которого, к слову, нужно теперь привыкать. — Звоню Куцему, говорю, что у нас есть деньги. Набиваем какой-нибудь хуйней сумку, подъезжаем на место. Бухла с собой возьми... И, короче, это самое, избавляемся от них. — Допустим... Ты уверен? — Да, е-мое, да! Балунов доверился, однако же в противовес себе недоверительно зыркнув в сторону приятеля. Миша с тяжёлым вдохом поднялся с пола, отряхнул брюки от пыли и осколков, которые всё это время больно впивались в ткань. Сжал кулаки, чувствуя, как липкая кровь выступает между пальцев, и сделал шаг к выходу из репетиционной. Ладони теперь саднили — порезы оказались глубже, чем он думал. Но боль сейчас была где-то на периферии, казалась какой-то чужой. — Стой, — окликнул его Балунов. — Ты куда? — За сумкой, — Миша обернулся на мгновение. В глазах его плескалось что-то почти безумное, тяжелое. Такое, словно его взгляд был каким-то вязким свинцовым осадком, который оседал на плечах, заставляя сутулиться и невольно отшатнуться. — У тебя есть чемодан какой-нибудь? — У нас тут где-то старая гитарная кофра валяется, — неуверенно протянул Шура. — Но она ж не закрывается нормально, замок сломан... — Нам не нужно, чтобы она закрывалась. Нам нужно, чтобы внутри что-то было. — Миша криво усмехнулся. — Ладно, — выдохнул Шура. — Бухло зачем? — Узнаешь, — нахмурился тот, явно чувствуя нарастающее недовольство от всех этих расспросов. И никто ничего больше не говорил. Они в невероятном напряжении, которое вот-вот лопнет в воздухе, позвонили Куцему. После откопали кофру, почти одновременно сдули ровный слой пыли, местами поднимая частички кружить в воздух, подобно снежинкам, и тут же открыли неподдающийся замок. Только сумели расправиться с замком — и на открывшемся взору пустом дне пестро бросился в глаза блестящий медиатор. — Это не мой, — сразу возник Балунов, будто увидел что-то, что не должен был видеть. Но рука с негнущимися пальцами сама первее протянулась вниз, подняла медиатор и повернула его быстрее, чем того захотел сам Саша. Одна сторона была насыщенного винного оттенка, другая же — просто чёрная, но с хорошо прорисованным черепом. Его глаза, точнее пустые черные глазницы, страшно зияли пустотой, и Балунов сразу же от греха подальше убрал медиатор в карман. Напихали донельзя смятыми старыми газетами, смогли закрыть только наполовину и отправились на улицу. Музыкантов мгновенно поглотила и полностью обволокла какая-то несвойственная их переживаниям тишина, таившая в себе что-то вроде умиротворения и гармонии. Эта гармония крылась в каждом мирно шелестящем листочке на кронах сочно-зеленой листвы, проносилась вместе с шумом машин и визгом покрышек, точно так же быстро уплывала по дороге в никуда. Это, почему-то, и напрягало больше всего. Парни стояли друг рядом с другом на остановке, каждый погряз в своих мыслях, которые удивительно легко складывали в себе переживания и спокойствие. И они выедали мозг до состояния, пока странная чернь, как копоть в старых домах, где топили «по-черному», не покроет череп изнутри, не переполонит человека до состояния, что ему будет тяжело думать. Что Миша, что Шура теребили ручку сумки и гитарной кофры, не глядя друг на друга и ожидая, пока под ногами не начнет вибрировать плитка, предвещая приезд трамвая. В трамвае ехали на точку томительно долго, наблюдая, как за окнами вечереет, сменяются виды родного Петербурга. Приехали туда, где бывали всего пару раз, и молча зашагали по щебёнке в никуда, не зная даже конкретного направления. Забрели в подворотню, чуть поодаль гаражей, за какими-то сомнительными зарослями кустов. Остановились, как им показалось, на нужном месте, и стали ждать. А пока стояли, то одновременно вспоминали, как дышать ровно, ибо теперь было очень и очень стремно. Начинало вечереть. Белые ночи — красота, но они только начинали тяжело наступать на город, лишь только мало-помалу начиная проясняться. В такое время, как сейчас, они еще очень плохо приглядывались, оттого становилось еще более некомфортно. Зато тут царила ночная свежесть, отдалённый утихающий щебет птиц, сменяющийся назойливым карканьем ворон... И в этом густом темном вечере со светлым небом вдруг прорезался звук езды колёс по той щебенке. Из-за угла и меж веток кустарников пробился настойчивый, ослепляющий свет фар. Тяжелая, груженая «Волга» с затемненными стеклами выползла из-за поворота, чиркнув бампером о ветки. Машина остановилась метрах в десяти, двигатель еще пару секунд покашлял и заглох. Теперь уже настала тишина, которая вдруг стала абсолютной. Даже вороны куда-то попрятались. Балунов сжал в руках по бутылке дешевого алкоголя — ему уже рассказали, что с этим делать. Из машины, кряхтя и поправляя на отъевших боках помятую кожаную куртку, вывалился Куцый. За ним, как тени, выскользнули еще двое — смутно знакомые Балунову силуэты. Притом с такими же, как у Куцего, тяжелыми, цепкими взглядами... Столько пафоса, етить твою мать, куда деваться! Куценко молча остановился и, оглядев две жалкие фигуры, подсвеченные оставленными включенными фарами, стал молча ожидать обещанного возмещения своего долга. Миша кивнул, словно услышал приказ, и рывком поднял кофру, небрежно стукнул ею о землю, и та, неплотно закрытая, приоткрылась, показывая край смятой газетной бумаги. Куцый, в свою очередь, с легкой опаской приблизился, навис над кофрой. Запах от него шел кислый, перегаром и дешевым табаком. Он пнул кофру носком тяжелого ботинка, та глухо стукнулась о щебень. — Открывай. — Ты сначала убери своих, — Миша кивнул на двух верзил, застывших по бокам от машины. — Мы тут одни, вас трое. Куцый усмехнулся, обнажив прокуренные, желтые зубы. Пристально прищурился на должника, уж не задумал ли чего? Обернулся на своих и коротко махнул рукой: — Отойдите. — И снова к Мише: — Твой чмырь пусть тоже отойдет. Миша медленно поднялся и отошел развязанной походкой к Балунову, словно сейчас его жизнь ничего не стоила, не висела на волоске. Кивнул ему, чтоб отошел, и, спокойно повернувшись к машине спиной, он выхватил одну из бутылок у несчастного, запрокинул голову и жадно отпил из горла. Сморщился — на редкость гадкое пойло! И так же медленно, с нарочитой небрежностью снова вернулся, опустился на корточки. Пальцы, однако, подрагивали. Лязгнул сломанный замок, крышка кофры откинулась, и на свет показались все те же смятые газеты. Хер там плавал, а не деньги. Куцый, наклонившись, запустил руку внутрь, разгреб бумагу, и его и без того кривое лицо мгновенно перекосилось. Он выпрямился с такой резкостью, что хрустнул позвоночник, и уставился на Мишу так, будто прямо сейчас готов на него наброситься. — Ты, щенок, совсем страх потерял? — прорычал он, и его рука дернулась к поясу. Прямо туда, где под курткой угадывался тяжелый бугор. Но Миша уже ждал этого. Он не стал отступать, не стал оправдываться, пусть колени мгновенно подкосились. Преодолев себя, теребя рукав плаща, Горшенев сжал зубы, сделал шаг вперед, вцепился в плечи Куцего и с силой толкнул того назад. Не успел мужчина оторопеть от такой наглости, как оказался прямо рядом с открытой задней дверью их же собственной машины. — Балунов! — заорал Миша не своим голосом, чувствуя, как сердце безумно колотится где-то в горле. Балунов мгновенно подлетел и, под страхом быть подстреленным в сию же минуту дружками, не медля сжал горло той самой бутылки с мутной жидкостью, сорвал пробку и плеснул прямо под ноги Куцего. Жижа попала и закапала прямо на пол с его куртки, на ботинки. Резкий, удушливый запах спирта мгновенно перебил вонь табака и гнили. Двое верзил, на секунду опешивших от такой наглости, ринулись вперед, но Миша, извернувшись, саданул одного локтем в челюсть, даже сам не понял как! На втором, осознав, тут же попытался выпендриться, да его тут же скрутили и приставили к боку что-то тяжелое, страшное и холодное. Что-то, откуда в ту же секунду вылетит его убийца, маленькая пуля. И Миша страшно зарычал, чувствуя, как его душат, стал нелепо изворачиваться, поднимая клубки пыли, и со всей дури ударил бутылкой куда-то назад, попав в голову. Удар пришелся слабый, недостаточный, чтобы свалить, но он дал им те самые две-три секунды. Да к тому же, облил ещё и этого человека. Саша отскочил, выхватил из внутреннего кармана своей куртки самую свою обычную, дешёвую зажигалку. Раздался щелчок, вспышка. И маленький язычок пламени, сорвавшись с фитиля, нырнул в лужу разлитого пойла у ног Куцего. Огонь взметнулся не сразу. Он сначала тихо, почти ласково, облизал ярким жаром подошвы ботинок. Потом перекинулся на штанину дорогих выглаженных брюк, и только когда Куцый, дико заорав, начал бить себя по ногам, пытаясь сбить пламя, — оно рвануло вверх, к капоту, к открытой двери, и через секунду машина уже горела. Горела, трещала, осыпая искрами вечернее небо. Шура застыл, не в силах пошевелиться, ощущая, как мерзкое осознание своей вины расползается по телу. Внутри что-то хлопнуло, взорвалось, стало жарко. До дрожи, до мурашек жарко! Двое верзил, дебилы, по всей видимости, редкостные, опомнившись, бросились к водительской двери, пытаясь запрыгнуть внутрь, спасти хоть что-то, тушить огонь своими куртками. Но он уже обжигал им руки, заставляя отшатываться. Куцый же неистово орал. Сначала орал, что они тупые олени, не способные ни на что, не способные не то что спасти машину или его, а даже элементарно отбиться или забрать мешок с деньгами. Как же, как они могли так проебаться? Потом вопли перешли в душераздирающие крики и визги троих человек, сливаясь резаным хором, словно где-то режут свиней. Миша тяжело и часто дышал, вытирал с лица кровь, смешанную с копотью. Еще и порезы с новой силой стали саднить... Оттопырил немного руки от своих брюк, словно боялся замарать. Хотя уже ничего не поможет — оба по локоть уже в крови, умылись в ней, окунулись с головой и вынуждены хранить эту историю ото всех. Первые пару мгновений оба, оторопев, стояли и смотрели, как горит машина. Внутри горели их долги. Горел Куцый — его силуэт с тем же диким воплем метался за стеной огня, то появляясь в дверном проеме, то исчезая в дыму. — Надо уходить, — хрипло выдавил Шура, и в голосе его пробилась паника. — Надо уходить, Миш, нас сейчас тут хлопнут в два счета, мы шуму навели... Горшенев, растрепанный, мгновенно кивнул, больно хватая за смятый рукав Шуру в районе локтя, потянул с силой за собой. Не задумывались даже, что делать с трупами, куда девать машину, ведь это — прямые улики. Они просто удирали извилистыми дорожками, тропинками, запыхаясь замедлялись и снова бежали, пока не вынырнули в совершенно незнакомом им районе. Они шли уже совсем медленно, пусть их ещё долго преследовали эти звуки воплей и треска огня. — Прикинь, — хрипло вдруг подал голос Миша, шурша высокой травой под ногами. Тут же прихлопнул комара на плече, и выдохшийся басист устало обернулся на него. Горшенев выглядел, как сбежавший больной из психушки, — до того безумный метался взор, был он растрепанный, в копоти, ссадинах и крови. Миша хлопнул друга по плечу и посмотрел в глаза. Глубоко-глубоко, прерывисто дыша, и в его черных в ночной темноте глазах теперь можно было увидеть абсолютно всё, абсолютно всю его сущность. — Надо было подойти и прям от этого огня закурить. Во эпик...