Кровавый протокол

Сакура вылетела из зала, словно из горящего здания. Со всех сторон на неё набросилась стая репортеров — вспышки камер ослепляли, превращая реальность в череду белых пятен. Вопросы о «достоверности показаний» и «фабрикации улик» летели ей в спину, как пули, но она игнорировала их, не в силах даже разжать челюсти. Её трясло. Мелкая, нервная дрожь, с которой невозможно было справиться волевым усилием. Она ворвалась в уборную и заперлась в кабинке, чтобы на секунду перестать быть Капитаном. Она оперлась о холодную раковину, тяжело дыша. В зеркале отражалась не та женщина, что утром входила в зал суда, уверенная и безупречная. Оттуда на неё смотрело бледное, затравленное существо с воспаленными глазами. О чем он запоет? Что он скажет судье? Сакура прикрыла рот ладонью, подавляя всхлип. На мгновение броня дала трещину. Она ведь была просто женщиной — той, что, оставшись один на один с тьмой, не может не чувствовать леденящий страх перед мужчиной, чья физическая мощь превосходит её собственную. Вступила бы она в честный бой с Крейном? Она знала ответ, и он был горьким: нет. Она не была супергероем из комиксов. В туннеле, когда холод металла коснулся кожи, она была лишь жертвой, которая молила о чуде. Ей хотелось доверить этого монстра Хидану, переложить этот груз на кого угодно, лишь бы не чувствовать, как его пальцы впиваются в её плоть. Она взглянула на часы. Времени не осталось. Сакура включила холодную воду, брызнула в лицо, смывая остатки слез и призраки слабости. Достала помаду — четкое, выверенное движение. Снова поправила рубашку, заправляя края под блейзер, расправила плечи, возвращая себе тот самый «стальной корсет». Когда она вышла из уборной, по коридору снова шел Капитан ФБР. Шаги гулкие, тяжелые, уверенные. Маска была надета. Она шла обратно в зал, где её ждал Саске, где её ждал Крейн, и где каждый следующий вдох мог стать её последним в карьере. Она шла на казнь, но в её глазах, скрытых за холодным изумрудным блеском, теперь горело нечто большее, чем страх. Это была ярость зверя, загнанного в угол, который готов вцепиться в горло любому, кто осмелится подойти слишком близко. Сакура заняла свое место в зале. Внутри всё было выжжено, каждое движение давалось с трудом, как будто воздух в комнате превратился в густой сироп. — Ваша честь, защита вызывает Артура Крейна, — голос Саске прозвучал ровно, без тени сомнения. Судья кивнул, и зал погрузился в неприятную, липкую тишину. Крейн, закованный в цепи, тяжело переставляя ноги, подошел к трибуне. Его оранжевая роба казалась ярким пятном на фоне серых стен. Саске отошел в сторону, скрестив руки на груди, предоставляя ему слово. — Итак, Артур, — Саске склонил голову, прищурившись. — Мы все слышали версию капитана Харуно. Она настаивает на насилии. Какова ваша? Крейн облизнул сухие губы. Он посмотрел на Сакуру — в этом взгляде было столько торжествующей мерзости, что у неё перехватило дыхание. — Она врет, — Крейн говорил хрипло, но уверенно. — Всё было совсем не так. Она сама меня нашла. В тот вечер… она была… — он усмехнулся, бросив быстрый взгляд на адвоката. — Она выглядела вызывающе. Черная майка на тонких бретельках, облегающие скинни, которые не оставляли простора для воображения. Скажите, кто на такую не посмотрит? Она шла по сектору так, будто приглашала меня. Сакура сидела, вцепившись в подлокотники кресла. С каждой фразой звук в зале становился глуше, превращаясь в гул в ушах. — Мы начали… общаться, — продолжал Крейн, наслаждаясь своей ролью. — Она сама подошла, сама кокетничала. Там не было никакого «удара по затылку». Мы спустились в тоннель, и она была совсем не против. Она смеялась, пила со мной, мы флиртовали. Но когда всё зашло слишком далеко, когда я решил, что пора переходить к делу… она вдруг включила «целку». Начала кричать, брикаться, разыгрывать драму. А потом, будто по сигналу, вломились её ребята. Это была подстава от начала и до конца. В зале поднялся ропот. Саске медленно повернулся к присяжным, его лицо было маской холодного безразличия. — Видите ли, ваша честь, — произнес Саске, — свидетель обвинения утверждает, что это было нападение. Но мой подзащитный говорит лишь об одном: о женщине, которая переоценила свою способность контролировать ситуацию, а когда осознала, что игра пошла не по её правилам — решила стереть следы своего «флирта» ценой жизни мужчины. Сакура сидела неподвижно. Внутри неё всё осыпалось, как карточный домик. Она видела, как присяжные с отвращением смотрят на неё, а не на Крейна. Она видела торжество Саске — он не просто защищал убийцу, он уничтожал её как женщину, превращая её профессиональный риск в дешевую историю о распутстве и провокации. Одна-единственная слеза сорвалась с её ресниц. Она не дрожала, не вызывала всхлипа. Она просто медленно скатилась по щеке, упала на черную ткань брюк и впиталась, исчезнув без следа. Она слышала голос Крейна, его грязные подробности, его ложь, которая звучала так убедительно в этом зале. Она была здесь, была живой, но чувствовала себя погребенной заживо. Саске не смотрел на неё, но его поза — выпрямленная спина, жесткий профиль — говорила о том, что он знает: он попал точно в цель. Он сломал её прямо здесь, на глазах у всех. И тишина в зале была для неё хуже любого крика. Когда звук записи затих, в зале повисла тишина, тяжелая, как надгробная плита. Казалось, каждый вдох присяжных был пропитан сочувствием к Сакуре. Прокурор торжествующе выдохнул, будучи уверенным в победе. Но Саске Учиха не выглядел побежденным. Он медленно поднялся, поправляя полы своего графитового пиджака. Его движения были лишены суеты. Он подошел к экрану, на котором замерло темное пятно, и лишь потом перевел взгляд на скамью подсудимых. — Впечатляющая запись, — его голос был лишен эмоций, он звучал как работа метронома. — Она вызывает эмоции. Она вызывает гнев. Но мы здесь не для того, чтобы оценивать уровень драматизма, верно? Он повернулся к трибуне, где сидел Крейн. — Артур, вы слышали это. Вы слышали крики Агента Харуно. Вы слышали треск ткани. Но скажите мне… — Саске сделал акцент на каждом слове, — на этой записи есть хоть одно упоминание о том, что вы угрожали ей расправой как «красивому трупу»? Есть ли там фраза, подтверждающая, что вы планировали убийство? Крейн, почувствовав поддержку своего адвоката, выпрямился. — Нет, — буркнул он. — Я такого не говорил. Она… она начала истерить сама по себе. Я просто пытался её утихомирить. Саске кивнул, словно получая подтверждение прописной истины. — Понимаете, ваша честь, — он обратился к судье, — прокуратура представила нам звук борьбы. Звук стресса. Но где слова, которые Агент Харуно так красноречиво описывала в своих показаниях? «Самый красивый труп»? «Вжимал в бетон»? Если этот уровень жестокости существовал, почему он не попал на запись, которая велась непосредственно с тела Агента в момент инцидента? Сакура чувствовала, как кровь отливает от лица. Она знала, что сказала это. Она слышала это в своей голове каждую секунду. — Это технические помехи! — выкрикнула она с места, не в силах сдержаться. Саске даже не взглянул в её сторону. Он продолжал методично «разбирать» её правду на атомы. — Технические помехи избирательны? — он усмехнулся — той самой улыбкой, которая была для него визитной карточкой. — Или, быть может, память Агента Харуно, отягощенная приемом транквилизаторов, о которых мы говорили ранее, начала подменять реальность её страхами? Она слышала то, что хотела услышать, чтобы обосновать применение силы? Он снова обратился к Крейну. — Артур, скажите суду еще раз: вы угрожали ей смертью? Вы планировали превратить её в часть своей «коллекции»? — Никогда, — голос Крейна обрел уверенность. — Я вообще не знал, кто она такая, пока она не вломилась в мой сектор и не начала вести себя неадекватно. Я просто защищался. Саске обвел зал взглядом, в котором читалось абсолютное превосходство. — Запись подтверждает лишь одно: конфликт произошел. Но версия обвинения о «предумышленном покушении» разваливается на глазах. Агент Харуно создала вокруг себя кокон из лжи, используя эту запись как опору, но, как мы видим, опора эта гнилая. Сакура смотрела на Саске, и её охватил ужас. Он не просто защищал убийцу. Он переписывал историю прямо на глазах у присяжных, делая её жертву «субъективным заблуждением». Она видела, как уверенность прокурора сменяется растерянностью. Саске же, закончив свой пассаж, бросил на Сакуру короткий, холодный взгляд. В нем не было ничего человеческого. Только холодный расчет машины, которая знала, что делает. Он не просто побеждал — он выжигал всё её достоинство, превращая её боль в процессуальную ошибку. Мир схлопнулся до размеров того бетонного пятачка под 42-й стрит. Реальность поплыла: хрустальные люстры превратились в тусклые, мигающие фонари метро, а графитовый костюм Учихи — в ту самую тень, которая не смогла её защитить. Она снова чувствовала обжигающее, зловонное дыхание Крейна на своей коже, тяжесть его ладони, вминающей ключицы в холодный бетон. Сасори, сидевший рядом, напрягся. Он видел, как лицо Сакуры за секунду превратилось в белую маску, лишенную жизни. — Капитан, — прошептал он, и в этом голосе была смесь профессионального опасения и человеческого страха. Прокурор, заметив перемену в поведении ключевого свидетеля, запнулся на полуслове. Сакура не отвечала. Она с такой силой вцепилась в рукав пиджака Сасори, что дорогая черная ткань затрещала, не выдержав напряжения. Рядом замерла вся группа «Альфа» — бойцы, привыкшие смотреть смерти в глаза, сейчас выглядели растерянными и беспомощными перед тем, что происходило с их капитаном. — Сакура! — Темари, сидевшая позади, наклонилась к ней, пытаясь достучаться до её сознания. Но она не слышала. В её ушах гремел только треск рвущейся джинсовой ткани, заглушающий всё: голоса адвоката, стук молотка судьи, шёпот присяжных. Она снова была там, в темноте, под ножом, который чертил холодную линию на её шее. Сакура медленно поднялась. Мир качнулся — пол под ногами превратился в зыбкую воду. — Мне… нужно… — прошептала она в пустоту, но её голос был похож на шелест сухих листьев. Она сделала шаг, и пространство вокруг неё окончательно исказилось. Ноги подкосились. Она не успела осознать падения, не успела выставить руки — тьма накрыла её раньше, чем она коснулась пола. Но удара не последовало. Она почувствовала, как чьи-то руки — властные, уверенные, до боли знакомые — перехватили её в воздухе. Саске. Он оказался рядом быстрее, чем кто-либо в этом зале. Он подхватил её, не давая упасть на паркет, и Сакура на мгновение оказалась в ловушке его объятий. В зале воцарился хаос. Люди вскакивали с мест, вспышки камер превратили всё вокруг в сюрреалистичный кошмар. Судья что-то кричал, присяжные испуганно перешептывались, а бойцы «Альфы» рванулись со своих мест, готовые разорвать любого, кто посмеет коснуться их капитана. Но Саске не отпускал. Он держал её — обмякшую, лишенную сил, в черной рубашке, которая теперь казалась её единственной защитой от этого мира. На мгновение, всего на долю секунды, его лицо, обычно холодное и непроницаемое, дрогнуло. В его глазах — черных, глубоких, как тот самый туннель, — мелькнул ужас, который он так тщательно пытался скрыть под маской адвоката. — Тише, — пробормотал он, прижимая её к себе так крепко, что это было почти больно. Это было не адвокатское равнодушие. Это был инстинкт. Саске подхватил её на руки, не обращая внимания на тяжесть её тела или на то, что это движение противоречило всей его стратегии защиты. — Врача, быстро! — его голос прозвучал властно, без тени суеты, перекрывая гул заполнившего зал шепота. Темари ринулась к выходу, расталкивая репортеров, прокурор бросился к ним, пытаясь помочь, но замер, увидев выражение лица Учихи. Присяжные, забыв о своей беспристрастности, с ужасом наблюдали за тем, как «дьявол» этого процесса прижимает к себе полуживого капитана ФБР. Камеры вспыхивали, превращая происходящее в вечность. Через час эти снимки — строгий адвокат, чьи руки бережно держат обмякшее тело, — облетят все газеты, и завтрашние заголовки будут кричать о «тайном союзе» или «поверженном правосудии». В зал влетела Темари, ведя за собой дежурного медика. Та на ходу вскрыла ампулу с нашатырем. Резкий, едкий запах ударил в нос. Сакура вздрогнула. Ресницы дрогнули, глаза открылись с невероятным трудом. Мир перед ней был расфокусированным пятном, но постепенно в сознание пробился отчетливый аромат кедра и холодного металла. Она осознала, что находится на руках у Саске Учихи. Она застыла. На секунду её сердце пропустило удар, а в легких застыл воздух. Осознание того, кто её держит, отозвалось паникой, пронзившей тело сильнее нашатыря. Она резко дернулась, желая отстраниться, её голос был слабым, хриплым кашлем. — Пусти… — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Мне нужно выйти… Саске, чье лицо оставалось непроницаемой маской, медленно опустил её на пол. Он не сразу отпустил её локти, словно проверяя, устоит ли она, и в этом жесте было что-то болезненно-человеческое. Сакура пошатнулась. Ноги, казалось, превратились в вату. Она инстинктивно выбросила руку в сторону, ища опору, и вцепилась в плечо подоспевшего Сасори. Тот подхватил её, крепко держа за талию, не давая осесть на пол. — Еще немного, капитан, — тихо сказал Сасори, чувствуя, как она дрожит всем телом. — Идем. Нам нужен воздух. Она шла по коридору на негнущихся ногах, опираясь на Сасори всем весом. Её мутило, перед глазами плыли серые стены Федерал-Плаза. Ей было катастрофически плохо — физическое истощение, шок и ярость смешались в ядовитый коктейль. Они дошли до выхода к служебной лестнице, ведущей к парковке. Сакура начала оседать, не в силах больше делать ни шага. Сасори едва успел перехватить её, стиснув ладонью её талию и прижимая к себе, чтобы она не упала. — Еще пару шагов, — настойчиво повторял он, глядя на её бледное, почти прозрачное лицо. — Свежий воздух тебя отрезвит. Пожалуйста, держись. Сакура сделала судорожный вдох. Боль пульсировала в висках, а картинка в зале суда всё еще стояла перед глазами — смеющийся Крейн, холодные глаза Саске, вспышки камер. Она была на пределе, и единственное, что сейчас держало её в сознании — это ненависть к самой себе за эту слабость и холодный, злой огонь внутри, который не позволял ей просто сдаться и закрыть глаза навсегда. Эта глава — момент абсолютной наготы перед своим самым близким человеком. После того, как Сакура предстала перед присяжными, её «капитанская» оболочка полностью разрушена, и осталась только усталость. — Заседание окончено, дамы и господа. Следующее слушание через два дня, — голос судьи прозвучал как приговор. После финального удара молотка зал взорвался гулом. Репортеры, присяжные, адвокаты — все смешались в единую массу, но Сакура этого уже не видела. Сасори, не дожидаясь окончания суматохи, почти на себе вывел её через служебный вход. Как только они оказались на улице, ноги Сакуры окончательно перестали держать. Она медленно осела на холодный бетон крыльца, спрятав лицо в ладони. Сдержанные рыдания, которые она душила в себе последние часы, наконец вырвались наружу. — Кэп, — тихо позвал Сасори. Он медленно опустился на корточки рядом, бережно прижимая её к себе за плечо. — Кэп, забей. Не смотри новости, не читай заголовки. — Боже, Сасори, ты видел, что они делают? — её голос срывался на шепот. — Они выставляют меня дешевой шлюхой на глазах у всей прессы. Я видела взгляды присяжных… будто я какая-то липкая, мелкая шваль, которая сама напросилась на это. Это не просто суд, это публичная казнь. Она судорожно выдохнула, пытаясь унять дрожь, и начала лихорадочно хлопать себя по карманам блейзера. — У тебя есть сигарета? Хоть одна? Сасори нахмурился, глядя на её дрожащие руки. — Нет, Кэп. Сегодня не взял. Был хмурый октябрьский день. Холодный ветер трепал её волосы и полы пиджака, заставляя её трястись еще сильнее. Сасори внимательно всмотрелся в её бледное лицо. — Как ты себя чувствуешь? Что это было там, в зале? Я надеюсь, это не паническая атака? Сакура с трудом вытерла лицо ладонями, шмыгая носом. Её движения были резкими, нервными. — Мне просто стало плохо. Нервы, — она горько усмехнулась. — Ты понимаешь, что творится, Сасори? Мы добивались этого суда, мы грызли глотки прокурорам, чтобы дело Крейна передали в работу быстрее. Нью-Йорк ждал приговора этому монстру годами. А теперь? Он блять выйдет на свободу, потому что Учиха решил выставить меня легкодоступной девицей, которая «спровоцировала» его? Весь мой профессионализм, весь мой опыт — всё втоптали в грязь за одно утро. Она подняла на него глаза, полные ярости и бессилия. — Если Крейн выйдет, я не просто проиграю дело. Я проиграю право смотреть в зеркало. Учиха не просто адвокат, Сасори. Он — хищник, который точно знает, где у меня слабое место. И он бьет туда снова и снова. Она попыталась встать, опираясь на локоть Сасори. Холодный ветер пронизывал до костей, но внутри неё горел пожар, который не мог потушить даже ледяной октябрьский воздух. Она поняла, что в этой игре у неё больше нет права на слабость. Либо она уничтожит Крейна, либо Учиха уничтожит её. И третьего варианта в этом сценарии не было. Крейна вели по длинным, гулким коридорам Федерального суда. Конвой шел плотным кольцом, но даже стальные наручники не могли усмирить ту болезненную эйфорию, которая пульсировала в венах Артура. Саске шел чуть впереди, его графитовый костюм выглядел почти инородным объектом в этих обшарпанных стенах. Крейн больше не контролировал себя. Вид обнаженных ключиц Сакуры в зале суда, этот блеск ярости в её глазах — всё это ударило ему в голову сильнее любого наркотика. Он шел, едва не задевая плечом плечо конвоира, и шептал — его голос был похож на скрежет металла по стеклу. — Её тело… оно было таким податливым под моими руками, — голос Крейна едва долетал до слуха, но в нем слышалось неприкрытое, липкое торжество. — Это стоило того. Стоило того, чтобы завалить саму начальницу ФБР. Я помню каждую слезу, каждую дрожь, когда вжимал её в бетон. Саске лишь на долю секунды скосил взгляд на своего подзащитного. Его лицо оставалось маской, но глаза на мгновение потемнели, словно в них плеснула черная желчь. — Твои оперативники пришли слишком вовремя, — продолжал бормотать Крейн, судорожно сжимая кулаки так, что цепи звякали в такт его неровному дыханию. — Еще минута… всего одна минута, и я бы сделал с ней такое, что она умоляла бы меня прикончить её. Я бы выжег из неё всю эту проклятую гордость, до самого последнего атома. Крейн ухмылялся, глядя в пустоту перед собой, смакуя детали, которые не были озвучены в зале суда. Он был одержим. Саске шел рядом, внимательно прислушиваясь к окружающим. Конвоиры были сосредоточены на своих обязанностях, их лица не выражали ничего, кроме каменного равнодушия. Пока никто из них не слышал этого потока грязи. Но для Учихи каждое слово Крейна было не просто исповедью психопата — это был риск. Идиотизм его клиента сейчас мог свести на нет всю ту тонкую, почти ювелирную работу по разрушению образа Сакуры, которую он вел последние часы. — Заткнись, — негромко, но с такой ледяной сталью в голосе произнес Саске, что Крейн на секунду осекся. Адвокат не повернул головы, его взгляд был устремлен вперед, в сторону выхода к автозаку. Саске понимал: он играет с огнем. Он использовал Крейна как инструмент в своей дуэли с Харуно, но этот инструмент оказался гораздо более неисправным и опасным, чем он предполагал. И если Крейн проболтается о своих истинных намерениях прямо здесь, в коридоре суда — никакая юридическая эквилибристика не спасет его от пожизненного, а Саске — от профессионального краха. Учиха ускорил шаг. Ему нужно было увести это животное в машину, пока оно не разболтало то, что может превратить защиту в окончательное признание вины. Но где-то в глубине души, там, где он прятал свои собственные тени, он чувствовал: эта схватка с Харуно перестала быть просто «делом». Она стала личной. Шаги Саске Учихи по кафелю блока содержания звучали как удары молота в преддверии казни. Каждый звук отдавался в пустоте коридора, предупреждая о его приближении. Он остановился перед камерой номер три. Артур Крейн сидел на скамье, раскачиваясь из стороны в сторону, бормоча что-то о «сладости апельсинов» и «красных следах». Увидев Саске, он оскалился, его лицо исказила гримаса первобытного восторга. — Ну что, защитничек? Слышал, как я её уделал? Видел эти глаза? — Крейн задыхался от собственного возбуждения. — Она до сих пор чувствует мои пальцы на своей шее… Я клянусь, Учиха, я запомнил каждый дюйм её кожи. Саске вошел внутрь. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом, отсекающим мир живых. Адвокат не достал бумаги, не включил диктофон. Он просто подошел к решетке, к самому лицу Крейна, и в его черных глазах, обычно холодных, как лед, Артур внезапно увидел нечто такое, от чего его безумный смех мгновенно оборвался, сменившись коротким всхлипом. — Ты забываешься, сученыш, — голос Саске был тихим, вкрадчивым, но от него вибрировали стены. Саске просунул руку сквозь прутья и с невероятной силой впился в воротник оранжевой робы. Он притянул Крейна к себе, заставляя смотреть в упор, прямо в эту бездну тьмы, которая была опаснее любого маньяка. — Теперь слушай внимательно, мразь, — Саске едва не впечатал его лицом в прутья. — Твой «L'Unione» не вытащит тебя, если ты будешь тарабанить на каждом углу о том, что хотел сделать. Ты здесь не для того, чтобы делиться фантазиями, а для того, чтобы выйти на свободу по процедурным вопросам. Если ты подставишь меня под удар своим грязным языком — я лично прослежу, чтобы в твоей камере в Синг-Синг не было света. Никаких прогулок. Никаких адвокатов. Только ты, твоя память и стены, которые будут медленно сужаться вокруг тебя, пока ты не начнешь молить о смерти. Крейн дернулся, пытаясь выкрикнуть проклятие, но пальцы Саске сомкнулись на его горле. Воздух в камере кончился. Лицо Крейна начало багроветь. — И если ты еще раз произнесешь что-то подобное, — Саске наклонился к самому его уху, его шепот был холоднее жидкого азота, — я приду к тебе сам. И тогда туннели метро покажутся тебе раем по сравнению с тем, что я с тобой сделаю. Ты станешь не «красивым трупом», ты станешь ничем. Саске оттолкнул его с такой силой, что Крейн рухнул на скамью, судорожно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его трясло. Впервые он понял: адвокат, которого он считал своей защитой, был гораздо страшнее того, от кого он защищал. Учиха с безупречным спокойствием поправил манжеты своего пиджака. Ни единая складка не нарушила его идеального вида. Он развернулся и вышел, даже не взглянув на поверженного маньяка. Он знал: этот процесс перестал быть судом. Он превратился в показательную казнь. Не только для Крейна, но и для всей системы. Саске чувствовал, как игра усложняется, как невидимые нити управления рвутся, но он не собирался отступать. Он зашел слишком далеко, чтобы остановиться, и в его сознании, подобно натянутой струне, звенело лишь одно имя — Сакура. Его личный ад, его личный вызов. — Ладно, поехали в штаб, — отрезала Сакура, чеканя каждый шаг. — Сакура, езжай домой, — Сасори аккуратно придержал её за локоть. — Они сегодня сделали из тебя козла отпущения. Тебе нужно выключиться. — Нет, — она вырвалась, её глаза горели холодным, опасным огнем. — Хватит. Я натерпелась. Я не жертва, я, мать его, агент ФБР. Идем. Они развернулись и вернулись в здание суда, направляясь к подземной парковке. Там их уже ждали Хидан и Темари. Воздух внизу был спертым, пропитанным запахом бензина и сырого бетона. Хидан внезапно остановился. Его челюсть была сведена так сильно, что на скулах играли желваки. — Сакура, иди к машине с Сасори, — бросил он, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, как рокот перед землетрясением. — Мне нужно уладить один вопрос с этим «графитовым принцем». — Хидан, не смей, — Сакура попыталась схватить его за локоть, но он легко уклонился, не теряя концентрации. — Он унизил тебя перед всем городом, чтобы разыграть свою партию! — Хидан резко развернулся, и в его взгляде полыхнула звериная ярость. — Для него ты — просто фигура на доске. А для меня ты — командир, который едва не сдох в том туннеле. Я не позволю ему думать, что это сойдет ему с рук. В этот момент лифт с мелодичным звоном открылся. На парковку вышел Саске. Он выглядел безупречно, даже после многочасового психологического марафона. Портфель в руке, пальто небрежно перекинуто через плечо. Он заметил их, но не замедлил шаг, направляясь к своему седану. — Учиха! — рявкнул Хидан, перекрывая гул вентиляции. Саске остановился и медленно повернулся. Его лицо снова превратилось в маску холодного безразличия. — Агент Хидан. Полагаю, вы хотите поблагодарить меня за что-то? — голос Саске был пропитан ядом. Хидан в два прыжка сократил расстояние. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он схватил Саске за лацканы его дорогого графитового пиджака и с глухим ударом впечатал его в бетонную колонну. Сасори выругался и бросился к ним, а Сакура, превозмогая ватные ноги, побежала следом. — Послушай меня, ты, лощеный ублюдок, — Хидан прижал предплечье к горлу Учихи, вдавливая его в твердый бетон. — Еще раз ты заставишь её вспоминать ту ночь… еще раз ты используешь её боль, чтобы выстроить свою карьеру — и никакой закон тебя не спасет. Я лично выбью из тебя всю твою аристократическую спесь. Саске даже не попытался сопротивляться физически. Он не дернулся, не поднял рук. Он смотрел на Хидана сверху вниз, несмотря на то, что был прижат к стене, и в его глазах не было ни капли страха — только бесконечное, ледяное презрение. — Ваша преданность трогательна, агент, — прохрипел Саске, сохраняя пугающее спокойствие. — Жаль только, что вы не обладаете тем же умом, что и ваш капитан. Иначе бы понимали: то, что я делаю — это единственный способ вытащить её из этого дерьма с минимальными потерями. Сакура подбежала ближе, хватая Хидана за плечо, готовая в любую секунду вмешаться, если ситуация станет критической. Но её внимание приковал взгляд Учихи — в этот момент он смотрел прямо на неё, и в этих черных глазах, скрытых тенью колонны, на мгновение мелькнуло что-то, что нельзя было назвать просто презрением. Это был вызов. И, возможно, что-то еще. — Хидан, отпусти его! Это приказ! — Сакура выдохнула, чувствуя, как внутри всё вибрирует от адреналина. Хидан еще секунду сверлил Саске взглядом, в котором горело чистое, ничем не прикрытое желание сломать адвокату шею. Наконец, он брезгливо разжал пальцы и толкнул Саске назад, словно отбросил кусок падали. Учиха, ни на мгновение не теряя самообладания, медленно поправил воротник пиджака. Он стряхнул с плеча невидимую пыль с таким демонстративным пренебрежением, будто прикосновение оперативника было для него не просто неприятным, а чем-то глубоко омерзительным. — Валите, Учиха, — голос Сакуры стал стальным, ледяным, как зимний воздух на парковке. — Пока я не дала карт-бланш на полное уничтожение одному из моих лучших оперативников. Она крепко держала Хидана за предплечье, чувствуя, как его мышцы напряжены под курткой, готовые в любой момент сорваться снова. Темари, прислонившись к капоту внедорожника, не выпускала из рук зажженную сигарету; дым тонкой струйкой поднимался вверх, а её взгляд — острый, расчетливый — буквально просверливал Саске насквозь. Учиха ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья, только холодное, почти осязаемое торжество. Он медленно подошел к Сакуре, сокращая дистанцию до критической черты. Акасуро в ту же секунду дернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять кобуры, но Саске даже не взглянул на него. Он остановился в шаге от Сакуры, вторгаясь в её личное пространство. Запах его парфюма — ветивер, кедр и едва уловимый оттенок пороха — окутал её, вытесняя запах сырого бетона. — Отдыхайте, капитан, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. В этой близости была угроза, смешанная с чем-то пугающе личным. — Через два дня я размажу ваш отдел по стенке. И поверьте, мне будет доставлять особое удовольствие наблюдать за тем, как вы будете пытаться собрать себя заново. Он выдержал паузу, позволив своим словам повиснуть в тяжелом воздухе парковки, а затем, так же не спеша, развернулся и направился к своему седану. Его шаги эхом отдавались от бетонных перекрытий, пока не растворились в тишине. Сакура стояла неподвижно. Она чувствовала, как дрожь, которую она с таким трудом подавляла, снова подбирается к рукам, но она не сдвинулась с места. Она смотрела ему в спину, прекрасно понимая: это не просто угроза. Это обещание войны, в которой у неё почти не осталось союзников. — Кэп, мы не можем это так оставить, — глухо бросил Хидан, глядя на удаляющийся силуэт. — Мы оставим это так, — отрезала Сакура, не поворачиваясь. — Пока что. Но через два дня в суде… через два дня игра изменится. И в этот раз нож буду держать я. Парковку разорвал треск статики. Из портативной рации, закрепленной на поясе Хидана, вырвался напряженный голос Нары: — Альфа, Альфа, это рядовой офицер Нара. Запрашиваю экстренное подкрепление! Нью-Джерси, сектор 4, у нас тут «ферма». Девушек держат для продажи. Без вас не справимся! — Говорит капитан Харуно, выдвигаемся, — ответ Сакуры прозвучал как выстрел. Вся усталость, все рыдания и слабость мгновенно испарились. Учиха, который уже завел двигатель своего седана, замер, наблюдая, как парковка в одно мгновение превратилась в плац. Сакура резко развернулась и направилась к своему внедорожнику, стоявшему в тени бетонной опоры. Её движения приобрели ту пугающую, отточенную резкость, которая бывает только у оперативника, идущего на штурм. — Сбор на точке «Зенит» в Нью-Джерси через сорок минут. Полная боевая выкладка! — бросила она через плечо. Багажник внедорожника с глухим звуком открылся. Сакура не стеснялась присутствия мужчин — в этот момент гендерных различий не существовало, были только задачи и цели. Учиха, наблюдавший за ней из салона своей машины, непроизвольно сжал руль так, что кожа на костяшках побелела. Она сбрасывала аристократичную оболочку. Широкие брюки полетели на бетон, сменившись тактическими карго. Туфли на шпильках, бесполезный атрибут «светской львицы», отправились в угол багажника, уступая место тяжелым «Мартинсам». Когда она сбросила блейзер и черную рубашку, Саске увидел то, что скрывала ткань: её тело было картой недавнего боя. Желтоватые пятна на ребрах, багровые отметины на животе и те самые, черные, как клеймо, отпечатки пальцев на ключицах. Она выглядела опасно острой, как обломок зеркала, готовый полоснуть любого, кто прикоснется. Сакура натянула черную тактическую майку, собрала волосы в тугой, агрессивный хвост и с силой затянула липучки на тактических перчатках. Перед Учихой стоял не начальник отдела, а капитан штурмовой группы. В её глазах — только холодный, расчетливый лед. Машина с визгом шин сорвалась с места, оставив Саске в одиночестве. Нью-Джерси. Промзона. Заброшенный складской комплекс был похож на скелет доисторического чудовища, утопающий в тумане с Гудзона. Сакура стояла у внедорожника, вглядываясь в экран тепловизора. — Тепловой след слабый, — шептала Темари, проверяя данные со спутника. — Минимум четверо на первом уровне. И, Сакура… подвальные помещения экранированы свинцом. Мы вслепую. — Значит, идём на ощупь, — Сакура передернула затвор пистолета-пулемета, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — Хидан, первая группа — главный вход. Сасори — тыл. Мы с Темари заходим через крышу. Работаем тихо, пока не начнётся ад. Помните: это «ферма». Если увидите гражданских — огонь на поражение только по тем, кто в форме. Пошли! Она рванула вверх по пожарной лестнице. Раны ныли при каждом движении, но адреналин стал её единственным анестетиком. Она чувствовала, как пульсирует кровь под кожей. На крыше Сакура замерла, вглядываясь в черную пасть вентиляционной шахты. Она знала, что там, внизу, её ждет не просто враг. Там ждет отражение того ужаса, который она пережила. Она не просто закрывала дело — она зачищала свой собственный ад, чтобы больше никогда не чувствовать себя жертвой. — Готовность, — скомандовала она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Вход через десять секунд. И пусть бог поможет тем, кто окажется у нас на пути. Сакура скользила по вентиляционным шахтам, как тень в лабиринте. Каждый вдох был выверен — она привыкла двигаться так, чтобы её собственное сердцебиение не выдало присутствия. В гарнитуре — шепот группы «Альфа», звук их слаженных движений внизу. Впереди забрезжил свет технического люка. Сакура осторожно выглянула: трое охранников, тяжёлая броня, наёмники из «L'Unione». Профессионалы. Она не стала ждать. Прыжок из шахты был бесшумным, но приземление отозвалось в теле вспышкой боли: гематомы на рёбрах вспыхнули, как от удара током, а запястья, затянутые в перчатки, отозвались пульсирующей агонией. Бой превратился в сгусток ярости. Резкий выпад, перехват, сокрушительный удар в гортань первому. Второй попытался вскинуть винтовку, но Сакура впечатала его голову в бетонный выступ. Третий успел выхватить нож — сталь блеснула в полумраке, — но Сакура сработала на опережение, ломая его предплечье собственным весом. Она работала как механизм: если один узел барахлит от боли, другой берет на себя всю нагрузку. Здание наполнилось грохотом перестрелки — Хидан начал свою партию в главном зале. Сакура рванула к массивной стальной двери, за которой датчики Сасори фиксировали жизнь. Удар берца — дверь поддалась. То, что она увидела внутри, заставило её на долю секунды задохнуться: девушки, прикованные к нарам, изможденные, сломленные. «Ферма». Грязь, смрад и запах страха, который въедается в легкие навсегда. Щелчок. Звук затвора позади она услышала раньше, чем осознала опасность. Тело сработало автономно — резкий уход в сторону, перекат, бетонная крошка брызнула в лицо. Пуля наемника прошла там, где она была секунду назад, и счесала кожу на её предплечье. Вторая пуля полоснула шею — горячая струя крови потекла по ключице, смешиваясь с потом и грязью. — Командир ранена! — голос Темари прорезал эфир, полный тревоги. Сакура прижалась к колонне, чувствуя, как пульсирующая вена на шее пытается вытолкнуть жизнь наружу. Дыхание стало прерывистым, рваным. Она видела наемника — он был методичен, спокоен, он уже менял позицию. — Отставить панику! — прошипела она, зажимая рану на плече ладонью в тактической перчатке. Её голос был сухим, как пепел. — Темари, прикрой девчонок. Сасори, взламывай систему пожаротушения, нам нужен дым! Сейчас же! Сакура выглянула из-за укрытия, игнорируя тошноту и звон в ушах. Она больше не была той женщиной, которую адвокат дьявола пытался унизить в суде. Она была хищником, загнанным в угол, и её ярость теперь имела чёткую цель. — Здесь пахнет гарью… — прошептала она, глядя, как тьма в ангаре становится осязаемой. Внезапно под потолком сработали распылители. Но вместо воды зал начал стремительно заполняться густым, едким белым газом. Это был не дым — это была пелена, скрывающая её боль и её гнев. Сакура рванулась вперед, в этот туман. Теперь, когда видимость упала до нуля, настал её черед играть по своим правилам. Теперь она была не просто агентом — она была призраком, который пришел забрать долги. Сакура прижалась спиной к бетонной колонне, чувствуя, как по шее и предплечью стекает обжигающе горячая кровь. Свежие раны пульсировали в унисон с тупой ломотой старых синяков, превращая каждое микродвижение в пытку. Но времени на агонию не было. Вместо воды из распылителей под потолком повалил густой, едкий белый газ. Металлический, приторно-сладкий привкус на языке сработал как удар под дых: нейротоксин. «L'Unione» пустили в ход «чистильщиков». Им было плевать на своих — они травили склад, чтобы стереть любые следы своего присутствия. — Всем маски! — голос Сакуры сорвался на хрип. — Темари, прикрой девчонок! Я вывожу их через шлюз! Она бросилась к клеткам, работая на чистой ярости. Замки поддавались с визгом, приклады выбивали засовы. Девушки метались в панике, задыхаясь. Сакура выдернула из кобуры свою маску и, не колеблясь ни секунды, натянула её на лицо самой молодой из пленниц, которая уже билась в судорожном кашле. Беззащитная, обнаженная перед лицом химической смерти, Сакура сделала глубокий, осознанный вдох ядовитой взвеси. Легкие мгновенно отозвались ожогом, словно внутрь влили расплавленный свинец. — Двигайтесь к свету! — хрипела она, толкая пленниц в сторону шлюза. Воздух превратился в густой, удушливый яд. Синяки на ребрах мешали вдохнуть, каждый сантиметр пути давался как восхождение на вершину. Перед глазами плясали черные точки, а реальность начала расслаиваться. — Командир, уходим! — голос Темари прозвучал словно сквозь толщу океана. Сакура сделала последний, рывок, выталкивая последнюю девушку в проем. Ноги подкосились, и она буквально вывалилась наружу, в холодную, спасительную темноту ночи Нью-Джерси. Она рухнула на колени, впиваясь пальцами в колючую грязь промзоны. Её сотряс кашель — жуткий, выворачивающий внутренности спазм. Она согнулась пополам, чувствуя, как в груди что-то лопается. Когда она отняла руку от губ, в тусклом свете прожекторов на черной перчатке ярко блеснула кровь. Газ выжигал её изнутри. — Сакура! — Темари бросила винтовку и рухнула рядом, подхватывая её за плечи. — Дыши, черт тебя дери, дыши! Сакура снова содрогнулась в приступе, выплевывая сгустки крови в холодную землю. В ушах звенело, мир сузился до лихорадочного стука собственного сердца. Но в этом хаосе, в этой боли, которая должна была её сломить, она чувствовала странный, почти болезненный покой. — Я… в порядке… — прошептала она, и голос её был шелестом сухой листвы. Она с трудом повернула голову к Темари, её глаза, подернутые туманом, сфокусировались на подруге. — Сообщите… Учихе… Объект зачищен. Она откинула голову назад, глядя на равнодушные, далекие звезды. Предплечье горело, дыхательные пути были обожжены, внутри всё казалось выжженной пустыней, но на её бледном лице застыла улыбка. Это не была улыбка победы. Это была улыбка человека, который только что доказал себе, что даже если его сожгут дотла, он всё равно останется тем, кто победил тьму. Она уничтожила их логово. Она вырвала этот кусок ада из рук «L'Unione». И пусть теперь этот мир попробует её сломить — сегодня она не проиграла. Дорога из Нью-Джерси превратилась в огненный коридор. Сакура полулежала на заднем сиденье бронированного внедорожника, задыхаясь от жуткого кашля. Каждая вспышка боли в легких отзывалась металлическим привкусом крови. На её тактической майке расплывались свежие пятна. — Командир, держись! Десять минут до госпиталя! — Сасори выкрутил руль, пуская многотонную машину в занос. Внезапно ночную тишину разорвал скрежет металла. Из темноты промзоны вылетели четыре черных внедорожника без номеров. Плотный клин «L'Unione». — Это зачистка! — прорычал Хидан по рации. — Они решили похоронить нас прямо на трассе! Сакура приподнялась. Пули выбивали искры из бронированного стекла. В небе зависли вертолеты прессы, превращая бойню в шоу для миллионов ньюйоркцев. — Сасори... маневр «Щит»... — прохрипела она, хватаясь за рукоять автомата. — Хидан... фланг. Она выбила остатки стекла прикладом. Весь город видел в прямом эфире, как статная женщина из суда, превратившись в окровавленного ангела смерти, методично расстреливала преследователей. Сасори подрезал одну машину, заставляя её влететь в отбойник, Хидан поливал врага огнем из люка. Но «L'Unione» не отступали. Внезапно наперерез кортежу, с безумной скоростью, вылетел черный спортивный седан. Он перекрыл дорогу, заставив нападавших резко затормозить. — Кто это, черт возьми?! — выкрикнул Хидан. Сакура, едва державшаяся в сознании, узнала этот профиль. Черный блеск кузова, безупречная геометрия линий. Саске Учиха вышел из машины. Адвокат «L'Unione». Человек, который сегодня в суде методично ломал жизнь Сакуры, защищая их главного палача. Он стоял посреди шоссе, освещенный прожекторами, как карающий ангел. — Сасори, газу! — крикнула Сакура. Сакура смотрела в зеркало заднего вида. Саске вышел из своей машины . Он смотрел прямо на их удаляющуюся машину. — Он… он только что объявил им войну, — прошептал Сасори, не веря собственным глазам. — Кэп, ты понимаешь, что он сделал? Он работает на них! Его нанял «L'Unione»! Сакура не могла ответить. Перед глазами всё потемнело. Последним, что она осознала, был вой сирен скорой помощи, ожидавших их на въезде в город. Машина Саске с визгом тормозов перегородил узкий участок шоссе, прямо перед носом у нападавших. Те вынуждены были ударить по тормозам, едва не врезавшись в бампер седана. Из машин высыпали четверо наемников «L'Unione». Они были в ярости, оружие смотрело в сторону автомобиля адвоката. Саске не спеша вышел из машины. Он выглядел так, словно только что вышел из ресторана, а не с места бойни. Он даже не посмотрел на их стволы, лишь поправил манжеты. — Вы совсем потеряли рассудок? — голос Саске был тихим, но в нем слышался рокот надвигающегося шторма. Один из наемников, главарь группы, подошел вплотную, тыча стволом в грудь Учихи. — Что за хрень, адвокат? Ты зачем перекрыл дорогу?! Мы почти достали их! Саске посмотрел на него так, словно перед ним был не элитный киллер, а провинившийся школьник. Он медленно поднял руку и указал пальцем куда-то вверх, в черное небо, где слышался натужный гул лопастей вертолета. — Вы видите это? — холодно спросил Саске. — Это новостная вертушка. Они ведут кортеж ФБР уже пятнадцать минут. Вся страна сейчас в прямом эфире смотрит, как вы, кучка придурков, устраиваете «разборки» посреди шоссе. Наемники замялись, глядя на прожекторы в небе. — Я вытаскиваю Крейна из петли, — продолжал Саске, делая шаг к главарю, вынуждая того непроизвольно отступить. — Весь мой план защиты строится на том, что Агент Харуно — истеричная, нестабильная женщина, которая сама спровоцировала конфликт. А что вы делаете сейчас? Вы превращаете её в жертву покушения! Вы своими руками даете прокурору железобетонное доказательство того, что за Крейном стоят влиятельные силы, готовые убивать. Вы не «чистите» свидетелей, вы топите моего подзащитного! Он прошелся мимо них, оглядывая их машины так, словно оценивал кучу мусора. — Вы хоть понимаете, что случится, если завтра в суде всплывет, что нападавшие имели отношение к «L'Unione»? Судья закроет дело не в пользу Крейна, а против всей организации. Вы хотите, чтобы федералы прочесали каждый ваш схрон? Главарь опустил пистолет, явно сбитый с толку. Его уверенность таяла под ледяным напором адвоката. — Мы просто хотели закончить с этим... — пробурчал он. — Вы хотели удовлетворить свою жажду крови, — отрезал Саске. — А теперь — проваливайте. И если я еще раз увижу, что вы занимаетесь самодеятельностью, пока я работаю, я лично прослежу, чтобы каждый из вас оказался в камере раньше, чем Крейн выйдет на свободу. Наемники переглянулись. Аргументы Учихи были безупречны — он не оправдывался, он диктовал им их же ошибки. Главарь коротко кивнул своим, они запрыгнули в машины и, развернувшись через две сплошные, быстро скрылись в темноте. Саске остался стоять на обочине. Он проводил их взглядом, затем посмотрел на удаляющиеся огни внедорожников ФБР. Он знал, что блефовал. Он не собирался «спасать» Сакуру из добрых побуждений, но он должен был отвести от неё угрозу, чтобы сохранить *свой* процесс. И все же, чувствуя, как внутри него до сих пор вибрирует адреналин, он понял: его оправдание для наемников было идеальным прикрытием для него самого.