Дама В Крови🩸

***

I

В аду, где вывески алели

И лифт скрипел, как старый грех,

В отеле грешники хрипели

Надеждой, спрятанной от всех.

Там Хаск, усталый барный странник,

Ворчун, картёжник и изгнанник,

Хранил бокалы и покой,

Как будто долг перед собой.

А Энджел, в блёстках, в вечной роли,

Смеялся громче, чем болел;

Он в шутку жизнь переболел

И прятал сердце поневоле.

Так их свела одна беда -

И небо, павшее сюда.

II

Сперва - насмешки, дым и споры,

Приколы, выпитый абсент;

Хаск щурил жёлтые дозоры,

А Энджел делал комплимент.

«Угрюмый кот», - шептал он сладко,

И улыбался слишком гладко,

Так улыбаются, когда

Внутри не гаснет нихера.

Хаск фыркал: «Хватит этих плясок»,

Но наливал ему опять;

Учил не падать, а стоять

Среди спонтаннейших развязок.

Что даже ад, такой чужой,

Казался капельку живой.

III

Потом случилось очень тихо:

Не клятвы, не большой финал;

Не гром, не музыка, не лихо -

Простой бокал, простой вокзал

Двоих, сбежавших от погони

Своих долгов, чужой ладони,

От прошлых лиц, от липких фраз,

От тех, кто гасит свет из глаз.

Хаск слушал дольше, чем обычно,

Не перебив, не осудив;

И Энджел, маску уронив,

Молчал неловко, непривычно.

Так между ними в первый раз

Не шутка встала - а рассказ.

IV

Он говорил: «Мне всё неважно»,

Но пальцы дрогнули слегка;

Хаск видел: в этом «всё» отважно

Дрожит усталая тоска

Он не жалел - жалеть опасно,

В аду то выглядит ужасно,

Но ставил молча перед ним

Стакан с алкашным огоньком.

И Энджел, глядя исподлобья,

Вдруг улыбался без игры;

Без сцены, блёсток, мишуры,

Без вызывающего злобья.

И было странно: тишина

Но им, казалось, так нужна.

V

Шли дни. Бывало солнце, капли в лужах

В аду погодка - просто хлам

Кто плакал, кто спасался в душах,

Кто верил выцветшим словам.

А Энджел в бар спускался чаще,

То слишком яркий, то пропащий,

То звонкий, будто кабаре,

То тенью в мутном янтаре.

Хаск знал, когда не стоит трогать,

Когда лишь рядом посидеть;

«А сможет ли тут плед согреть?»

И старым голосом не дрогнуть.

Он был не лекарь, не святой -

Он просто был. И был собой

VI

Они смеялись и нередко

Над тем, что боль смешна порой;

Им было в этой бездне тесно,

Но вместе - менее дырой.

Хаск проиграл ему однажды

Колоду карт, и Энджел, дважды

Сказав, что это «просто фарс»,

Хранил ту даму, как алмаз.

А Хаск, заметив это чудо,

Сказал лишь: «Глупый сувенир».

Но стал теплей вечерний мир,

И меньше тьмы стекало с блюда.

Казалось: если ад простит,

То их обоих - и смолчит.

VII

В подземном царстве счастье хрупко

Не держит швов, боится слов;

И стоит лишь блеснуть уступкой -

Так сразу тянет цепь с углов.

Вернулись звонкие приказы,

Чужие руки, злые фразы,

Контракты, страх, привычный яд,

Где взгляд - уже почти захват.

Хаск видел: Энджел стал белее,

Когда смеялся невпопад;

Шутил - и отводил свой взгляд,

И исчезал всё поскорее.

А ночью, выйдя на балкон,

Курил, не чувствуя ладон.

VIII

«Останься», - выдохнул однажды

Хаск, будто выругался вслух.

И Энджел, весь такой отважный,

Вдруг стал растерян, тих и сух.

«Не начинай», - сказал он мягко,

Но улыбнулся как-то шатко;

«Я справлюсь. Я всегда умел».

И Хаск ответить не успел.

Лишь дверь качнулась, скрипнув слабо,

Лишь свет на лестнице мигнул;

И Энджел в сумрак ускользнул,

Как дым из треснувшего штаба.

Хаск долго слушал этот скрип -

И в горле тёплый ком застыл.

IX

Он не вернулся утром ранним,

Не бросил шутку через зал,

Не сел за стойку с видом странным,

Не попросил: «Налей, нахал».

Прошёл обед. Сгустились тени.

Хаск проклинал всю цепь сомнений,

Считал минуты, пил не то,

Смотрел в холодное ничто.

Чарли кричала его имя,

Но он не слышал ничего;

Лишь сердце, старое его,

Билось тревожными камнями.

И понял он, вставая вдруг:

Молчит не дверь. Молчит испуг.

X

Он вышел в город без надежды,

Но с той упрямою злостью,

С какой хранят чужие вещи,

Когда уже не правят тьмой.

Весь ад сегодня очень вялый

Дождь падал серый, как усталый,

С витрин стекала муть огней,

И он казался всё тесней.

Хаск спрашивал - ему смеялись,

Он угрожал - ему и врали;

Следы терялись и вели

Туда, где вывески ломались.

И каждый встречный, каждый взгляд

Шептал ему: «Иди назад».

XI

Но он не шёл. Он шёл упрямо,

Сжимая карту в кулаке:

Ту даму - с выгнутым изъяном,

Что Энджел нёс в том пиджаке.

Она валялась у канавы,

В грязи, у потускневшей лавы,

И угол был почти смятён,

Как будто кто-то падал вон.

Хаск поднял карту очень тихо,

Без слов, без брани, без лица…

И вдруг такая пустота

Прошла сквозь рёбра острым вихрем,

Что он, забыв привычный лад,

Позвал его. Но глохнул ад.

XII

В конце квартала, за дверями,

Где свет дрожал и умирал,

Он шёл уже не сапогами -

Шёл всем, что в сердце потерял.

Там пахло дождевою ржавью,

Разбитой сценою, неправью,

И тишина легла кругом,

Как чёрный занавес с трудом.

Он распахнул чужую щёлку -

И мир исчез, и звук пропал.

На полу неон мерцал,

Он словно окунулся в Волгу

Хаск сделал шаг. И без геройств

Там Энджел был, но он был мёртв

И Хаск, не совладавши с горем

Смог сделать лишь единый вздох

После чего, прощавшись с сердцем

Он умер, и также в точности заглох

***