THE GHOST YOU MADE.

22:47. ШОССЕ А-87. ДЖОН МАКТАВИШ Дождь зарядил сразу после поворота на Глазго, и Джонни понял, что к матери он приедет позже, чем обещал. Он представлял, как она будет стоять на пороге, кутаясь в старый кардиган, который он дарил ей на Рождество три года назад, и вглядываться в темноту подслеповатыми глазами, хотя он сто раз говорил ей не ждать на сквозняке. Она всё равно будет ждать. Потому что она всегда ждала отца из рейса, старшего брата из учебки, теперь его. МакТавиши вообще были породой ждущих, и Джонни ненавидел это свойство в себе и в родне, но ничего не мог поделать. Сам он терпением не отличался, зато отличался упрямством — качество, которое инструкторы называли то «потенциалом», то «дурью», в зависимости от настроения и результатов стрельб. Дворники скрипели по лобовому стеклу с мерзким, надсадным звуком, который он собирался починить уже месяца два и всё откладывал. Звук этот напоминал ноготь по классной доске и каждый раз заставлял его морщиться, но сейчас мысли были заняты другим, и он почти не замечал. В бардачке лежал приказ о переводе, сложенный вчетверо лист с казённой печатью, от одного вида которой у него до сих пор что-то поджималось в животе. Оперативная группа 141. Когда он впервые услышал это название, то подумал, что ослышался. Потом решил, что это какая-то ошибка, что его фамилию вписали по недоразумению и скоро всё выяснится. Но прошли собеседования, тесты, медицинская комиссия, и никто ничего не выяснил, и бумага осталась у него на руках, и теперь она лежала в бардачке старого джипа, а завтра в шесть утра он должен был явиться на базу. Джонни думал о том, как войдёт в кабинет капитана Прайса. Он никогда не видел его вживую, только на фотографиях в личных делах и размытых снимках из горячих точек, которые курсанты передавали друг другу как иконы. Прайс выглядел как человек, который не задаёт вопросов дважды. Человек, который, если ты облажаешься, просто посмотрит на тебя определённым образом, и тебе захочется провалиться сквозь землю без всяких дисциплинарных взысканий. Джонни боялся этого взгляда заранее, ещё даже не встретившись с капитаном, и страх этот странным образом мешался с восторгом, от которого хотелось прибавить газу и орать какую-нибудь идиотскую песню в ночь. Но вместо этого он ехал аккуратно, сорок миль в час, потому что дождь был такой, что дальше двадцати метров не было видно ни черта. Дорога была знакома до последней выбоины. Он вырос здесь, в этих краях, где леса подступают к самому асфальту, а между деревьями прячутся старые фермы, про которые никто толком не помнит, кому они принадлежат. Подростком он гонял по этому шоссе на отцовском пикапе, когда ещё не было прав, и каждый раз сердце уходило в пятки от мысли, что навстречу попадётся патруль. Тогда ему казалось, что это самое страшное, что может случиться в жизни, попасться копам без прав. Сейчас он понимал, каким идиотом был, но в том возрасте любой, кто считает себя бессмертным, выглядит идиотом в глазах самого себя будущего. Это было нормально, и он не корил себя за прошлое, просто иногда вспоминал те времена с лёгкой ностальгией, от которой становилось тепло в груди. Джонни потянулся к магнитоле, чтобы сделать потише, играла какая-то старая баллада, которую он слышал сотню раз и всё равно не запомнил названия, и в этот момент что-то мелькнуло на границе света фар. Рыжее пятно, размытое пеленой дождя, оно метнулось слева, из лесополосы, и понеслось через дорогу каким-то отчаянным, слепым броском. Джонни даже не успел понять, что это. Его нога дёрнулась к тормозу, но тело среагировало медленнее, чем мозг, и он только начал давить педаль, когда машину тряхнуло коротким, глухим ударом. Звук был не такой, как в кино никакого визга тормозов, никакого грохота, просто тупой, мягкий толчок в передний бампер, от которого джип вздрогнул и вильнул вправо, а задние колёса подбросило, будто он переехал бревно. Джонни выкрутил руль, машину занесло на мокром асфальте, и она развернулась почти боком, прежде чем заглохнуть. Фары ещё горели, дворники замерли в середине хода, и на секунду в салоне стало до жути тихо — только дождь барабанил по крыше, и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он сидел, вцепившись в руль, и смотрел на стену дождя в свете фар, пытаясь понять, что произошло. Руки дрожали, но он ещё не осознавал почему. В голове было пусто, просто белый шум, как в телевизоре, когда нет сигнала. — « "Я во что-то врезался." —  Мысль пришла отстранённо, будто не его. — "Что-то было на дороге. Олень? Нет, меньше. Собака? Господи боже, пожалуйста, пусть не собака".» Он выдохнул, и выдох получился рваным, неглубоким. Пальцы разжались на руле. Он заставил себя открыть дверь и выйти под дождь, который сразу хлестнул по лицу ледяными струями, заливая волосы и затекая за шиворот. Ботинки чавкнули по мокрому асфальту, когда он обошёл машину спереди и увидел вмятину на бампере. Небольшая, но глубокая, с паутиной трещин вокруг. И кровь, тёмное пятно, которое дождь уже размывал до розового, смывая в лужи под колёсами. — Блядь, блядь. Я сбил собаку. Я сбил мать его чью-то собаку. Он выпрямился и оглядел дорогу. Свет фар доставал метров на десять, не больше, но он разглядел в темноте бесформенную груду на обочине. Она лежала неестественно, как не лежат живые существа, и Джонни почувствовал, как желудок сжимается в тугой, холодный ком. Он пошёл туда, и каждый шаг отдавался в ушах стуком крови. Дождь лупил по лицу, по плечам, он почти ничего не чувствовал. Собака была большая. Рыжая шерсть, намокшая и слипшаяся в сосульки, мощные лапы, седая морда, старая или просто с проседью, он не разбирался в собаках и не мог определить возраст. Она лежала на боку, вытянувшись, и глаза её были открыты. Карие, влажные от дождя, они блестели в свете фар, но в них уже ничего не было. Просто стекло, просто тело.. Джонни присел на корточки, прямо в лужу, не замечая, как холодная вода пропитывает джинсы на коленях. Он протянул руку к шее собаки, туда, где должен был биться пульс, и пальцы коснулись мокрой шерсти. Она была ещё тёплой, но тепло это уходило, пульса не было. Из приоткрытой пасти на асфальт натекла струйка крови, и дождь разбавлял её, делая почти прозрачной. — «"Господи, — подумал он, и мысль была какой-то детской, беспомощной. — Господи, я убил чью-то собаку. Я ехал к маме попрощаться, а убил чью-то собаку"». Он убрал руку. Посмотрел на пальцы к ним прилипло несколько рыжих волосков с проседью. Он попытался стряхнуть их, но они не отлипали, намокшие, приклеившиеся к коже. Тогда он заметил ошейник такой простой, кожаный, без всяких украшений, потёртый на сгибах. Рабочий, не декоративный. Джонни наклонился ближе и повернул ошейник, ища адресник. Ничего не было ни жетона, ни капсулы с запиской. Только на внутренней стороне, там, где кожа вытерлась о шерсть, он нащупал буквы. «Р.И.Л...» — что-то такое, он не разобрал в темноте. Может, кличка. Может, фамилия хозяина. Он выпрямился и встал. Оглядел шоссе было пусто, ни огонька, ни звука. Только дождь. Только лес шумит по обе стороны. И он посреди всего этого, мокрый, трясущийся, с мёртвой собакой у ног. «Что мне делать?» — мысль билась в голове, как муха о стекло. Он представил, как звонит в полицию, как ждёт патруль, как объясняет «"я не специально, она выскочила, я даже не успел затормозить"». Они будут оформлять, вызовут хозяина, если найдут. Это займёт часы, может, всю ночь. А завтра в шесть утра он должен быть на базе, в ста милях отсюда, свежий,  готовый показать себя с лучшей стороны. Его первое впечатление, и он явится с опозданием, с историей про сбитую собаку, с красными от недосыпа глазами. Капитан Прайс посмотрит на него своим знаменитым взглядом и ничего не скажет, но всё станет ясно без слов; этот парень не справляется даже с простыми вещами, он не готов, зря его взяли. — Это просто собака. Мне безумно жаль, но это просто собака. Я не убил человека. Я не нарушил закон, это несчастный случай, дикое животное на дороге, такое бывает. Я ничего не мог сделать. Это просто собака. — Он повторял это снова и снова, стоя под дождём, и с каждым повтором слова становились всё более пустыми, как заезженная пластинка. Где-то глубоко он знал, что это неправда, не "просто собака", чья-то семья, чей-то друг, кто-то ждёт её дома с миской корма и старым одеялом, но он заставил себя не думать об этом. Он затолкал эту мысль поглубже, туда, куда привык заталкивать всё, что мешало принимать решения. Армия научила его этому, если есть задача, есть обстоятельства, есть приоритеты. Задача — явиться на базу. Обстоятельства — несчастный случай, который уже не исправить. Приоритеты — его будущее, ради которого он пахал четыре года без выходных. Джонни наклонился и подхватил тело собаки под передние лапы. Оно было тяжёлым, килограмм тридцать или около того, и тёплым, это было хуже всего, потому что тепло означало, что смерть случилась только что. Он оттащил собаку с асфальта на траву, к кустам у обочины. Уложил аккуратно, стараясь не думать о том, что делает. Сложил лапы вместе, как у спящего зверя, зачем-то поправил хвост, чтобы не лежал в луже. Отступил на шаг и постоял, глядя на свою работу. — Я не мог ничего сделать. Прости меня, дружище. — его голос вздрогнул, черт.. Кто же знал что так произойдет, если бы он мог повернуть время, и вернуться обратно, чтобы следил за дорогой на много лучше. То собака была бы жива, мысли так и крутились в голове не давая нормально вдохнуть. Он всеми силами старался отвести взгляд от собаки, найдя их он вернулся к машине, достал из багажника бутылку с водой и плеснул на бампер. Тёр ладонью, пока кровь не сошла. Вода стекала на асфальт розовыми ручейками, и он смотрел на них как заворожённый, пока дождь не смыл и их тоже. Потом он сел в машину, закрыл дверь и повернул ключ. Двигатель завёлся, дворники снова заскрипели. Фары осветили пустую о безжизненную дорогу. Он не смотрел в зеркало заднего вида, когда отъезжал. Он знал, что если посмотрит, то увидит рыжее пятно в траве, и тогда уже не сможет ехать дальше. Поэтому он просто смотрел вперёд, на белые полосы разметки, исчезающие под колёсами, и повторял про себя, что ничего не мог сделать, что это просто собака, что завтра всё будет хорошо. К тому моменту, когда он доехал до дома матери, он почти поверил в это. 23:15. ЖИЛОЙ КВАРТАЛ, СЕВЕРНАЯ ОКРАИНА. САЙМОН РАЙЛИ. Саймон сидел за кухонным столом и смотрел на телефон. Экран был чёрный и пустой, и он уже проверил его трижды за последние полчаса, хотя прекрасно знал, что никто не звонил и не писал. Просто у него была такая привычка проверять телефон, когда он нервничал, а он нервничал с тех пор, как часы на стене показали десять, а Райли не вернулся. Пёс никогда не задерживался. За шесть лет, что они прожили вместе, Саймон выучил его распорядок до минуты. Утром Райли вставал вместе с ним, зевал, потягивался и топал на кухню, где уже ждала миска с кормом. Потом он дремал на лежанке, пока Саймон занимался делами или ездил на службу. Вечером, около восьми, пёс подходил к двери и выразительно смотрел на хозяина, пока тот не открывал. Райли уходил гулять в лесополосу за домом маршрут был один и тот же, протоптанный за годы до тропинки, и возвращался ровно к десяти. Саймон не знал, откуда у собаки такое чувство времени. Может, по солнцу, может, по звукам с шоссе. Но он возвращался минута в минуту, всегда, и за это Саймон был ему благодарен, потому что неопределённости в его жизни хватало и без собачьих опозданий. Сегодня Райли не вернулся. Часы показали десять пятнадцать, потом десять тридцать, потом одиннадцать. Саймон заварил чай, но так и не сделал ни глотка, кружка стояла на столе, покрываясь плёнкой. Он пытался читать рапорты, которые привёз со службы, но буквы расплывались перед глазами, и он ловил себя на том, что перечитывает одно и то же предложение по четыре раза, не понимая смысла. Тогда он просто сидел и ждал, и это ожидание было хуже любой работы, потому что в работе у него было дело, а здесь только мысли, которые он не мог контролировать. Он думал о том, что Райли стареет. Шесть лет не так много для дворняги его размеров, но он уже начал седеть на морде, и после долгих прогулок у него иногда отказывали задние лапы. Ветеринар говорил, что это суставы, что ничего страшного, но нужно давать добавки к корму. Саймон покупал эти добавки, и они помогали, но он всё равно видел, как пёс медленно угасает, и эта мысль была ему невыносима. Он терял людей, терял друзей, сослуживцев, родных. Он давно смирился с тем, что смерть — это часть его работы и его жизни, и он перестал бояться её для себя. Но для собаки нет. Собака была единственным существом, которое не подводило его никогда, даже когда он сам себя подводил. Саймон не был сентиментальным человеком, по крайней мере, он так про себя думал. Он не вешал фотографии на стены, не хранил сувениры, не отмечал дни рождения. Всё это вымылось из него за годы службы в спецназе, где привязанность к вещам и датам была роскошью, которую он не мог себе позволить. Когда твоя жизнь состоит из операций, позывных и мест, которые ты покидаешь через сутки после прибытия, ты перестаёшь обрастать бытом. Но собака не была бытом. Собака была - Райли. Единственное имя, которое он произносил с теплотой, даже когда никто не слышал. Единственное живое существо, которое видело его без маски, без позывного, без этого всего, просто мужик в старом свитере, который чешет за ухом и говорит глупости, какие говорят только собакам. В одиннадцать пятнадцать Саймон встал. Он больше не мог сидеть. Он натянул куртку, сунул ноги в ботинки, взял фонарик с полки у двери тот самый, армейский, с ребристым металлическим корпусом, который он таскал с собой на все операции, и вышел под дождь. Вода была ледяная, она сразу залилась за шиворот, но он не обратил внимания. Он пошёл по тропинке, которую протоптал Райли, светя фонариком под кусты и в канавы. Лес шумел от дождя, и звук этот был такой громкий, что он не слышал собственных шагов. Он звал пса по имени раз, другой, третий, но голос тонул в шуме воды. Он понимал, что что-то случилось. Не просто задержался, не просто погнался за кроликом и потерял счёт времени. Что-то плохое. Он чувствовал это тем же чутьём, которое на войне подсказывало ему, что за следующим поворотом засада. Это не было мистикой, просто годы опыта научили его считывать признаки неправильности раньше, чем они становились очевидными. И сейчас всё было неправильно, этот дождь, тишина, отсутствие пса, пустота в животе. Он вышел к шоссе. Фонарь выхватил из темноты мокрый асфальт, блестящий, как зеркало, и полосы шин  свежие, ещё не размытые дождём. Машина здесь тормозила, резко, со сносом. Саймон остановился и провёл лучом по дороге, считывая следы, как привык считывать их на песке и гравии. Машина шла быстро, но не слишком тормозной путь короткий. Удар был нанесён передней частью, потом задние колёса переехали что-то. Следы вели к обочине, туда, где трава была примята и кусты сломаны. Он перешёл дорогу. Фонарь в его руке даже не дрожал. Саймон шёл медленно, потому что уже знал, что увидит, и ему некуда было спешить, то, ради чего он торопился, уже случилось. Он раздвинул мокрые ветки и увидел рыжую шерсть, намокшую до черноты. Тело лежало в траве, и кто-то сложил ему лапы аккуратно, как складывают покойникам в гробу. Саймон стоял и смотрел на это, и дождь лупил его по лицу, а он не моргал. Первое, что он почувствовал, была не ярость и не горе. Это пришло позже. Первым пришёл холод — спокойный, аналитический, почти профессиональный. Кто-то сбил его собаку. Кто-то остановился, вышел из машины, оттащил тело к кустам, сложил лапы и уехал. Не вызвал полицию, не попытался найти хозяина, просто скрылся с места. Этот кто-то был либо испуган, либо спешил, либо ему было плевать. И этот кто-то оставил следы. Саймон опустился на корточки, не для того, чтобы попрощаться, для этого будет потом, а для того, чтобы осмотреть тело. Он провёл пальцами по шерсти, там, где была вмятина от удара. Кровь, уже смытая дождём, почти не осталась. Но на ошейнике, на потёртой коже, он заметил что-то инородное. Крошечный кусочек краски. Белая или очень светлая, с металлическим отливом, краска с бампера или капота. Саймон аккуратно подцепил её ногтем, рассмотрел в свете фонаря и положил в карман куртки. Вещдок, улика первая ниточка. Он сидел на корточках над телом своего пса, и дождь заливал ему лицо, а он думал о том, что завтра утром ему нужно быть на базе, новое назначение, новая группа, капитан Прайс лично запросил его как специалиста. У него не было времени на скорбь, как не было времени на неё никогда. Но он знал одно; он найдёт того, кто это сделал. Найдёт, даже если на это уйдёт год. Он не знал, что на это уйдёт меньше двенадцати часов.