Iterum

***

      Двери автобуса раскрылись с привычным пневматическим вздохом. Томас О'Мелли шагнул внутрь, стряхивая с плеч остатки утреннего холода, и сразу почувствовал, как Форкс цепко хватает его за горло серой, влажной лапой. Середина ноября. Деревья уже почти сдались, сбросив последние листья, словно проигравшие в карты последние гроши. Только хвойные продолжали зеленеть с видом мрачных стоиков, равнодушные к смене погодных условий. Небо висело сплошной грязной пеленой, изредка позволяя себе бледные проблески солнца. Ровно такие, чтобы напомнить смертным, что где-то там, наверху, ещё существует свет, но им, жителям этой мокрой дыры, он явно не предназначен.       Том прошёл вглубь салона, кивнул дяде Питу — водителю, что уже которую жизнь возил его в эту обитель знаний — и рухнул на сиденье у окна, бросив рюкзак рядом. Марла сидела впереди, уткнувшись в томик Данте. Он не стал её тревожить. Автобус тронулся, за стеклом медленно потянулся знакомый до зубной боли пейзаж. Парень откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, позволяя мыслям течь свободно, как воде в переполненной канаве. Три недели, ровно три недели с того блядского дня. Двадцать один день, в течение которых Томас Аллан О'Мелли старательно делал вид, что ничего особенного не произошло. Что он не стоял в школьном коридоре, вцепившись в толстовку вампира, пока тот жадно втягивал носом запах его шеи. Что не дрожали руки. Что не стучало сердце так, будто хотело проломить грудную клетку.       Медсестра Коупс тогда появилась как ангел мщения в белом халате. Вырвала Джаспера из его хватки, пробормотала что-то про внезапные бледность и головокружение и утащила бедолагу в медпункт. Как оказалось, ей позвонил на мобильный мистер Петерс и предупредил о надвигающихся в её вотчину студентах. Сколько они так стояли, раз она вышла им навстречу? Том потом долго гадал, что именно Хейл ей наплёл. Сам он на вопросы отвечал коротко и невнятно, изображая из себя заботливого одноклассника. Кажется, сработало. По крайней мере, его не вызвали к директору и не начали допрашивать с пристрастием. А Уитлок отсутствовал три дня. На четвёртый появился докучливым призраком. И с тех пор они играли в молчанку. Точнее, О'Мелли играл и избегал, как мог. Менялся местами, уходил с перемен раньше, садился в другом конце столовой. На истории, конечно, деваться было некуда: они всё ещё сидели за одной партой по воле мистера Петерса. Но говорить Том отказывался и смотрел в тетрадь, выводя бессмысленные спирали, пока рядом сидел вампир. Проект по истории они, разумеется, так и не начали. Осталась ровно неделя до сдачи. «Плевать, — подумал Том, глядя, как за окном проплывает старый кедр у поворота. — Пусть этот мудак сам его делает».       Он знал, что Каллены наблюдают. Элис смотрела на Тома со своей хитрой, всё понимающей улыбочкой, от которой хотелось взять её за шкирку и хорошенько встряхнуть. Эдвард тоже был в курсе. Иногда поднимал бровь, глядя то на О'Мелли, то на Джаспера, но молчал. Эмметт с Розали видели, что происходит нечто странное, но, судя по всему, не понимали, в чём именно дело. И слава всем богам и святым, которых только можно припомнить. «Почему я тогда это сделал?», — юноша провёл ладонью по лицу.       Вопрос, на который он до сих пор не нашёл ответа. Импульс? Страх, что вампир сорвётся прямо посреди урока? Желание защитить кучку идиотов, которые даже не подозревали, рядом с кем сидят? Или просто усталость от бесконечного повторения одного и того же кошмара?       Школьный транспорт качнулся на очередной яме. Марла впереди тихо засмеялась над чем-то в книге. Парень всегда знал, что сестра у него со странностями: то ржёт в голос над Кантом, то вот, нашла что-то забавное в «Божественной комедии». Том посмотрел на её затылок, на растрёпанные рыжие кудри, и внутри привычно кольнуло тёплое, слегка болезненное чувство. Он прикрыл веки и попытался выкинуть из головы чёрные голодные глаза и низкий голос с тягучим южным акцентом, которые теперь преследовали его даже во сне.       К слову о снах…       С недавних пор Томас О'Мелли начал видеть сны, которые не имели никакого права на существование в его зацикленной, как старая пластинка, жизни. Ему чудилось вересковое поле — бесконечное, колышущееся под ветром, цвета старого вина и пепла. Воздух был густым от запаха сушёного мёда и дыма от костров. Небо над этим полем стояло необычайно тёмно-синее, почти фиолетовое, усыпанное звёздами такой пронзительной яркости, что хотелось зажмуриться и одновременно смотреть, не отрываясь. И в этих снах он был счастлив.       Просыпался же каждый раз с ощущением тяжёлой, ноющей потери, будто кто-то вырвал кусок из груди и аккуратно зашил рану, не дав даже толком закричать. Началось это аккурат после Самайна. В этот раз Том впервые за все свои бесчисленные вариации жизни окунулся в традиции с Бри. Марла, обычно махавшая рукой на «старые ирландские заморочки», неожиданно поддержала идею. А может, просто устала от бесконечного дождя и серости. Или почувствовала то же, что и он. Тихую, ноющую потребность в чём-то большем. Бри, конечно, сначала хмыкнула с привычным скепсисом, но в глазах её мелькнуло что-то странное и почти благодарное. Они разожгли костёр на заднем дворе, подальше от чужих глаз. Женщина достала старые свечи, пучки сушёных трав и бутылку хорошего виски, которую, по её словам, «привезла ещё из Бостона и берегла именно для такого случая». Они сидели втроём у огня, и Бри рассказывала — тихо, чуть благоговейно — о том, как в старой Ирландии в эту ночь граница между мирами становилась тоньше паутины. Как предки приходили на зов живых, как нужно было оставлять для них еду и питьё, как шептать имена тех, кого уже нет.       Томас тогда впервые за долгое время был заворожён. Он сидел, завернувшись в старое одеяло, смотрел на языки пламени и слушал. Младшая сестра прижалась к нему плечом, и в какой-то момент он почувствовал, как по её щекам покатились слёзы. А потом произошло то, чего он совсем не ожидал. Кто-то — или что-то — провёл тёплой ладонью по его щеке. Легко, почти невесомо. А следом он ощутил мягкий, материнский поцелуй в лоб. Невидимый, но такой настоящий, что у Тома перехватило дыхание. В тот момент он вдруг понял: он отпустил. Не забыл — нет, забыть такое невозможно, — но отпустил. Родители ушли, а он остался.       Марле после той ночи тоже стало легче дышать. Она перестала просыпаться по ночам с мокрыми от слёз ресницами, начала чаще улыбаться по-настоящему. Бри же была притихшей ещё пару дней. Ходила по дому тише обычного, улыбалась как-то печально, но светло и мягко, будто наконец позволила себе немного отпустить ситуацию. Парень видел, как она иногда останавливается у старой фотографии Кэтлин, которая стояла у холодильника, и проводит пальцем по краю. А потом начались те сны.       Том открыл глаза и уставился в окно автобуса. За стеклом проплывали дома и голые деревья. Форкс готовился к зиме с привычным равнодушием. А в голове всё ещё стоял запах дыма и вереска. «Что это было? — подумал он в который раз. — Просто сон? Или Самайн действительно открыл какую-то дверь?»       Он не знал. Знал только, что после той ночи внутри что-то сдвинулось, чтобы он перестал чувствовать себя исключительно жертвой бесконечного колеса. Их средство передвижения качнулось на повороте, а Марла впереди снова засмеялась, но уже громче. О'Мелли невольно улыбнулся уголком рта. Двери автобуса с шипением открылись у школьной парковки. Том встал, закинул рюкзак на плечо и шагнул навстречу новому дню, который, как всегда, ничем не обещал отличаться от предыдущих.

***

      Том шёл по коридору, засунув руки в карманы джинсов, и мысленно посылал этот день куда подальше. Звонок уже прозвенел, и он опаздывал на историю — предмет, который в этой жизни он ненавидел особенно искренне. День и так выдался дерьмовым: Хейл сверлил его затылок с особым, почти садистским упорством, словно пытался прожечь в черепе дыру. На обеде Оливер, тот самый парень, с которым Том всё-таки завязал приятельские отношения, чуть не облил его пепси из банки, а потом долго извинялся. Обычный школьный день, ничего экстраординарного.       Интуиция завопила благим матом за секунду до того, как это случилось. Чья-то рука дёрнула его сзади за капюшон толстовки. Мир резко качнулся, и Томас почувствовал, как его затаскивают в боковой туалет, перекрывая пути к отступлению. Дверь за спиной закрылась с тихим, но очень характерным щелчком. — Кажется, я дал тебе достаточно времени, чтобы прийти в себя и понять, что нам придётся поговорить, О'Мелли, — произнёс низкий голос прямо над ухом. — Думал, что у тебя больше мозгов и ты подойдёшь сам.       Том замер, сердце ухнуло куда-то вниз, а потом начало колотиться с удвоенной силой. Он скосил взгляд на вампира. Джаспер Хейл стоял слишком близко: плечом к плечу, одной рукой всё ещё придерживая его за капюшон, другой перекрывая выход. Хищные глаза смотрели прямо, без привычной издёвки. — Отпусти, — хмуро сказал ирландец. — Нет, — спокойно ответил Уитлок. — Ты знаешь, кто мы, и делаешь вид, что ни черта не понимаешь. Это уже начинает раздражать.       Томас стиснул зубы так, что челюсть заныла. Он чувствовал, как на него наваливается что-то тяжёлое, велюровое — волна, которая пыталась притупить всё: страх, злость, усталость, даже то глупое, упрямое человеческое желание просто выжить. Это было даром Уитлока. Майор давил мягко, почти ласково, как удав, который сначала убаюкивает жертву, а потом сжимает кольца. И это было намного сильнее, чем в прошлый раз на уроке. Джаспер с присущей любому военному методичностью в зародыше давил любые попытки к сопротивлению. Каждый вдох О'Мелли становился чуть тяжелее, каждый удар сердца — чуть медленнее. Страх начал отступать, превращаясь в тёплую, обманчивую апатию. Злость тускнела, словно её заливали сиропом. Даже раздражение на самого себя — за то, что опять вляпался, опять не удержался, опять сыграл не по своим правилам — начало растворяться в этой сладкой, удушающей вате.       Но сопротивление было. Где-то глубоко внутри, в том самом месте, где жил уставший, но упрямый ирландский дух, натянулась тонкая, но невероятно прочная струна. Том почувствовал её как старую гитарную струну, которую слишком долго не меняли, но она всё ещё держала ноту. Он мысленно вцепился в эту струну, как утопающий в обломок доски. «Не смей, — подумал он яростно, обращаясь к себе. — Не смей, сука, сдаваться! Пусть этот ублюдок подавится! И почему я ни разу не спросил у Элис, есть ли в её кровосусущей семейке кто-нибудь с даром, помимо самой ясновидящей и долбанного телепата?!»       Чем сильнее давил Уитлок, тем хуже было. Волна становилась плотнее, настойчивее. Она проникала сквозь трещины в его защите, пыталась вымыть всё человеческое, оставить только жалкую покорность. Парень чувствовал, как по позвоночнику пробегает холодок, как кожа на затылке покрывается мурашками.       А потом глаза начали меняться. Сначала он почувствовал странное тепло за веками. Потом — лёгкое головокружение, будто кто-то перевернул мир вверх ногами. Зрение на миг помутнело, а когда прояснилось, О'Мелли увидел в отражении зеркала над раковиной, как его серая радужка лениво начинает наливаться жидким серебром. Она потеряла границы, зрачки растворились, и теперь вместо привычного серого цвета в глазницах плескалась живая, текучая ртуть. Холодная, зеркальная и до безумия чужая. Она отражала свет ламп над головой, дробила его на сотни мелких бликов и возвращала миру в искажённом виде.       Эмоции исчезли полностью. Страх? Ушёл. Злость? Растворилась. Даже усталость, которая всегда сидела где-то в груди тяжёлым камнем, вдруг стала далёкой и неважной, словно принадлежала кому-то другому. Осталась только пустота: чистая, звенящая, почти космическая. Том смотрел на своё отражение и не чувствовал ничего. Ни паники от того, что происходит с глазами. Ни удивления. Ни даже любопытства. Просто констатация факта: вот так теперь выглядит его лицо.       Джаспер дёрнулся, будто получил пощёчину. Его пальцы на плечах ирландца сжались сильнее, до синяков на светлой коже. Опаловые глаза вампира расширились, а потом начали стремительно чернеть, выдавая настоящую бурю внутри. Он явно не ожидал такого. Дар, который всегда работал пусть и с какой-то погрешностью на этом мальчишке, вдруг наткнулся на абсолютную пустоту. — Что за?!. — вырвалось у него.       Том оглянулся на вампира, ртуть в его глазах плеснулась, отразив свет лампы над головой. Он чувствовал, как Уитлок пытается пробиться глубже, как давит сильнее, с какой-то первобытной злостью. — Перестань, — сказал О'Мелли.       Джаспер не ответил. Он смотрел на эти серебряные глаза, и в его собственном взгляде мелькнула смесь недоверия и почти животного интереса. Майор, который когда-то командовал армиями новорождённых, который чувствовал эмоции целых полей сражений, сейчас стоял в грязном школьном туалете и не мог прочитать одного-единственного человека. Том почувствовал, как серебро начинает отступать. Оно уходило неохотно, оставляя после себя привычный серый цвет и возвращаяя боль. Острый, колючий страх вернулся первым. За ним — злость. А следом — тяжёлая, удушающая усталость, которая навалилась с новой силой, словно хотела компенсировать то время, пока её не было. Уитлок всё ещё держал его за плечи. Его пальцы были холодными даже сквозь ткань толстовки. — Ты сопротивляешься, — хрипло произнёс вампир. В голосе звучало слабо угадывающееся восхищение. — Как?       Том устало усмехнулся. Улыбка вышла кривой и вымученной: — В душе не ебу. Мне вообще сейчас положена истерика: ночной кошмар из легенд затащил меня в грёбаный туалет, эмоционально трахнул, а я, судя по всему, сам являюсь какой-то неведомой хренью! Где же я так нагрешил, что так не везёт с кармой?! — С твоей видовой принадлежностью потом разберёмся, — отрезал Хейл. — О нас откуда знаешь? — голос майора стал ниже, опаснее. — Ой, да в пизду, Уитлок! Ты всё равно не поверишь.       Майор застыл на мгновение, переваривая тот факт, что ирландец знает его настоящую фамилию. Кажется, всё в разы интереснее, чем он думал изначально. — Так удиви меня, — ласково произнёс Джаспер, но в этом «ласково» было столько угрозы, что у Тома по спине пробежал холодок. — Ты не хочешь знать, каким бывает моё неудовольствие, мальчик.       О'Мелли посмотрел ему прямо в глаза. Серебро уже исчезло, оставив только привычный серый цвет. Он вдруг почувствовал, как сильно задолбался от всего. От перманентного пиздеца, от повторений, от необходимости снова и снова объяснять то, что невозможно объяснить. — Я в курсе, кто вы, — сказал он наконец. — Вампиры. Ты — бывший майор Конфедерации, и, судя по ощущением, обладаешь каким-то даром. Управление эмоциями, да? Элис видит будущее. Эдвард читает мысли. Про остальной клан я не особо знаю. Доволен?! — Откуда? — повторил с нажимом Уитлок. Чёрные глаза сузились, превратившись в две узкие щели.       Том закрыл глаза и тяжело выдохнул: — Мне нужно выпить. Я ебал рассказывать всё это дерьмо на трезвую голову.       Уитлок смотрел на него ещё несколько секунд. Внимательно, изучающе, словно пытался прочитать то, что скрывалось за словами. Потом медленно, почти нехотя, убрал руки с его плеч, но не отошёл. Стоял близко, слишком близко, заполняя собой всё маленькое пространство туалета. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос снова стал бархатным, но теперь в нём сквозил интерес, граничащий с одержимостью. — Тогда сегодня вечером, после школы. Я даже найду тебе где-нибудь выпивку, ведь ты на двадцать один год совершенно не выглядишь. И ты расскажешь мне всё. От первого до последнего слова.       Том криво усмехнулся, потирая плечи в том месте, где только что лежали холодные пальцы вампира. — А если я откажусь?       Джаспер наклонился чуть ближе. Его дыхание коснулось кожи на шее Тома. — Тогда я найду другой способ, О'Мелли. И он тебе не понравится.       Он отступил на шаг, открыл дверь туалета и вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась за ним с тихим стуком, оставив Тома одного в тишине. Парень долго смотрел на своё отражение в зеркале. Глаза снова были обычными. Только в глубине, на самом дне, ещё мерцало слабое, почти незаметное серебро. — Твою мать, — тихо сказал он своему отражению. — Поздравляю, Том, ты снова вляпался в это ёбаное дерьмо! Вот только это уже не милая и понимающая Элис.       Ирландец провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи остатки чужого влияния. Руки всё ещё слегка дрожали. Он посмотрел на себя в зеркало ещё раз: обычные серые глаза, обычные веснушки, обычная растрёпанная копна кудрей. Ничего особенного. Если не считать того, что несколько минут назад эти глаза были залиты живой ртутью, а эмоции исчезли, будто их никогда и не было. «Что я такое?! — мелькнула паническая мысль. — И почему именно сейчас это полезло наружу?!»       Том глубоко вдохнул, задержал воздух и медленно выдохнул. Потом ещё раз. И ещё. Старый приём, который он выучил за десятки жизней: когда внутри всё рушится, просто дыши. Не думай. Дыши. «Пиздец, — подумал он в который раз за этот день. — Настоящий, качественный такой пиздец».

***

      Джаспер Уэйд Уитлок сидел на толстой ветке старого кедра, высоко над землёй, и смотрел на звёздное небо. Ноябрьская ночь была холодной и ясной — редкость для этих мест. Ветер тихо шелестел в хвое, принося запахи смолы и далёкого океана. Где-то внизу, в маленьком домике на окраине Форкса, спал Томас О'Мелли. А Джаспер всё никак не мог успокоиться. Он сжал пальцами переносицу и хрипло выдохнул, хотя привычка эта осталась ещё с человеческих времён. Воспоминания возвращались снова и снова, облепив подсознание, заставляя прокручивать в памяти прошедший вечер.       Всё началось после уроков. Он выловил мальчишку у главного выхода — буквально вырвал из компании сестры и какой-то болтливой девицы. Улыбнулся им, сказал про проект по истории, про то, что нужно срочно доделать. Марла посмотрела подозрительно, но он был вежлив и чертовски обходителен. Когда майору нужно — он и мёртвого уговорит, не то что каких-то школьниц. Томас не сопротивлялся, по крайней мере, не на людях. В машине Эдварда, которую Хейл «одолжил» без спроса, царила тишина. Джаспер чувствовал, как от ирландца идёт густая смесь злости и осторожного любопытства. Дар работал плохо, эмоции читались с трудом, и это уже само по себе было интересно.       Он заставил Тома позвонить Бри. Тот говорил коротко, почти раздражённо. Женщина что-то проворчала на том конце, но отпустила. Джаспер хмыкнул и вдавил педаль в пол. Сорок минут до Порт-Анджелеса пролетели в напряжённой тишине. Маленький мексиканский ресторанчик на окраине. Уютный, полутёмный, с запахом специй и жареного мяса. Том заказал бурито и пиво. Джаспер — только пиво. Один хрен свой бокал он отдаст невольному собеседнику. Официантка бросила на них любопытный взгляд, но ничего не сказала.       А потом мальчишка заговорил. И вывалил всё. Джаспер сидел сейчас на ветке и перебирал каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. Автокатастрофа и смерть родителей, бесконечное повторение одного и того же отрезка жизни, разнообразие вариантов смерти самого Тома. Каллены. Элис. Он сам. Майор закрыл глаза и позволил воспоминаниям течь свободно. Путешествие во времени. Это казалось одновременно абсурдным и пугающе логичным. Сколько раз этот мальчишка уже прожил одни и те же годы? Сколько раз видел их лица? Сколько раз умирал? Джаспер почувствовал редкое для себя уважение. Человек, который снова и снова просыпается в одной и той же больнице, держит за руку сестру и слушает, как она в который раз рассказывает о смерти родителей. Многие бы свихнулись. «Упрямый засранец», — подумал майор с невольной улыбкой.       Но было и другое: О'Мелли знал слишком много, однако не ведал про Вольтури и их законы, про то, что бывает с теми, кто представляет угрозу или просто «неизвестный фактор». Когда Джаспер упомянул о двух вариантах — смерть или обращение — мальчишка невольно прихуел. Значит, Элис не говорила ему всего. Занятно.       Он предложил защиту, но, разумеется, не бесплатно. О, нет. Джаспер Уэйд Уитлок никогда ничего не делал просто так, особенно когда речь заходила о вещах, которые могли нарушить хрупкое равновесие его тщательно выстроенной посмертной жизни. Запах полыни, который не вызывал голода, а, напротив, странно успокаивал. Способность сопротивляться его дару и живая, текучая ртуть в глазах — всё это нужно было изучить, разобрать по косточкам, использовать. И, главное, контролировать. Ирландец, в свою очередь, выставил жёсткие и чёткие условия без малейшего намёка на торг или вежливые реверансы: не лезть к его семье ни под каким предлогом. Майор тогда лишь понимающе усмехнулся и согласился.       А потом прозвучал главный вопрос: — И что это сегодня было?       Ответ мальчишки был честным до боли: — Не знаю, такая лютая дичь со мной впервые.       Джаспер открыл глаза и посмотрел на звёзды. Холодные, равнодушные, вечные. Теперь они просто свысока смеялись над ним, как и положено настоящим небесным ублюдкам. Смеялись над тем, что его понимание этого долбанного мира сегодняшним вечером улетело в бездну. Неизвестная переменная в лице незабвенного Тома О'Мелли. Дикая, непредсказуемая, способная одним своим существованием разнести в щепки все расчёты, все правила, все аккуратные маленькие коробочки, в которые Джаспер привык складывать мир. А ещё эмоции. Майор вспомнил, как в том вонючем школьном туалете живое, текучее серебро разлилось по глазам ирландца. Как исчезли эмоции. Как его дар — верный, острый, как бритва, инструмент, который десятилетиями не подводил, — вдруг наткнулся на абсолютную, звенящую пустоту. Это было… до дрожи опьяняюще, как первый глоток крови после долгой охоты. И страшно, потому что даже Мария, эта сука с глазами змеи, в своё время не могла полностью заглушить его эмпатию. А этот рыжий щенок смог. Хотя бы на время. Просто взял и выключил, как лампочку.       Джаспер спрыгнул с ветки и приземлился совершенно бесшумно. Земля под ногами была влажной и предательски мягкой, как всё в этом проклятом штате. Он постоял минуту, глядя в сторону дома О'Мелли, где сейчас спал этот невозможный мальчишка. «Ему некуда деваться», — подумал он нежно, но в этой нежности сквозило что-то хищное, собственническое, почти больное.       Ветер прошёлся по кедру, качнув тяжёлые ветви, будто одобряя. Где-то далеко одиноко завыл пёс, а Уитлок растянул губы в пугающем оскале. Томас сделал почти невозможное: заинтересовал настолько, что майор захотел вывернуть чужое нутро наизнанку.