Игра по новым правилам

      К субботе, десятому августа, первая волна бытовой суеты наконец-то схлынула.                   Документы были сданы, базовые карты оформлены, а родители понемногу начали привыкать к местным масштабам цен и логистике. Вечером, когда спала дневная жара, папа вышел на задний двор к бассейну, где я лениво плавал, разминая тяжёлые плечи. Отец сел в шезлонг, снял очки, устало потёр переносицу и посмотрел на меня своим фирменным, проницательным взглядом командира, который принял непростое, но окончательное решение. — Ну что, Саша, — негромко произнёс он, и в его голосе впервые за эти десять дней послышались нотки прежней полковничьей уверенности. — С тылом мы более-менее разобрались, крыша над головой есть. В понедельник фонд организует мне первый визит в офис. Но завтра нас ждёт приветственная вечеринка с соседями. Я уже со всеми договорился, придут все близкие.       Воскресный вечер одиннадцатого августа подвёл под нашей первой американской неделей жирную, пахнущую дымком от древесного угля черту. Голливудские штампы любят показывать пригородные знакомства как шумные, идеально срежиссированные вечеринки, но реальность Солона оказалась куда уютнее, прагматичнее и... гораздо вкуснее. Инициатором выступил батя. Как опытный стратег, Виктор Александрович прекрасно понимал: чтобы закрепиться на новых рубежах, нужно сразу наладить правильные дипломатические связи с туземцами.       Наш свежевычищенный задний двор с зеркальной синевой бассейна и деревянной верандой идеально подошел на роль нейтральной переговорной площадки. Ближе к шести вечера на запах дыма подтянулись первые гости — три соседские семьи, жившие по нашему крылу Willowcove Drive.       Справа от нас жил сам Гэри Миллер (Gary Miller) со своей супругой Сьюзан (Susan). Гэри был классическим кливлендским корпоративным воротничком среднего звена: подтянутый, гладко выбритый, в обязательной белой рубашке-поло и шортах-карго. Всё его свободное время, судя по всему, поглощал бейсбол — он не расставался с бейсболкой местной команды Cleveland Indians и мог часами обсуждать статистику подач. Его жена Сьюзан являла собой эталон пригородной домохозяйки: безупречная укладка, ослепительная улыбка всеми тридцатью двумя зубами и лёгкая гиперактивность в вопросах садоводства. Именно она возглавляла местный женский комитет и принесла традиционный яблочный пирог в контейнере Tupperware, который после маминой шарлотки сиротливо остался стоять в углу стола.       Братья Мэтт (Matt) и Крис (Chris), сыновья четы Миллер, четырнадцати и пятнадцати лет, выглядели как ходячая реклама американских молодёжных субкультур той эпохи. Старший, Мэтт, вовсю косплеил вошедшую в пик популярности скейт-культуру и поп-панк. На нём была безразмерная, висевшая до колен футболка с логотипом группы Blink-182, такие же широченные шорты-карго со свисающей из кармана цепочкой для кошелька и массивные, стоптанные кеды Vans. Венцом его бунтарского образа была каноническая причёска начала нулевых — короткие волосы, нещадно залитые гелем и уложенные острыми, торчащими в разные стороны «иголками» с обесцвеченными кончиками.       Младший, Крис, судя по плотному телосложению и широким плечам, вовсю штурмовал школьную спортивную секцию и тяготел к рэп-эстетике. Он красовался в огромной, не по размеру большой баскетбольной майке Cleveland Cavaliers, широких спортивных штанах и новеньких, вызывающе белых кроссовках Nike Air Force 1. Оба брата передвигались по нашей веранде с той характерной ленивой подростковой грацией, которая свойственна парням, когда родители насильно притащили их на «скучные посиделки со стариками». На меня они поначалу бросили короткие, полные снисходительного сочувствия взгляды. В их системе координат я был очередным «мелким пухляшом», да ещё и иммигрантом, который вряд ли мог отличить приставку PlayStation от микроволновки и уж точно не смыслил ничего в нормальной музыке или спорте. В общем, общаться со мной они явно не планировали, предпочтя оккупировать дальний угол веранды.       Напротив, через дорогу, располагались владения старого Артура Хиггинса (Arthur Higgins). Это был крепкий, ворчливый пенсионер за семьдесят, в прошлом — высококлассный механик на одном из заводов General Motors. Дед Артур носил полинявшую форменную кепку, передвигал с лёгкой хромотой и поначалу смотрел на нас, иммигрантов, с явным подозрением, привычно ожидая от нарушителей спокойствия какого-нибудь подвоха. Однако батина полковничья выправка и, что важнее, профессиональный инженерный подход к розжигу углей растопили лёд в сердце старого рабочего. Стоило отцу протянуть ему первый шампур с сочным, дымящимся шашлыком, как Хиггинс зажмурился от удовольствия, одобрительно хлопнул батю по плечу и углубился в суровый мужской разговор о преимуществах чугунных блоков цилиндров перед современным алюминиевым ширпотребом.       Вместе с ворчливым дедом Артуром с противоположной стороны улицы приковыляла его верная спутница — Дороти. Это была невероятно уютная, благообразная седовласая старушка в аккуратных круглых очках на цепочке и просторном кардигане пастельного цвета. Полная противоположность своему резковатому мужу, миссис Хиггинс источала абсолютное олимпийское спокойствие и бесконечную доброту. На нашу веранду она явилась с классическим американским картофельным салатом (potato salad) в глубокой миске. Пока Артур ворчал на современный автопром, Дороти лишь ласково улыбалась, похлопывала его по сухой ладони и увлечённо обсуждала с Натальей Викторовной тонкости ухода за розами, мгновенно признав в маме родственную интеллигентную душу.       У старого Артура и Дороти дети давно выросли, разъехались по другим штатам и сами успели обзавестись семьями. Сами Хиггинсы на Willowcove Drive уже много лет жили в классическом американском статусе «пустых гнёзд» (empty nesters). Мой адвокатский взгляд сразу подметил, почему они смотрят на меня с такой особой, немного ностальгической теплотой — мы с моим тяжёлым подростковым каркасом явно напоминали им те времена, когда их собственный дом точно так же звенел от детского шума и топота.       Замыкал нашу разношёрстную компанию Боб Томпсон (Bob Thompson), суетливый сосед слева. Боб работал местным риелтором, из-за чего его рот практически не закрывался, а лицо застыло в маске вечного, агрессивного оптимизма. Он олицетворял собой зарю наступающей цифровой эпохи: на его поясе постоянно пищал массивный пейджер, а сам Боб то и дело с гордостью извлекал из кармана новомодный КПК Palm Pilot, хвастаясь соседям электронной картой Кливленда. Он с ходу попытался засыпать отца визитками и предложениями «выгодно перекредитовать ипотеку», но батя лишь вежливо и проницательно улыбался сквозь очки, аккуратно переводя разговор на безопасную тему ухода за бассейном.       Рядом с гиперактивным Бобом Томпсоном монументально возвышалась его супруга Линда, которая работала секретарём в местной начальной школе. Линда была типичной «пригородной мамой» эпохи расцвета фитнес-видеокассет: ухоженная, подтянутая, в модных белых брюках-капри и джинсовой безрукавке. Из её ушей покачивались массивные серебряные серьги-кольца, а на запястьях звенели тонкие браслеты. Она обладала зычным, хорошо поставленным голосом и явно выполняла в их семье роль заземления для своего вечно летящего в облаках мужа. Стоило Бобу слишком сильно увлечься риелторским питчем, как Линда со снайперской точностью дёргала благоверного за рукав, качала головой и переводила его бурную энергию на раздачу бумажных тарелок или льда для напитков.       У Боба и Линды Томпсон дома осталась парочка суровых местных старшеклассников, которых предприимчивые родители благоразумно решили не брать на семейные посиделки. В две тысячи втором году для шестнадцатилетних американских тинейджеров не было испытания хуже, чем провести тёплый воскресный вечер под конвоем предков на чужом бэк-ярде. По словам Линды, их отпрыски предпочли остаться дома, забаррикадировавшись в своих комнатах под грохот колотившего из колонок альтернативного рока от Linkin Park и ленивую переписку в чатах AOL. Так что с этой, самой опасной и авторитетной частью пригородной молодёжи мне ещё только предстояло столкнуться лицом к лицу в школьных коридорах.       Вся эта компания создавала отличный, ровный гул доброжелательной американской беседы, на фоне которого мы с мамой и папой окончательно переставали чувствовать себя чужаками.       Батя лично занял тактическую позицию у новенького угольного гриля Weber, который достался нам от прошлых хозяев, и решительно проигнорировал американскую классику в виде плоских котлет для гамбургеров. Вместо этого Виктор Александрович устроил на гриле настоящее таинство — соорудил правильные шашлыки и сочное мясо на сетке. Свиная шея, бережно замоченная им ещё с ночи в глубокой кастрюле по фирменному полковничьему рецепту (с горой лука, перетёртого с солью, чёрным перцем и секретной лимонно-минеральной кислинкой), выдавала на угли такой умопомрачительный аромат, что соседи начали сглатывать слюну ещё на подходе к нашему участку. Для консервативных жителей Огайо, привыкших заливать мясо готовым приторно-сладким соусом барбекю из бутылок, батин метод работы с живым огнём и предварительным маринованием выглядел как высокая кулинарная магия.       Мама нанесла свой сокрушительный удар по десертной линии. Вместо традиционного американского пирога на плотном песочном тесте мама испекла огромную, пышную и воздушную славянскую шарлотку. Наша духовка впервые наполнилась ароматом запечённых с корицей яблок и нежнейшего бисквита. Когда эту золотистую, присыпанную сахарной пудрой красоту вынесли на веранду, американские хозяйки дружно зашелестели рецептурными блокнотами.       Именно здесь мы впервые вплотную столкнулись со знаменитым американским феноменом small talk — искусством ни к чему не обязывающей, лёгкой и ослепительно улыбчивой светской беседы. Для моих родителей, привыкших к прямолинейной, глубокой и порой избыточно серьезной манере общения, этот формат поначалу казался изощрённой ментальной гимнастикой. Соседи искренне восхищались маминым домашним лимонадом, хвалили батин газон, расспрашивали про наш перелёт и наперебой советовали лучшие продуктовые маркеты в округе.       Мой взрослый адвокатский разум внимательно сканировал эту живую мизансцену. Я видел, как за этой глянцевой, стерильной приветливостью скрывается жёсткий социальный кодекс: здесь было не принято жаловаться на жизнь, обсуждать проблемы или лезть в душу. Все держали идеальную дистанцию, но при этом транслировали абсолютную готовность прийти на помощь, если у тебя, к примеру, сломается газонокосилка или потечёт крыша. Единственный критический момент, едва не вызвавший локальный дипломатический кризис, случился, когда мистер Миллер решил зайти в дом, чтобы помочь маме вынести тяжёлое блюдо с овощами. Он уверенно шагнул через порог прямо в своих массивных кожаных туфлях-оксфордах. Я буквально физически почувствовал, как воздух вокруг Натальи Викторовны мгновенно похолодел, а её взгляд сфокусировался на несчастном светлом ковролине гостиной. На амбразуру пришлось прыгать мне.       С максимальной дипломатичностью и вежливой улыбкой я перехватил соседа у самого входа и объяснил, что в нашем доме действует старая европейская традиция. Миллер на секунду завис, его американская картина мира дала лёгкую трещину, но он тут же понимающе рассмеялся, извинился и скинул обувь, оставшись в чистых белых носках. Мама удовлетворенно кивнула, и невидимый уровень боевой тревоги в доме спал до нуля. Ближе к семи вечера, когда все уже изрядно подобрели от маминой шарлотки и батиного тающего во рту мяса, у дальнего края бассейна нарисовался новый тактический фронт. Вместе с семьёй наших непосредственных соседей на веранду приплелись две девчонки-ровесницы — Хлоя и её лучшая подружка Эмили.       Обе они были живой иллюстрацией к подростковым каталогам одежды двухтысячных. Хлоя: яркая, кареглазая заводила с тонкими, мелированными прядями в волосах, которые были забавно заколоты целой батареей разноцветных пластиковых «крабиков». На ней были ультрамодные джинсы-клёш с низкой посадкой и топик с блестящей надписью «Angel». Эмили: чуть более тихая, веснушчатая, с копной рыжеватых кудрей и кучей гремящих пластиковых браслетов на запястьях. Губы у обеих лоснились от липкого, пахнущего клубникой блеска, а в руках они синхронно сжимали сотовые раскладушки Motorola.       Всем своим видом девчонки транслировали вселенскую скорбь. Они устроились в шезлонгах, демонстративно шушукаясь и всем видом показывая, что тридцатилетние взрослые у гриля и пухлый двенадцатилетний мальчик-иммигрант — это точно не та компания, ради которой стоило тратить вечер воскресенья. Их нежный подростковый возраст диктовал жёсткое правило: мальчики-сверстники — это глупые дети, умеющие только толкаться.       Мой тридцатишестилетний адвокатский разум воспринял этот ледяной фронт как отличный юридический кейс. Я сразу понял: эти две фифы, знающие изнутри всю подноготную местной подростковой иерархии — мой идеальный, бесплатный и самый ценный билет в закрытый мир Solon High School. Оставалось только правильно разыграть карту.       Взяв со стола два стакана с маминым холодным лимонадом, я спокойно, без капли пацанской суеты подошёл к их шезлонгам и протянул им напитки. — Держите. В Огайо в августе без этого можно просто растаять, — произнёс я. Мой английский прозвучал не просто чисто, а с той самой ленивой, уверенной интонацией взрослого мужчины, который точно знает себе цену. Полное хладнокровие, прямой взгляд глаза в глаза сквозь стёкла очков и лёгкая полуулыбка.       Хлоя и Эмили синхронно замерли, протянув руки к стаканам. В их глазах промелькнуло глубокое замешательство. Шаблон, который они успели выстроить в своих аккуратных девичьих головах, с грохотом рухнул. Вместо испуганного паренька, который должен был смущаться, перед ними стоял человек, который ментально доминировал над ними, даже не повышая голоса. — Ты... Александр? — осторожно спросила Хлоя, поправляя джинсовую куртку. От прежнего высокомерия не осталось и следа — только бешеное любопытство. — Для друзей — Саша, — ответил я, непринужденно присаживаясь в соседнее кресло. — И раз уж нам всё равно придётся выживать в одной школе, давайте пропустим ту часть, где вы делаете вид, что вам скучно, а я делаю вид, что этого не замечаю. Расскажите лучше, от чего в вашей Solon High School нужно держаться подальше в первую неделю, чтобы не испортить карму?       Девчонки переглянулись, и на их лицах впервые за вечер появились настоящие, заговорщические улыбки. Маски безразличия слетели окончательно. Хлоя азартно подалась вперёд, Эмили затеребила свои браслеты, и они наперебой начали вываливать на меня тонны бесценной инсайдерской информации: кто в школе держит авторитет, к каким учителям лучше не поворачиваться спиной, какие столы в ланч-руме считаются «прокажёнными» и почему местная футбольная команда считает себя богами.       Я слушал моих новых проводников по школьным джунглям, вовремя вставляя короткие, ироничные реплики, от которых они тихо хохотали на всю веранду. Мой первый, самый важный социальный контракт в этой стране был успешно подписан прямо у кромки бассейна. Пока мы с девчонками увлеченно разбирали анатомию школьных джунглей, на веранде у взрослых завязался традиционный разговор о детских талантах и кружках. Наталья Викторовна со свойственной всем интеллигентным матерям гордостью аккуратно ввернула в беседу, что её сын не только силён в гуманитарных науках, но и окончил музыкальную школу по классу гитары. Американцы, для которых любое проявление реального детского мастерства — это повод для искреннего восхищения, моментально оживились. Старый Артур Хиггинс одобрительно крякнул, а Сьюзан Миллер всплеснула руками и засыпала маму просьбами устроить маленький импровизированный концерт.       Уговаривать меня дважды не пришлось. Поднявшись на второй этаж, я извлёк из чемодана свою старую акустическую шестиструнку в потёртом чехле — одну из немногих вещей, которую мы безоговорочно решили тащить с собой через океан. Вернувшись на веранду под выжидающие взгляды соседей, я присел на край шезлонга и коротко пробежался пальцами по струнам, проверяя строй. Инструмент после перелёта звучал на удивление глубоко и сочно.       Для разогрева я решил выдать проверенную классику — лёгкую, но технически безупречную испанскую академическую пьесу. Пальцы двенадцатилетнего пацана, помноженные на зрелую мышечную память и сотни часов репетиций, выдали абсолютно взрослую, чистую и летящую над водой бассейна мелодию. Никакой суеты, идеальное звукоизвлечение и лёгкое, благородное вибрато. Взрослые американцы уважительно замерли с бокалами в руках, а Гэри Миллер даже перестал жевать свой шашлык. Когда затих последний аккорд, веранда взорвалась дружными, искренними аплодисментами. Соседи наперебой начали хвалить мою «академическую школу», явно ожидая, что на этом программа чинного мальчика-отличника завершится.       Но тридцатишестилетний петролхед внутри меня требовал настоящего, качественного рок-н-ролльного хулиганства. Я коротко улыбнулся девчонкам, которые уже смотрели на меня во все глаза, перенастроил шестую струну в более тяжёлый, мрачный дроп-ре и посмотрел на гостей. — Спасибо, — спокойно произнёс я. — А теперь я бы хотел сыграть для вас свой авторский кавер на песню одной отличной группы из нашей старой рок-сцены. Я перевёл слова на английский, и, мне кажется, она чертовски подходит к нашему сегодняшнему новоселью. Она называется «The Ball at the Court of the Dark Prince».       Я ударил по струнам, и из акустической гитары вырвался тяжёлый, плотный, пульсирующий рифф легендарной композиции группы «Ария» — «Бал у князя тьмы». Сама песня вышла всего год назад, на альбоме «Химера», и в моём донецком плеере была заезжена до дыр, а мой взрослый мозг в своё время ради шутки переложил её на вполне поэтичный английский силлабо-тоник.       Когда я запел, веранду накрыло плотной, гипнотической волной. Мой подростковый голос, обычно мягкий, вдруг обрёл неожиданную хриплую и жёсткую роковую опору, а строчки идеально легли на угасающий вечер в Солоне: The evening was dying, The night began to fall, With all of its power Thundered a strange ball... («Вечер умирал, наступала ночь, необычный бал грянул во всю мощь...») Capital Moscow Cannot understand, That the devil's lords Are gathering in the land... («Стольная Москва в толк не может взять, что сюда спешит дьявольская знать...»)       Это была стопроцентная, чистая магия исполнения. Мрачная, мистическая и невероятно драйвовая энергетика песни в акустическом варианте звучала как дорогой саундтрек к какому-нибудь готическому триллеру. Я выдавал этот тяжёлый ритм, чеканя слова с абсолютной взрослой экспрессией, полностью ломая образ «тихого пухлого иммигранта».       Мама удивлённо приоткрыла рот — таким своего сына она явно не представляла, а папа лишь довольно ухмыльнулся, узнавая старый добрый рок. Но самый главный тектонический сдвиг произошёл на фланге девчонок. Хлоя и Эмили натурально застыли в своих шезлонгах, забыв про сотовые телефоны. В их глазах читался дикий, первобытный восторг — перед ними стоял не просто странный мальчик, а настоящий, чертовски крутой рок-герой, способный за секунду подчинить себе эмоции целой толпы взрослых.       Когда песня оборвалась на мощном, вибрирующем финальном аккорде, на веранде на пару секунд повисла оглушительная, звенящая тишина. А затем Боб Томпсон первым заорал: «Holy shit, that was amazing!», и двор буквально зашёлся в овациях. Дед Хиггинс свистел, Гэри Миллер требовал продолжения, а Хлоя с Эмили захлопали так неистово, что у Эмили загремели все её пластиковые браслеты. Моя импровизированная музыкальная экспансия на Willowcove Drive завершилась абсолютным, триумфальным успехом. Плацдарм был не просто взят — он лежал у моих ног, а впереди нас ждал понедельник и новая неделя