эмоционально недоступны по взаимной договорённости

***

      Существует негласное правило мироздания: если ты достаточно красив, чтобы тебя звали на подработку моделью, и достаточно немногословен, чтобы окружающие записали тебя в снобы — выбора у тебя, по сути, не остаётся. Либо ты соглашаешься с этим образом, либо тратишь оставшуюся жизнь на бесполезные опровержения. Ом Сонхён и Ким Джухун выбрали первый вариант ещё на первом курсе и с тех пор не видели причин пересматривать решение.       Хёнсанский университет — заведение с репутацией кузницы будущих топ-менеджеров и факультетом бизнеса, где конкурс на место был выше, чем шансы случайно встретить человека с нормальным режимом сна. Здание из стекла и бетона стояло так, будто архитектор пытался доказать городу личную неприязнь к тёплым тонам, а внутри — толпы амбициозных детей успешных родителей, считающих нетворкинг почти религией. В этом муравейнике Сонхён и Джухун с первого семестра держались парой — молчаливой, отстранённой, и от этого, разумеется, вызывающей у окружающих обострённый интерес.       Их историю знал весь курс, хотя достоверных деталей не знал никто. Поговаривали, что оба пережили нечто такое, после чего слово «доверие» стало для них примерно тем же, чем для вегетарианца становится слово «стейк» — теоретически знакомым понятием, практически вычеркнутым из меню. Кто-то их предал. Кто-то, кому они верили безоговорочно — друг, может, кто-то ближе. Подробностей хватало ровно на то, чтобы построить вокруг этих двоих стену метровой толщины и подписать сверху: «посторонним не входить, опасно для обеих сторон».       Сто восемьдесят сантиметров роста у каждого, что при равенстве делало их похожими на до жути симметричный архитектурный ансамбль. Подрабатывали моделями — не потому что нуждались в деньгах, а потому что красота, по их собственному циничному наблюдению, единственный актив, который не требует эмоциональных вложений. Учились блестяще. Общались исключительно друг с другом. Со всеми остальными — односложно, по делу, и, если человек настаивал на продолжении разговора, без особой заботы о его чувствах. Их прямота граничила с грубостью настолько часто, что грань давно сточилась, как ступенька в старом здании.       Окружающие интерпретировали это как высокомерие. Кто-то даже находил это привлекательным — есть особый сорт людей, которым холодность кажется вызовом, а отстранённость хочется во что бы то ни стало растопить. На втором курсе таких набралось как минимум двое.       Ан Конхо — сто восемьдесят пять сантиметров самоуверенности, выросшей на спортивных секциях и родительских ожиданиях, — попытался подружиться с Сонхёном ещё на первом курсе. Получил в ответ нечто настолько лаконично-уничижительное, что предпочёл переквалифицировать симпатию в неприязнь — так было проще для самооценки. К началу второго курса он искренне считал, что Сонхён — заносчивая пустышка с удачной внешностью, и эта теория его более чем устраивала. Устраивала ровно до тех пор, пока не начала рассыпаться.       Эдвардс Мартин, чьи метр девяносто роста позволяли смотреть на происходящее буквально сверху, придерживался похожей позиции в отношении Джухуна — впрочем, без особой персональной обиды, скорее на общих основаниях: характер у объекта неприязни был не сахар, а словарный запас временами годился разве что для конфликтов в чатах. Мартин предпочитал держаться на расстоянии и наблюдать издалека, мысленно записывая Джухуна в категорию «красивый, но себе на уме» — категорию, которая, как известно любому, кто читал хотя бы одну романтическую историю, имеет обыкновение со временем расширяться.       Джеймс — сто восемьдесят пять сантиметров хаотичной энергии и family business где-то между Шанхаем и Сингапуром, существование которого он объяснял туманно и с явным удовольствием от собственной загадочности — занимал нейтральную позицию наблюдателя. Его интересовала не столько драма однокурсников, сколько закуски на студенческом фуд-корте и собственная, пока ещё не начавшаяся история, главную героиню которой автор этих строк временно оставит за кадром. Не потому что забыл. Просто кое-кому ещё нужно появиться.       Все пятеро — Сонхён, Джухун, Конхо, Мартин и Джеймс — учились в одном факультете и в двух разных группах(Джеймс в параллельной) с первого курса и за весь первый год не обменялись, по самым оптимистичным подсчётам, и тремя десятками фраз. Сонхён и Джухун совмещали учёбу с подработками и съёмками, у остальных троих хватало собственных интересов и амбиций. К началу второго курса репутация «неприступных стерв» закрепилась за дуэтом настолько прочно, что казалась несмываемой татуировкой.       Иронично, что репутации имеют свойство трескаться в самый неподходящий момент — обычно глубокой ночью, где-то на улице, далёкой от университетских коридоров, когда человек, который вроде бы должен быть холодным до синевы, внезапно совершает что-то до отвращения человечное. Например, помогает донести сумки незнакомой пожилой женщине. Или смешит ребёнка в автобусе одним нелепым выражением лица, не замечая свидетелей.       Кто-то это увидит. И не сможет об этом забыть. Не сразу, но довольно скоро.       А дальше начнётся то, что принято называть медленным, болезненным и до отвращения упорным процессом — когда человек, всю жизнь убеждавший себя, что ему никто не нужен, встречает кого-то, кто отказывается принимать это за окончательный ответ.       Спойлер: поцелуев в ближайшее время не предвидится. Но потерпите — будет за что побороться.       Cуществует чат на двадцать три человека — вся их учебная группа, известная в деканате как «БЭ-201», а в народе — точно так же, потому что за два года совместного обучения никому из двадцати трёх будущих гениев менеджмента не пришло в голову переименовать беседу во что-то более вдохновляющее. Ирония, разумеется, не осталась незамеченной: люди, которых готовят строить личные бренды и продавать идеи инвесторам, не смогли родить название лучше, чем дефолтное. Сонхён как-то сухо заметил, что это многое объясняет про будущее корейского бизнеса. Заметку лайкнули семь человек и забыли через пять минут — стандартная судьба любой мысли в этом чате.       Чат живёт собственной насыщенной жизнью, по большей части не имеющей отношения к учёбе. Туда сбрасывают конспекты за пропущенные пары (раз в семестр, остальное время — молчание), туда же скидывают мемы про преподавателей, туда строчат панические сообщения за шесть часов до дедлайна с одним и тем же содержанием: «кто-нибудь понял, что вообще от нас хотят». Сонхён и Джухун присутствуют в этом информационном потоке примерно как метеостанция — выдают сухие, точные данные («дедлайн перенесён на пятницу», «аудитория 304, не 204») и немедленно исчезают из эфира. Ни одного смайлика за два года. Однажды кто-то в шутку устроил голосование «кто никогда не ответит тебе в личку», и эти двое единогласно поделили первое место, не зная об этом голосовании, потому что, разумеется, не читали чат настолько внимательно, чтобы заметить.       Среди двадцати трёх есть и более яркие фигуры, без которых картина была бы неполной.       Чхве Арым — неофициальный министр информации курса. Знает, кто с кем поссорился, кто плакал в туалете после защиты проекта и какой именно профессор поставил тройку из вредности. Информацию собирает не из злого умысла, а из чистой любви к процессу — как энтомолог собирает бабочек. Будет иметь огромное значение для сюжета чуть позже, хотя сама пока об этом не подозревает.       Пак Дохён — отличник с амбициями уровня «основать единорога к двадцати пяти», воспринимающий любую групповую работу как личную войну за лидерство. Презирает хаос во всех его проявлениях, отчего регулярно сталкивается лбом с Джеймсом, чей подход к дедлайнам можно описать словом «творческий», если быть очень снисходительным.       Ли Минджэ и Кан Юри — неразлучный комический дуэт, чья главная функция в жизни курса — комментировать происходящее вслух с заднего ряда лекционного зала, будто они ведут спортивный репортаж. Именно они первыми придумают прозвища для возникающей позже драмы, и прозвища будут унизительно меткими.       И, наконец, тихий парень за барной стойкой кофейни «Хохо» в трёх минутах от главного корпуса — формально не из их группы, числится на параллельном потоке, но появляется в этой истории чаще, чем можно объяснить случайностью. Имени пока достаточно: Ёджин. Запомните его. Джеймс уже запомнил, хотя пока делает вид, что просто любит их латте.       Что касается декораций попросторнее: главный корпус — стекло и амбиции, как уже было сказано, соединён крытым переходом с библиотекой, где на третьем этаже есть угол с двумя продавленными креслами, который Сонхён и Джухун молчаливо приватизировали ещё на первом курсе и защищают исключительно взглядом — слов, как правило, не требуется. Студенческий фуд-корт на минус первом этаже работает по жёсткой кастовой системе: столик у окна — для тех, кто уже договорился об интернатуре, столики у кухни — для всех остальных. Крыша технического корпуса, формально запретная зона, неформально — главное место для перекура чужих секретов и собственных нервов. Спортзал по утрам пустует, потому что будущие топ-менеджеры предпочитают тренировать амбиции, а не трицепс, — с одним заметным исключением в лице Конхо, который там практически живёт.       И раз уж заговорили про календарь: через несколько недель курс ждёт обязательный кейс-чемпионат — задание, которое расставит студентов по случайным командам без права обмена, потому что преподавательский состав давно понял: дай этим детям выбор — и они соберутся по дружбе, а развиваются люди не в комфорте. Списки команд вывесят на портале в четверг. Сонхён узнает об этом одним из последних, потому что не читает чат вовремя. Это окажется не лучшим решением в его жизни.       Но это уже совсем другая история.

***

      В семь утра спортзал Хёнсанского университета пустовал с той же неотвратимостью, с какой пустует церковь по будням — теоретически открыто для всех, практически нужен либо особый вид благочестия, либо явное психическое отклонение, чтобы там оказаться. Конхо принадлежал, по всей видимости, ко второй категории. Остальные двадцать две тысячи студентов предпочитали тратить утренние часы сна на сон, а не на приседания, и Конхо их прекрасно понимал — просто сам предпочитал другое.       Дело было не в дисциплине. Дисциплина — это для тех, кому нужно себя заставлять. Конхо не заставлял. Спортзал был единственным местом, где никто не ждал от него остроумной реплики, удачного нетворкинга или, прости господи, soft skills, о которых на третьей паре будет читать лекцию женщина, ни разу в жизни не работавшая по специальности «менеджмент». В спортзале нужно было просто поднять штангу. Штанга не оценивала. Штанга не запоминала, как полтора года назад ты подошёл к человеку с открытой душой и получил в ответ фразу, от которой до сих пор хотелось то ли извиниться, то ли врезать — желательно одновременно.       Об этом человеке Конхо думать не планировал. И, как это обычно бывает с вещами, о которых не планируешь думать, мысль уже сидела в голове, удобно устроившись, будто арендовала там жилплощадь.       Ом Сонхён. Сто восемьдесят сантиметров вежливо упакованного презрения. На первом курсе, ещё по-настоящему наивный — кошмар, вспоминать стыдно, — Конхо решил, что красивый молчаливый одиночка нуждается в друге. Подошёл после лекции, предложил вместе сходить в кафе, сказал что-то простое и человеческое типа «слушай, пойдём кофе попьём, тут одному скучно». Получил в ответ взгляд, которым, кажется, можно было заморозить Хан-ган в разгар лета, и фразу настолько хирургически точную, что Конхо до сих пор иногда прокручивал её в голове перед сном, как любимую песню, которую ненавидишь, но выучил наизусть. С тех пор Конхо для себя решил: Сонхён — высокомерная пустая оболочка с удачным лицом, и точка. Решение было удобным. Жить с удобными решениями всегда проще, чем разбираться, почему конкретно тебя так задело.       — Ты опять делаешь лицо, — раздался голос за спиной.       Мартин стоял у соседнего тренажёра, явно только пришёл, в наушниках, которые ещё не успел включить — пользовался ими исключительно как социальным щитом, а не источником музыки.       — Какое лицо?       — Лицо «я думаю о ком-то, кого мысленно убиваю». У тебя оно с первого курса одно и то же.       — Я думаю о подходах.       — Конечно. — Мартин сел на скамью рядом, не торопясь начинать собственную тренировку, потому что разговор был явно интереснее. При метре девяносто роста и общей невозмутимости он производил впечатление человека, которого ничто не способно вывести из равновесия — впечатление обманчивое, как выяснится довольно скоро.       — Сегодня список команд на кейс-чемпионат, — напомнил Мартин. — Дохён всю ночь писал в чат теории заговора про то, как их будут распределять. По алфавиту, говорит. Или по среднему баллу. У него три версии и нервный тик.       — Надеюсь, нас не поставят с ним в одну команду. Я не готов слушать презентацию про KPI в девять утра.       — Я надеюсь, нас вообще не поставят в одну команду ни с кем токсичным, — философски заметил Мартин и наконец включил музыку, что в его случае означало конец разговора.       Конхо вернулся к штанге, но удобное решение по имени «Сонхён — пустая оболочка» в голове сидело уже с привкусом сомнения. Сомнение раздражало больше, чем сама мысль о Сонхёне.       К десяти утра аудитория 304 гудела, как растревоженный улей, который к тому же успел получить тройку за курсовую. Список команд для кейс-чемпионата вывесили на портале в девять пятьдесят семь, и за три минуты в общий чат «БЭ-201» прилетело сорок шесть сообщений, из которых тридцать состояли исключительно из знаков вопроса.       Джеймс, формально не участвовавший в чемпионате — параллельный поток, своя организационная неразбериха, — всё равно явился в аудиторию исключительно ради зрелища, прислонился к двери и с энтузиазмом комментатора боксёрского матча наблюдал, как однокурсники толпятся у проектора.       — Команда четыре, — зачитывал кто-то с галёрки. — Пак Дохён, Ан Конхо, Эдвардс Мартин…       Конхо насторожился. Имя Дохёна уже не предвещало ничего хорошего, но дальше…       — Ом Сонхён, Ким Джухун.       В аудитории стало на полтона тише — не потому что объявление было неожиданным для всех (всем было откровенно безразлично, кто с кем в команде, своих проблем хватало), а потому что несколько человек одновременно повернулись посмотреть на реакцию причастных, предвкушая бесплатный спектакль.       Спектакль начался немедленно.       — Это шутка, — констатировал Конхо в пустоту.       — Список окончательный, изменения не предусмотрены, — отозвался с первого ряда Пак Дохён, явно уже изучивший регламент чемпионата от первой до последней строчки. — Я уже посчитал: у нас сильная команда по успеваемости, если правильно распределить роли…       Его прервал звук отодвигаемого стула. Сонхён поднялся с заднего ряда — медленно, без единой эмоции на лице, как человек, получивший известие о незначительной задержке рейса, — и направился прямиком к проектору, будто хотел лично перечитать список в надежде на опечатку. Опечатки не нашлось. Его имя стояло там же, рядом с именем Конхо, выведенное безжалостным университетским шрифтом.       — Есть процедура подачи апелляции? — спросил он у преподавателя, абсолютно бесцветным тоном.       — Нет, — ответила преподавательница со вздохом человека, которому за двадцать лет работы задавали этот вопрос примерно тысячу раз. — Списки финальные. Первая встреча команд — сегодня, в восемнадцать, аудитория для проектной работы на втором этаже библиотеки. Опоздавшим придётся объясняться с куратором лично.       Джухун, всё это время сидевший неподвижно рядом с Сонхёном, молча достал телефон, открыл календарь и без единого слова добавил туда событие. Выражение его лица оставалось настолько ровным, что по нему можно было бы выравнивать полки.       — Чудесно, — пробормотал Мартин рядом с Конхо. — Просто чудесно.       — Могло быть хуже, — заметил Джеймс с порога, явно наслаждаясь происходящим больше, чем кто-либо в комнате имел право наслаждаться чужой бедой. — Вас могли поставить в одну команду с Дохёном и без меня в качестве зрителя. Цените момент, мальчики.       Конхо момент не оценил.       Библиотечная аудитория для проектной работы представляла собой стеклянный куб на двенадцать персон, спроектированный, по всей видимости, с расчётом на то, что прозрачные стены будут стимулировать продуктивность. На практике стеклянные стены стимулировали только ощущение, что тебя выставили на витрину, как товар сомнительного качества.       К восемнадцати нулям в кубе собрались все пятеро, включая Дохёна, который явился на семь минут раньше всех с распечатанным планом распределения задач — документ на две страницы, никем не запрошенный и никому, кроме автора, не интересный.       — Я подготовил предварительную структуру, — начал он, раздавая листы по кругу с энтузиазмом человека, всерьёз верящего, что энтузиазм заразен. — Предлагаю распределить роли по компетенциям. Конхо — операционный блок, поскольку у тебя сильный аналитический склад…       — У меня сильный склад к тому, чтобы выйти из этой комнаты, — отозвался Конхо, не глядя на лист.       — Конструктивно, — заметил Сонхён, впервые с начала встречи открыв рот. Тон был такой, что слово прозвучало скорее как диагноз, чем как комплимент.       — Никто не спрашивал твоего мнения о моей конструктивности.       — Никто и не должен был. Оно само напросилось, когда ты решил саботировать обсуждение в первые тридцать секунд.       — Я не саботирую. Я честно говорю, что не горю желанием работать в команде с человеком, который полтора года назад дал мне понять, что я недостоин даже совместного кофе.       В кубе на секунду наступила тишина того специфического сорта, какая наступает, когда кто-то на светском приёме внезапно произносит вслух то, что все вокруг предпочитали считать невысказанным. Джухун медленно перевёл взгляд с Конхо на Сонхёна, явно впервые узнавая подробности этой древней истории. Мартин застыл с ручкой в руке, не дописав начатое слово. Дохён моргнул, явно прикидывая, можно ли вписать эмоциональный конфликт в свою структуру задач отдельным пунктом.       Сонхён не дрогнул лицом ни на миллиметр.       — Если тебя так задела одна фраза полтора года назад, — произнёс он ровно, — у меня для тебя плохие новости про устойчивость к реальному миру.       — Знаешь что…       — Так, — Мартин наконец отложил ручку и поднял обе руки в примирительном жесте, который у человека его роста выглядел особенно внушительно. — Мы тут на пять недель. У нас кейс по выходу на новый рынок и реальные баллы за реальную оценку. Может, личные счёты подождут до защиты проекта?       — Поддерживаю, — вставил Дохён с искренним облегчением. — Предлагаю вернуться к структуре…       — Я не против вернуться к структуре, — сказал Джухун, впервые подав голос за всю встречу, обращаясь напрямую к Мартину с интонацией, в которой читалась лёгкая, едва заметная издёвка. — Просто удивлён, что человек, способный за тридцать секунд написать целый абзац делового этикета, минуту назад на лекции не смог объяснить преподавателю, почему его презентация была на день позже срока.       Мартин моргнул.       — Это другая ситуация.       — Конечно, — отозвался Джухун с той же интонацией, с которой Сонхён минутами раньше произнёс слово «конструктивно». — Всегда другая.       Конхо, наблюдая, как стрела летит уже не в его сторону, почувствовал краткое, постыдное облегчение — а сразу следом раздражение от того, что испытал это облегчение. Сонхён за весь обмен репликами даже не улыбнулся, но в уголках его глаз на мгновение мелькнуло что-то похожее на одобрение происходящего, мгновенно спрятанное обратно за привычной непроницаемостью.       Встреча продлилась ещё сорок минут, прошла в формально-деловом тоне, разделила задачи по компетенциям так, как изначально предлагал Дохён, и завершилась без дальнейших инцидентов. Внешне — рабочий процесс, как у любой другой команды.       Внутренне Конхо вышел из стеклянного куба с ощущением, будто провёл раунд на ринге, не нанеся ни одного удара, который засчитали бы судьи.       — Ну как тебе твой новый партнёр по проекту? — поинтересовался Джеймс, поджидавший снаружи с двумя стаканами кофе из «Хохо», один из которых протянул Конхо без особой причины, кроме желания посмотреть на его лицо вблизи.       — Невыносим.       — Звучит знакомо. — Джеймс отхлебнул из своего стакана с явным самодовольством человека, у которого всё под контролем. — Знаешь, что забавно? Я только что видел его — Сонхёна — на улице, минуту назад, когда уходил из кафе. Он помогал какой-то бабушке поднять упавшие пакеты с рисом. Никто на него не смотрел, он не позировал, просто… поднял и пошёл дальше.       — И что?       — Ничего, — пожал плечами Джеймс с подозрительно невинным выражением. — Просто странно сочетается с «невыносим», вот и всё.       Конхо предпочёл не отвечать. Сомнение, поселившееся в голове ещё утром в спортзале, заняло ещё немного жилплощади и явно не планировало выселяться.

***

      К третьей рабочей встрече команда номер четыре выработала систему, которую Дохён гордо называл «эффективным распределением труда», а все остальные — «способом провести два часа, не убив друг друга физически». Систему свели к простому правилу: Дохён готовит структуру, Мартин и Джухун занимаются цифрами, потому что оба на удивление хорошо считают и одинаково плохо это признают вслух, а Конхо с Сонхёном отвечают за презентацию — комбинация, которую преподавательница, видимо, составила либо по злому умыслу, либо в порядке социального эксперимента над двумя людьми, у которых общий словарный запас в адрес друг друга укладывался в три фразы, произносимые с разной степенью яда.       Тем вечером встреча проходила не в стеклянном кубе библиотеки, а в переговорной аудитории учебного корпуса — тоже стеклянной, потому что, видимо, архитектор университета считал прозрачность синонимом продуктивности, а не источником лёгкой паранойи. За окном моросило, как это умеет делать только сеульская весна — без объявления войны, без предупреждения, просто внезапно решив, что сегодня все, кто забыл зонт, заслуживают урока смирения.       — Слайд про конкурентный анализ переделать полностью, — заявил Сонхён, не поднимая глаз от ноутбука. — Цифры устарели, источник две тысячи двадцать третьего года.       — Цифры свежие, я проверял позавчера.       — Ты проверял источник, который сам устарел. Это не одно и то же.       Конхо открыл рот, собираясь сказать что-то резкое, и закрыл его снова, потому что — вот в этом и заключалась новая, крайне неприятная проблема последних дней — Сонхён, кажется, был прав. Источник действительно был не самым актуальным. Признавать это вслух не хотелось категорически, примерно как не хочется признавать, что соседская кошка симпатичнее твоей собственной.       — Ладно, — выдавил он. — Найду новый.       Сонхён удостоил его коротким взглядом — не одобрительным, нет, ни в коем случае, скорее похожим на взгляд, которым проверяют, не сломалось ли что-то неожиданно полезное в доме, — и вернулся к своему экрану.       На другом конце стола разворачивалась собственная маленькая драма. Мартин третий раз пересчитывал одну и ту же таблицу, потому что Джухун, заглянув в его расчёты, произнёс одно-единственное слово — «мило» — с такой интонацией, что Мартин предпочёл бы услышать прямое оскорбление.       — Что не так с таблицей?       — Ничего. Просто мило, что ты решил округлить в большую сторону везде, где это удобно для твоего аргумента.       — Это называется консервативная оценка.       — Это называется подгонка данных под красивую картинку, но «консервативная оценка» звучит, конечно, профессиональнее в презентации.       Мартин стиснул зубы и пересчитал таблицу в третий раз, теперь демонстративно медленно, будто хотел убедиться, что Джухун видит каждое нажатие клавиши и проникается. Джухун не проникся. Джухун уже листал что-то в телефоне с видом человека, для которого разговор закончился пять минут назад, хотя формально продолжался.       — У вас там всё нормально? — поинтересовался Дохён со своего края стола, явно надеясь, что ответ будет «да», потому что в его структуре проекта не было пункта «эмоциональный менеджмент команды».       — Прекрасно, — синхронно отозвались Мартин и Джухун, не глядя друг на друга, и это единственное, в чём они в тот вечер достигли полного согласия.       Встреча, как и предыдущая, формально завершилась без жертв. Слайды переделали, цифры обновили, Дохён уехал домой с чувством удовлетворения человека, выполнившего квартальный план. Конхо задержался дольше остальных — досчитывал источники для нового слайда, потому что, как выяснилось, упрямство признавать чужую правоту требует дополнительных трудозатрат, — и вышел из корпуса, когда часы показывали почти полночь, а дождь успел перейти из категории «морось» в категорию «лёгкое личное оскорбление».       Улица, ведущая от учебного корпуса к жилому району, в это время суток принадлежала немногим: курьерам на скутерах, паре загулявших студентов и хозяевам круглосуточных лавок, методично закрывавшимся под мерцанием неоновых вывесок. Конхо свернул к ночному прилавку с токпокки на углу — заведению без названия, известному всему кварталу просто как «у тётушки», — потому что голод после трёх часов борьбы со слайдами требовал немедленного разрешения, а холодильник дома обещал в лучшем случае забытую упаковку рамёна.       Он остановился в трёх метрах от прилавка раньше, чем успел осознать, кого именно там видит.       Сонхён стоял с другой стороны лотка — не как клиент. Он помогал тётушке-хозяйке снимать тяжёлые алюминиевые подносы с прилавка и складывать их в тележку, потому что женщина, явно за шестьдесят, держалась за поясницу с каждым движением, а он, судя по всему, оказался рядом в нужный момент и просто остался помогать, не дожидаясь просьбы. Делал это молча, без единого слова благодарности в свою сторону, без позы, без той тщательно выверенной осанки, с которой стоял на лекциях и съёмках. Куртка наброшена на одно плечо, волосы влажные от дождя, лицо — без следа той ледяной отстранённости, которую Конхо считал его единственным выражением лица за полтора года знакомства. Просто усталый человек, помогающий другому усталому человеку убрать тяжёлые подносы под дождём в полночь.       — Дотащишь сама до дома? — спросил он у тётушки, закатывая последний поднос.       — Сын заберёт, не переживай, мальчик. — Она потрепала его по руке коротким благодарным жестом, на который Сонхён ответил едва заметным, почти незаметным кивком — никаких слов, никакой демонстрации, будто помощь людям была для него настолько естественным делом, что не требовала ни единого комментария по этому поводу.       Тётушка укатила тележку за угол. Сонхён остался один у закрытого прилавка, под навесом, спасавшим от дождя ровно наполовину. Он опустился на низкий пластиковый ящик, стоявший у стены, и впервые с начала наблюдения Конхо за всей этой сценой позволил плечам опуститься — не театрально, не для эффекта, просто опустил, как опускает их человек, у которого закончился весь запас сил держать осанку профессиональной модели и невозмутимое лицо отличника одновременно.       К его ногам подошёл рыжий тощий кот — местный завсегдатай квартала, известный своей непримиримой враждой со всеми, кто пытался его погладить, — и, против всякой логики кошачьего поведения, бесцеремонно забрался на колени, будто здесь ему было положено находиться по умолчанию.       — Ты тоже устал, — сказал Сонхён коту. Голос был тихий, мягкий, без единого грамма той интонации, с которой он час назад разносил конкурентный анализ Конхо в переговорной. — Хорошо, что хоть кому-то из нас можно в этом признаться без последствий.       Кот не ответил, потому что был котом, но устроился удобнее, явно соглашаясь с тезисом.       Конхо стоял за углом ровно столько, сколько потребовалось, чтобы понять: он смотрит на сцену, которую не должен был видеть, и при этом не может заставить себя сдвинуться с места. Что-то в груди — не самое приятное, не самое знакомое ощущение — медленно, неохотно переворачивалось, будто перестраивая мебель в комнате, которую он считал давно и окончательно обставленной.       Дождь выбрал именно этот момент, чтобы усилиться, и капля, угодившая прямо за воротник, заставила Конхо непроизвольно дёрнуться — ровно настолько, чтобы наступить в лужу с тем характерным звуком, который разносится в пустом переулке гораздо громче, чем в реальности.       Сонхён поднял голову.       Та секунда узнавания была почти физически ощутимой — Конхо буквально увидел, как на лице Сонхёна одно выражение сменяется другим: усталая мягкость исчезла так быстро, словно её никогда и не было, а на её месте вновь выросла привычная стена, на этот раз с явным оттенком тревоги.       — Ты что здесь делаешь? — Голос вернулся к своей обычной ледяной форме, но прозвучал на полтона выше, чем обычно — единственная улика того, что хладнокровие давалось ему в эту секунду заметно дороже, чем всегда.       — Токпокки хотел. — Конхо вышел из-за угла, стараясь выглядеть как человек, который случайно оказался в нужном месте, а не как человек, который простоял там минуты три. — Прилавок, кажется, уже закрыт.       — Уже да.       — Ты что, работаешь здесь по выходным курьером добра?       Голос Конхо прозвучал саркастичнее, чем он сам хотел, — старая защитная реакция, выработанная за полтора года, включилась раньше, чем мозг успел согласовать новую информацию со старой моделью отношения к этому человеку. Сонхён моментально среагировал на тон.       — Я просто помог человеку с тяжёлыми подносами. Это не преступление.       — Я не говорил, что преступление.       — Тон предполагал.       — Тон ничего не предполагал, ты просто…       — Просто что? — Сонхён поднялся с ящика, потревожив кота, который спрыгнул на асфальт с возмущённым видом и неторопливо удалился по своим делам, явно решив, что человеческая драма ему неинтересна. — Договаривай.       Конхо молчал секунду дольше, чем планировал. Сказать правду — «просто я только что увидел тебя совершенно другим человеком и теперь не знаю, что с этим делать» — было физически невозможно, примерно как невозможно признаться в любом унизительном открытии о себе самом вслух незнакомцу. А Сонхён, несмотря на полтора года совместных лекций, по существу оставался незнакомцем — просто незнакомцем, который пять минут назад без свидетелей разговаривал с уличным котом тоном, каким, наверное, говорил бы с младшим братом, если бы у него был младший брат.       — Ничего, — сказал он наконец. — Забудь.       Сонхён смотрел на него ещё секунду — пристально, с тем выражением, которое читалось почти как подозрение, будто он силился понять, что именно Конхо успел увидеть, прежде чем потревожил лужу, — а затем молча развернулся и пошёл в противоположную от Конхо сторону, не сказав больше ни слова, не оглянувшись, всем своим видом давая понять, что разговор окончен раньше, чем по-настоящему начался.       Конхо остался стоять под навесом закрытого прилавка один, под усиливающимся дождём, без токпокки, без аппетита и с абсолютно новым, крайне неудобным набором мыслей в голове.       Дома, переодевшись в сухое и уставившись в потолок дольше, чем требовалось для здорового сна, Конхо предпринял героическую попытку разложить произошедшее по понятным, удобным полочкам. Не получилось. Полтора года он хранил в голове чёткую, аккуратную теорию: Сонхён — холодная, высокомерная пустая оболочка, которой повезло с лицом и не повезло с характером. Теория работала исправно, защищала самооценку, давала простое объяснение старой обиде.       Теория не предусматривала пунктов про тяжёлые алюминиевые подносы. Не предусматривала усталых плеч под дождём. Не предусматривала голоса, каким говорят с бродячими котами, когда искренне уверены, что никто не слышит.       — Это просто аномалия, — сказал Конхо вслух, в пустую комнату, без особой убедительности даже для себя самого. — Статистическая погрешность. Завтра он снова будет невыносим, и всё вернётся на свои места.       Комната не ответила. Но где-то в районе грудной клетки засело упорное, неприятное предчувствие, что «свои места» только что куда-то сдвинулись, и обратно их вернуть будет не так-то просто.

***

      На следующую встречу команды Сонхён явился на четыре минуты раньше всех остальных — рекорд за всю историю проекта — и за эти четыре минуты успел выстроить вокруг себя такую плотную стену формальной вежливости, что Конхо, войдя в переговорную, на секунду подумал, не ошибся ли он дверью.       — Доброе утро, — произнёс Сонхён, не поднимая глаз от ноутбука, тоном, каким обычно отвечают автоответчики банков.       — Доброе, — отозвался Конхо, садясь напротив и пытаясь понять, какую именно версию вчерашнего человека он видит сейчас: ледяную официальную, или ту, вторую, что разговаривала с котом голосом, каким говорят с младшими братьями.       Версия была явно ледяная, причём с дополнительным слоем брони, нанесённым специально на сегодня, как защитное покрытие после пробития корпуса. Сонхён отвечал на все рабочие вопросы с пугающей точностью и нулевым контактом глаз, формулировал фразы настолько обезличенно, что их можно было бы цитировать в деловой переписке без единой правки, и за весь час не произнёс ничего, что выходило бы за рамки слайдов, цифр и дедлайнов.       Это было подозрительно. Конхо за полтора года привык к холодности Сонхёна как к погодному явлению — постоянному, предсказуемому, не требующему объяснений. Эта же холодность была другой. Целенаправленной. Будто Сонхён лично проверял каждую свою фразу на предмет случайной утечки человечности перед тем, как произнести её вслух.       — Всё нормально? — спросил Конхо, когда Дохён вышел из переговорной за распечатками, а Мартин с Джухуном synchronно уставились в свои телефоны, демонстрируя редкое единодушие в желании не участвовать в чужом разговоре.       — Всё прекрасно, — ответил Сонхён, не отрывая взгляда от экрана. — Почему спрашиваешь?       — Без причины.       — Тогда не спрашивай.       Конхо чуть было не улыбнулся — не потому что фраза была доброй, а потому что узнавание собственного старого, привычного Сонхёна в этой колкости принесло какое-то нелепое, постыдное облегчение, как встреча со старым знакомым, даже если знакомый этот всю жизнь портил тебе настроение.       — Чхве сказала, что ты сегодня странно выглядишь, — заметила вернувшаяся в комнату Чхве Арым, без приглашения вставляя своё мнение в чужой разговор с той непринуждённостью, какая возможна только у человека, абсолютно убеждённого в своём праве знать всё происходящее на курсе. Формально к команде четыре она не относилась, но забегала в переговорные комнаты с регулярностью почтальона, разносящего сплетни вместо писем. — Какой-то напряжённый. Оба, кстати. — Она перевела взгляд с Сонхёна на Конхо и обратно с той специфической прищуренной внимательностью, с какой биолог разглядывает образец на предметном стекле, заметив что-то нестандартное в поведении подопытных.       — Мы работаем, Арым, — отозвался Сонхён без малейшего изменения интонации. — Работа обычно выглядит напряжённо.       — Конечно. — Арым явно не поверила ни единому слову, но решила пока не настаивать, чисто из стратегических соображений: информацию лучше собирать постепенно, чем выдавливать силой. — Ладно, не буду мешать вашей напряжённой работе.       Она вышла, и Конхо мог поклясться, что услышал, как за дверью она немедленно начала что-то печатать — судя по скорости набора текста, не меньше абзаца, адресованного, вероятнее всего, Ли Минджэ и Кан Юри, которые уже какое-то время демонстрировали повышенный интерес к динамике команды номер четыре, комментируя её исключительно шёпотом и исключительно с заднего ряда лекционного зала.       Слух о том, что с командой четыре «что-то происходит», достиг масштабов малой эпидемии к концу недели — не благодаря содержательным фактам, которых, по существу, не было, а благодаря коллективной скуке курса, истово нуждавшегося в любом сюжете интереснее очередного кейса по выходу стартапа на рынок Юго-Восточной Азии.       Конхо узнал об этом в студенческом фуд-корте, куда зашёл за обедом в компании Мартина и Джеймса, которому, как обычно, было откровенно безразлично, что он формально не принадлежит к этому конкретному кругу драмы — присутствие на любой чужой драме он воспринимал как личное приглашение.       — Минджэ поставил на то, что вы с Сонхёном к концу семестра либо подерётесь физически, либо начнёте есть вместе за одним столом, — сообщил Джеймс, с энтузиазмом разворачивая упаковку чего-то жареного. — Котировки примерно равные, я уточнял.       — Это нелепо.       — Согласен полностью. Я бы поставил на третий вариант, который никто не рассматривает.       — Какой?       — Не скажу, испорчу тебе сюрприз. — Джеймс подмигнул с видом человека, явно знающего о собственных чувствах больше, чем готов признать вслух, и тут же, без всякого перехода, добавил: — Кстати, видел Сонхёна вчера на съёмке для журнала, том самом, что на главной улице снимают, у big здания со стеклянным фасадом. Там фотограф какой-то новый, итальянец, кажется, очень громко восхищался его «естественной харизмой» прямо перед всей группой, чуть не расцеловал в обе щеки от восторга. Сонхён, кстати, не отшил, представь себе, даже улыбнулся пару раз. Камере, не итальянцу, но всё равно — улыбнулся.       Информация прошла через Конхо неприятным, плохо опознаваемым образом — что-то похожее на лёгкое раздражение, но почему-то локализованное не в голове, где обычно жило раздражение, а где-то ощутимо ниже, в районе грудной клетки. Он машинально отметил, что это странно: какое, по сути, ему дело до того, кому Сонхён улыбается на съёмках и кто там восхищается его харизмой громким итальянским голосом. Никакого дела не должно было быть. Совершенно никакого.       — Звучит как обычная съёмка, — сказал он, стараясь придать голосу максимальную нейтральность.       — Абсолютно обычная, — подтвердил Джеймс с подозрительно довольной улыбкой, не сводя глаз с лица Конхо чуть дольше, чем требовалось для обычного разговора. — Просто делюсь наблюдениями. Я наблюдательный человек, ты же знаешь.       Мартин, до этого молча сосредоточенно изучавший содержимое своего обеда, поднял голову с выражением человека, узнавшего нечаянно важную информацию.       — Подожди. Ты следишь за съёмками Сонхёна?       — Я не слежу, я просто оказался рядом, — невозмутимо отозвался Джеймс. — В торговом центре, на этаже с кофейнями. Случайное совпадение маршрутов.       — У тебя там нет ни одной причины бывать.       — У меня там есть отличный латте, Мартин. Не у всех в жизни должна быть скрытая мотивация для каждого действия.       Конхо предпочёл не развивать тему дальше, главным образом потому что не был готов разобраться, почему мысль о незнакомом итальянском фотографе и улыбке Сонхёна камере продолжала навязчиво крутиться в голове ещё минут двадцать после того, как разговор перешёл на совершенно другие темы.

***

      Парк за общежитским кварталом, формально называвшийся «парком имени какого-то местного деятеля, о котором никто ничего не знает», на практике служил единственным зелёным пятном в радиусе пятнадцати минут ходьбы от университета — небольшой, аккуратно подстриженный, с прудом, в котором обитали три утки, искренне убеждённые в собственной важности, и несколькими скамейками, на которых по вечерам собирались либо пенсионеры с шахматными досками, либо студенты, нуждавшиеся в месте, где можно беззвучно поплакать после сложного экзамена.       Мартин оказался там в среду вечером не по особой причине — просто закончил тренировку чуть раньше обычного и решил пройтись, дав голове время остыть после очередного раунда колких комментариев Джухуна по поводу его таблиц, его дедлайнов и, чуть раньше на этой неделе, его манеры держать ручку во время записи лекций — да, до такого Джухун тоже дошёл, и это, как ни странно, задело сильнее всех предыдущих замечаний вместе взятых.       Он заметил Джухуна у пруда раньше, чем тот заметил его, и первым побуждением было развернуться и уйти в противоположном направлении — никакой содержательной причины проводить дополнительное свободное время в обществе человека, чьё единственное хобби, судя по всему, заключалось в систематическом разборе личности Мартина по косточкам, не существовало. Второе побуждение, менее рациональное, но, очевидно, более сильное, заставило его остаться на месте и просто понаблюдать секунду дольше.       Джухун сидел на корточках у края дорожки, рядом с ним лежал старый, явно пожилой лабрадор с поседевшей мордой — двигавшийся с той медленной осторожностью, какая появляется у собак к концу жизни, — а Джухун терпеливо ждал, пока пёс закончит обнюхивать особенно интересный куст, не торопил, не дёргал поводок, просто стоял рядом с выражением лица настолько спокойным и мягким, что Мартин на секунду усомнился, действительно ли это тот же самый человек, который утром на лекции назвал его презентацию «визуально приятной катастрофой».       — Молодец, Хан-сок, — произнёс Джухун, когда пёс наконец сдвинулся с места, голосом, в котором не было ни единой нотки той остроты, к которой Мартин успел привыкнуть как к погодному явлению. — Медленно, не торопясь. Никто тебя не гонит.       К ним подбежал мальчик лет шести, явно местный, по виду живший где-то в соседних домах, и остановился в нескольких шагах, разглядывая собаку с тем особым детским сочетанием восторга и осторожности.       — Можно погладить? — спросил мальчик тоненьким голосом, явно набираясь смелости.       — Можно, — ответил Джухун, опускаясь на одно колено рядом с собакой, чтобы быть на уровне ребёнка. — Только медленно, вот так. Хан-сок старенький, ему нужно сначала тебя обнюхать, чтобы понять, что ты хороший человек.       — А он поймёт, что я хороший?       — Конечно поймёт. Собаки в этом разбираются гораздо лучше людей.       Мальчик протянул руку с той робкой решительностью, на какую способны только дети, и Джухун терпеливо направлял его движения, объясняя, как именно нужно касаться старой собаки, чтобы не напугать, без единого намёка на раздражение или спешку — ту самую спешку, с которой он за две минуты мог разобрать любой неверный пункт в групповом проекте до основания. Когда мальчик наконец погладил собаку и просиял от восторга, Джухун улыбнулся — не той полуулыбкой, которую он иногда позволял себе на курсе в знак едкого одобрения собственной остроты, а полноценной, открытой улыбкой, от которой у Мартина в груди что-то предательски сжалось.       Он стоял слишком долго. Это стало очевидно в тот момент, когда мальчик, попрощавшись и убежав к матери, оставил Джухуна одного у пруда, и тот, поднимаясь с колена, случайно поднял взгляд — прямо на Мартина, замершего у дорожки в неудачной позе человека, явно застигнутого за чем-то, что он не планировал, чтобы его застали.       Лицо Джухуна изменилось мгновенно — та же скорость, с какой захлопывается дверца, когда внутрь пытается забраться кто-то незваный.       — Шпионишь? — спросил он, и голос вернулся к привычной остроте настолько резко, что разница была почти физически слышна.       — Я гулял. Парк общественный, последний раз проверял.       — Удобное совпадение.       — Случайное, — поправил Мартин, чувствуя, как старая, привычная раздражённость пытается встать на защиту, но застревает где-то на полпути, не находя достаточного топлива. — У тебя, кажется, своя собака?       — Не моя. Соседская. Хозяйка — пожилая женщина с третьего этажа, ей тяжело гулять с ним вечерами, я забираю его после тренировок. — Джухун произнёс это коротко, почти агрессивно, будто сам факт необходимости объяснять простой добрый поступок вызывал у него физический дискомфорт. — Это не та информация, которую нужно разносить по университету.       — Я не собирался её разносить.       — Конечно.       — Серьёзно, не собирался. — Мартин и сам не понял, почему голос прозвучал мягче, чем планировалось, мягче, чем заслуживала ситуация с человеком, неделями методично разбиравшим каждую его таблицу на атомы. — Это… мило, на самом деле. С собакой.       Слово «мило» — то же самое слово, которым неделю назад Джухун высмеял его подгонку цифр в презентации, — повисло в воздухе с явным эффектом бумеранга, и оба, кажется, осознали иронию одновременно.       — Не делай вид, что это меняет что-то, — сказал Джухун после паузы, явно решив, что лучшая защита — это немедленное наступление. — Ты всё равно считаешь меня невыносимым.       — Я и сейчас считаю тебя невыносимым. Просто, видимо, не исключительно.       Что-то — едва заметное, почти неуловимое — мелькнуло на лице Джухуна, прежде чем он успел спрятать это обратно за привычную броню. Не улыбка, нет, до улыбки было ещё далеко, но что-то соседнее с ней, какой-то намёк на смягчение, которого Мартин раньше за ним не замечал и теперь не мог перестать замечать.       — Мне нужно отвести его домой, — сказал Джухун, потянув поводок, явно используя собаку как предлог для немедленного завершения разговора. — Завтра на встрече жду исправленную таблицу. Без округлений в твою пользу.       — Понял.       Он ушёл, не оборачиваясь, старый лабрадор неторопливо побрёл рядом, а Мартин остался стоять у пруда с тремя самодовольными утками и абсолютно новым, крайне неудобным набором вопросов к самому себе.

***

      К пятой рабочей встрече, состоявшейся в четверг в стеклянном кубе библиотеки — Дохён к тому моменту окончательно смирился с мыслью, что эмоциональный фон команды непредсказуем, и просто перестал спрашивать, — Конхо принял решение, показавшееся ему в тот момент стратегически разумным, а по прошествии нескольких дней — катастрофически необдуманным.       Он купил два стакана кофе на пути в библиотеку. Один — себе. Второй — без особой причины, просто потому что вспомнил, как Сонхён в среду на лекции почти заснул на середине презентации преподавателя, явно не выспавшись после очередной съёмки, — поставил перед Сонхёном на стол молча, без объяснений, как будто это было совершенно обычным, ничего не значащим жестом.       Сонхён посмотрел на стакан, затем на Конхо, с выражением лица человека, обнаружившего в собственной квартире незнакомый предмет мебели.       — Что это?       — Кофе. Очевидно.       — Я понял, что это кофе. Я спрашиваю, почему он стоит передо мной.       — Потому что ты выглядел так, будто тебе нужен кофе. Не делай из этого событие.       Сонхён продолжал смотреть на стакан ещё секунду дольше, чем требовала ситуация, прежде чем осторожно, почти подозрительно, взять его в руки — словно ожидал подвоха, словно простой жест доброй воли нуждался в дополнительной проверке на скрытые мотивы.       — Спасибо, — произнёс он наконец, тихо, без привычной остроты в голосе, и от этого простого, неукрашенного «спасибо» в груди Конхо случилось что-то совершенно неуместное для деловой обстановки переговорной комнаты.       — Не за что, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично, и тут же, не давая себе времени подумать дважды, добавил: — Слышал, тебя на съёмке какой-то итальянец чуть не расцеловал от восторга.       Сонхён моргнул, явно не ожидав такого поворота разговора.       — Слухи курса работают быстрее новостных агентств. Да, было такое. Энрико. Безобидный, просто очень громкий.       — Безобидный, — повторил Конхо с интонацией, которую сам не мог толком объяснить.       — Тебе какое дело? — В голосе Сонхёна прорезалась тень прежней остроты, но в этот раз без полноценной ледяной брони — что-то более похожее на простое любопытство, чем на защитную реакцию.       — Никакого, — сказал Конхо слишком быстро, и оба, кажется, прекрасно поняли, что это неправда, просто ни один не был готов развивать тему дальше в комнате со стеклянными стенами, где Дохён в любую секунду мог войти с очередной распечатанной структурой задач.       Сонхён отпил кофе, не отвечая, но что-то в его позе — едва заметное расслабление плеч, та же поза, что Конхо видел под навесом закрытого прилавка под дождём, только теперь не спрятанная за углом, а прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, — подсказывало, что разговор, при всей своей нелепости, прошёл не самым плохим образом для них обоих.       — Финальная защита через три недели, — сказал Дохён, входя в комнату с очередной распечаткой и абсолютно не подозревая, что прервал нечто гораздо более деликатное, чем обсуждение слайдов. — Предлагаю распределить блоки презентации заранее, чтобы избежать паники в последний момент.       — Поддерживаю, — отозвался Сонхён, мгновенно возвращаясь к деловому тону, будто переключатель щёлкнул обратно в привычное положение.       Но Конхо успел заметить — за секунду до щелчка — как тот бросил короткий взгляд в его сторону, не ледяной, не подозрительный, просто короткий, почти незаметный, из тех взглядов, которые ничего не объясняют сами по себе, но определённо что-то меняют в общей картине.       Три недели до финальной защиты. Конхо мысленно отметил эту цифру с тем же тревожным предчувствием, с каким человек смотрит на счётчик, отмеряющий время до неизбежного, ещё не до конца понимая, к чему именно идёт обратный отсчёт — к защите проекта, или к чему-то существенно более опасному для его душевного равновесия.

***