Собрать себя заново

10 февраля 2025 года. Уэйд. Склад снова был тих. Уэйд лежал на крыше соседнего здания уже второй час, подперев голову рукой, и смотрел вниз. За это время он успел: пересчитать все окна на складе (двадцать три, одно разбито), выучить узор трещин на асфальте перед воротами (похож на карту Южной Америки, только Фолкленды на месте Гватемалы) и трижды послать Розового куда подальше. Никакого движения. Только ветер гулял между ржавыми контейнерами, да где-то вдалеке лаяла собака — монотонно, безнадёжно, как будто сама не верила, что кто-то отзовётся. (Ску-у-учно. Когда уже что-нибудь взорвётся? Я хочу экшн. Я хочу драму. Я хочу, чтобы кто-нибудь закричал, а кто-нибудь другой побежал, а потом — бабах! И желательно в замедленной съёмке.) — Никогда. Это разведка, а не боевик Майкла Бэя. [Терпение. Наблюдение — важная часть операции.] (Ты говоришь это каждый раз. И каждый раз всё равно скучно. Ты как заезженная пластинка. Как будильник. Как... как жена, которая пилит мужа за то, что он не выносит мусор. Красный, ты — наша внутренняя жена.) [А ты, заноза в одном месте.] (Эй! Я — голос подсознания! Я — вечный! Я — как налоги, только смешнее!) — Завалитесь оба, — прошептал Уэйд, не отрывая взгляда от склада. Он вздохнул и перевернулся на спину. Звёзды над Бруклином были блёклыми, едва различимыми сквозь вечную нью-йоркскую дымку — ту самую, что превращала ночное небо в мутное серо-оранжевое полотно, подсвеченное миллионами городских огней. Он смотрел на них и думал, что уже который день торчит здесь без особого результата. Фургон приезжал и уезжал — один и тот же, чёрный, без номеров, с тонированными стёклами, за которыми ничего не было видно. Иногда из него выходили люди в одинаковых чёрных костюмах, заносили какие-то ящики — деревянные, с маркировкой, которую он не мог разглядеть с такого расстояния, — и уезжали. Ничего интересного. Ничего, что стоило бы внимания. Рутина. Скука. Бесполезная трата времени. (Знаешь, о ком я сейчас думаю? О Пауке. Интересно, что он сейчас делает? Может, висит где-нибудь на стене и тоже скучает? Или ест тако? А может, он тоже думает о нас? Это было бы так романтично — две души, разделённые городом, но соединённые мыслями друг о друге. Как в «Вам письмо», только с большим количеством лайкры и паутины. И без Мэг Райан. Хотя... если Паук — это Мэг Райан, тогда кто из нас Том Хэнкс? Я хочу быть Томом Хэнксом. У него «Оскар». У тебя нет «Оскара». Значит, Том Хэнкс — я. А Паук — Мэг Райан. У нас с ним кинороман. Я уже придумал название: «Неспящие в Нью-Йорке». Или «Пока ты спал... в паутине». Или...) — Если ты сейчас же не заткнёшься, я прострелю голову. (Ты жестокий. Ты жестокий и бессердечный. И у тебя нет романтической жилки. Совсем.) [У него есть. Просто он не хочет это признавать.] — Красный, неужели ты тоже хочешь получить пулю? [Ты не можешь в меня выстрелить.] — Могу попытаться. Будет интересный эксперимент. Научный. С огнестрелом. Шорох за спиной. Уэйд среагировал раньше, чем подумал. Тело сработало на автомате — мышцы сократились раньше, чем мозг успел обработать звук. Он выхватил нож из-за пояса и, ещё не успев до конца развернуться, метнул его в сторону звука. Бросок вышел быстрым, хищным, но неточным — он метал вслепую, не видя цели, полагаясь только на инстинкт. Нож не долетел. Человек-Паук поймал его в воздухе — просто выбросил руку и перехватил за рукоять, легко, как будто это был не нож, а брошенный ему апельсин. Движение было настолько плавным, настолько естественным, что Уэйд на секунду забыл, как дышать. Паук стоял на краю крыши, в своём красно-синем костюме, и белые линзы его маски смотрели прямо на Уэйда. Лунный свет серебрил паутинный узор на ткани, и в этом свете он выглядел не просто героем — он выглядел ожившей легендой. Как нечто, сошедшее со страниц комикса. Как сон, который забываешь, но помнишь, что он был прекрасен. — И я рад тебя видеть, — сказал Паук. Его голос звучал молодо, почти весело, с той лёгкой хрипотцой, которая появляется, когда человек немного запыхался. — Спасибо за приветствие. Всегда мечтал, чтобы меня встречали холодным оружием. Уэйд моргнул. Он всё ещё лежал на спине, приподнявшись на локтях, и смотрел на Паука снизу вверх. Сердце — глупое, непослушное сердце — пропустило удар. А потом ещё один. — Прости, — сказал он наконец, и голос его прозвучал более хрипло, чем обычно. — Не хотел. Рефлексы. Обычно, когда ко мне подкрадываются со спины, это означает, что меня сейчас попытаются убить. — Знакомо, — Паук пожал плечами, и это движение было таким... обыденным — будто они каждый день вот так встречаются здесь на крыше —таким человеческим, что контрастировало с его фантастическим костюмом. — Мне не надо было подкрадываться. Но ты так увлечённо смотрел на звёзды, что я не хотел тебя отвлекать. [Он мог бы тебя убить. Ты максимально невнимательный. Твоя реакция была на полсекунды медленнее, чем нужно. Если бы он хотел тебя убить, ты бы уже лежал с перерезанным горлом.] (ГОСПОДИ. ЧЕЛОВЕК-ПАУК. ОН ПОДОШЁЛ К НАМ. САМ. ДОБРОВОЛЬНО. Я СЕЙЧАС УМРУ. Я СЕЙЧАС УМРУ ОТ СЧАСТЬЯ. ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ. НЕТ — ЛУЧШИЙ ВЕЧЕР. НЕТ — ЛУЧШАЯ НОЧЬ. ОН ПРИШЁЛ К НАМ. ОН НАШЁЛ НАС. ОН, НАВЕРНОЕ, ТОЖЕ О НАС ДУМАЛ. ОН ДУМАЛ О НАС, УЭЙД! МЫ ЕМУ НЕ БЕЗРАЗЛИЧНЫ!) [Ты не можешь умереть. Ты — голос.] (ТОГДА Я ПРОСТО ЗАТКНУСЬ ОТ СЧАСТЬЯ! НЕТ, НЕ ЗАТКНУСЬ! Я БУДУ КОММЕНТИРОВАТЬ! Я БУДУ КОММЕНТИРОВАТЬ КАЖДУЮ СЕКУНДУ ЭТОГО БОЖЕСТВЕННОГО МОМЕНТА!) — Надоели, — прошептал Уэйд и поднялся на ноги — одним быстрым, пружинистым движением, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Паук протянул ему нож рукоятью вперёд. Жест был простым, но в нём чувствовалось что-то почти интимное — как будто они были старыми друзьями, а не двумя незнакомцами, которые встретились второй раз в жизни. Уэйд взял нож. Их пальцы соприкоснулись — всего на мгновение, перчатка к перчатке, — и он мог бы поклясться, что почувствовал электрический разряд. Ткань костюма Паука была тёплой. Живой. И от этого тепла по спине побежали мурашки. — Какими судьбами? — спросил Уэйд, всё ещё не до конца веря, что это происходит. Он сунул нож обратно за пояс и скрестил руки на груди, стараясь выглядеть непринуждённо. Получалось плохо. — Я заметил подозрительный фургон. Чёрный, без номеров, тонированные стёкла. Ехал от промзоны. Решил проследить за ним. И вот я здесь. — Паук подошёл ближе и встал рядом, глядя вниз на склад. Он был так близко, что Уэйд чувствовал исходящее от него тепло. Или, может, ему это просто казалось. Может, это была игра воображения. А может — февральский холод делал любое тепло заметнее. — Следишь за складом? — Как и ты, судя по всему. — Паук чуть повернул голову, и его линзы блеснули в лунном свете. — Сколько ты здесь? — Уже который день. Особо ничего интересного не происходит. Только периодически приезжает и уезжает один и тот же фургон. Как по расписанию. Я даже начал вести дневник наблюдений. Шучу. Не начал. Но мог бы. Это было бы самое скучное чтиво в истории — «Дневник Дэдпула: Наблюдение за складом, день четвёртый. Фургон приехал. Фургон уехал. Я съел тако. Конец.» Паук тихо фыркнул — не то смешок, не то просто выдох, — и Уэйд почувствовал, как уголки его губ под маской дёрнулись в улыбке. — Значит, мы оба здесь по одному делу. Интересно. — Не совсем, — Уэйд покачал головой. — Скорее отчасти. У меня тут... личный интерес. — Личный? — Паук повернулся к нему, и его линзы сузились в явном любопытстве. — Расскажешь? — Может быть. Если ты расскажешь, почему ты вообще здесь. Герои вроде тебя обычно не патрулируют промзоны по ночам. — Я патрулирую везде, — Паук снова пожал плечами. — Это моя работа. Или... не работа. Скорее обязанность. — Обязанность, — повторил Уэйд, пробуя слово на вкус. — Звучит тяжело. — Иногда — да. Они замолчали. Паук стоял рядом — на расстоянии вытянутой руки, — и Уэйд поймал себя на том, что снова его разглядывает. Линзы сузились, когда Паук всматривался в темноту внизу, потом расширились, когда он перевёл взгляд на Уэйда. Это движение — механическое, но такое живое — завораживало. Как и всё в нём. Как он стоял — собранно, но расслабленно, готовый к прыжку в любой момент, но не напряжённый. Как его пальцы легко касались перил крыши — длинные, тонкие, даже в перчатках было видно, какие они изящные. Как лунный свет играл на паутинном узоре, заставляя его мерцать. Как он чуть наклонил голову, когда заметил, что Уэйд на него смотрит. — Что? — спросил Паук. — Ничего, — Уэйд отвёл взгляд слишком быстро. Слишком поспешно. — Просто смотрю. Ты, эм... Ты всегда так тихо подкрадываешься? — Обычно да. Это часть способностей. — Паук сделал паузу, и его линзы чуть сузились — как будто он улыбался. — А ты всегда такой нервный? — Я не нервный. Я... бдительный. Это профессиональное. Когда на тебя охотятся злые учёные, волей-неволей становишься бдительным. — Злые учёные? — Паук повернулся к нему всем корпусом, и в его голосе прорезался интерес. — Это как-то связано с тем складом? — Возможно. А возможно, и нет. А возможно, я просто хотел, чтобы ты спросил. — Ты невыносим. — Я знаю. Это часть моего шарма. (О боже, они флиртуют. Вы это видите? Они ФЛИРТУЮТ. Как в кино. Как в романтической комедии. «Ты невыносим». «Я знаю». Это классика! Это Хан Соло и Лея! Это...) [Заткнись. Дай им поговорить.] (Я НЕ МОГУ ЗАТКНУТЬСЯ! ЭТО СЛИШКОМ ПРЕКРАСНО!) А потом Паук вдруг напрягся. Всё его тело сжалось, как пружина, и он резко повернул голову в сторону склада. — Охранник, — прошептал он. — Смотрит в нашу сторону. Второй этаж, третье окно слева. С биноклем. Чёрт. Уэйд не успел среагировать. Паук сделал это за него — резко, без предупреждения, схватил его за плечи и повалил на крышу, придавив сверху. Одна рука Паука уперлась в крышу рядом с головой Уэйда, вторая легла на грудь, прижимая его к месту. Белые линзы оказались в нескольких дюймах от лица Уэйда — так близко, что он мог разглядеть каждую микроскопическую царапинку на их поверхности. И своё отражение в них — искажённое, растянутое, но всё ещё узнаваемое. — Тише, — прошептал Паук, и его голос был едва слышен, как дуновение ветра. Он поднёс указательный палец к нижней части своей маски — туда, где должны были быть губы. — Помолчи. Уэйд не дышал. Буквально. Лёгкие замерли, сердце замерло, время замерло. Он лежал на холодной крыше, придавленный телом Паука, и не мог отвести взгляд. Ткань костюма натянулась на плечах, и Уэйд видел каждую мышцу под ней — как они перекатываются, когда Паук чуть смещается, чтобы лучше видеть охранника. Он чувствовал вес Паука на своём животе — не тяжёлый, но ощутимый, тёплый, живой. Чувствовал тепло, исходящее от чужого тела — оно просачивалось сквозь оба костюма, как будто тканей вообще не существовало. И это тепло разливалось по всему телу — от живота к груди, от груди к шее, от шеи к лицу. Паук был так близко. Так невозможно, абсурдно, немыслимо близко. Уэйд мог разглядеть, как поднимается и опускается его грудная клетка — часто, но ровно, как у человека, который привык к опасности, но не перестал её чувствовать. Он чувствовал его дыхание — даже сквозь маску — лёгкое, тёплое, чуть отдающее карамелью. Карамель. От Паука пахло карамелью. И чем-то ещё. Наверное, жвачка. Или зубная паста. Или шампунь. Откуда у человека, который только что прилетел через полгорода, такой запах? Это было невозможно. Это было... несправедливо. (Я... я... я не могу... Уэйд... Я...) [Кажется, Розовый умер. Слава Богу. Одной проблемой меньше.] (Нет... я не умер... я просто... У НАС НА ЖИВОТЕ ЛЕЖИТ ЧЕЛОВЕК-ПАУК. САМЫЙ ГОРЯЧИЙ ГЕРОЙ НЬЮ-ЙОРКА. И ОН ПРИЖИМАЕТ НАС К КРЫШЕ. ЭТО ЛУЧШИЙ МОМЕНТ В МОЕЙ ЖИЗНИ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН ДЛИЛСЯ ВЕЧНО. Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС, ЧТОБЫ ЭТО БЫЛО МОИМ ПОСЛЕДНИМ ВОСПОМИНАНИЕМ.) [Если ты умрёшь, я наконец-то отдохну.] Уэйд не отвечал. Он всё ещё не дышал. Паук был так близко, что он мог разглядеть каждую деталь костюма — швы, крошечные складки на сгибах, паутинный узор, который был не просто рисунком, а частью ткани, вплетённой в неё на молекулярном уровне. Он видел, как двигаются линзы — живые, выразительные, не просто механические щитки, а настоящие глаза. Как они сужаются, когда Паук фокусируется на чём-то внизу. Как они расширяются, когда он переводит взгляд обратно на Уэйда. И в этом взгляде было что-то, отчего у Уэйда перехватило горло. Это была... знакомая картина. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что они уже почти были в таком положении. Несколько дней назад. В переулке. Только тогда Уэйд пялился как заворожённый, а Паук стоял над ним и махал рукой перед лицом. Теперь всё было наоборот и куда горячее. И Уэйд не знал, какая позиция нравится ему больше. — Кажется, ушёл, — прошептал Паук, и его голос прозвучал ближе, чем ожидалось. Он всё ещё не двигался. Его рука всё ещё лежала на груди Уэйда. Его лицо всё ещё было в нескольких дюймах. — Охранник опустил бинокль и ушёл внутрь. Ложная тревога. — Ага, — выдохнул Уэйд. — Ложная. — Ты в порядке? — Паук наконец опустил взгляд, и его линзы расширились — медленно, очень медленно, — когда он осознал, в каком положении они находятся. — Более чем, — честно ответил Уэйд. — Я бы сказал — идеально. Паук замер. Потом посмотрел на свою руку, лежащую на груди Уэйда. На их тела, прижатые друг к другу. На расстояние между их лицами — несколько дюймов, не больше. И его линзы расширились ещё сильнее — теперь уже от ужаса. — Ой. Ой, чёрт. Прости. Я не... я не специально. То есть специально — потому что охранник, — но не в том смысле. Я не... — Да ладно, всё нормально, — Уэйд усмехнулся, и усмешка получилась более тёплой, чем он хотел. — Я не против. Он засуетился, пытаясь слезть, но его колено зацепилось за край ремня Уэйда — того самого, с подсумками, — и Паук, теряя равновесие, снова чуть не упал на него, успев выставить руку вперёд и упереться в крышу в последний момент. — Чёрт, прости. Я... ремень... тут... Он снова споткнулся, на этот раз о собственный локоть — тот самый, которым он упирался в крышу, — и тихо выругался сквозь зубы. Уэйд тихо рассмеялся — негромко, но искренне, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Паук замер. — Ты смеёшься? — Прости, — Уэйд даже не пытался скрыть улыбку, хотя Паук и не мог её видеть. — Просто... это было очень мило. Ты — Человек-Паук. Герой Нью-Йорка. Гроза преступников. А сейчас ты запутался в собственном колене и чуть не упал на меня три раза подряд. Линзы Паука сузились — не то смущение, не то раздражение, не то смесь того и другого, — и он наконец слез, усевшись рядом. Уэйд тоже сел и отряхнулся, хотя отряхивать с костюма было нечего — только невидимая пыль да воспоминания о тепле чужого тела. — Я не запутался, — пробормотал Паук. — Просто ремень дурацкий. — Конечно. Ремень. Это всё он. — Заткнись, — но в его голосе не было злости. Скорее что-то похожее на смущение. И Уэйд поймал себя на том, что это смущение ему... нравится. Очень нравится. Слишком нравится. Они оба выглянули за край крыши. Внизу снова всё стихло. Охранник, который смотрел в их сторону, исчез в здании, и склад снова выглядел безжизненным — как и все предыдущие ночи. Только ветер гулял между контейнерами, да тусклый жёлтый свет горел в паре окон. — Кажется, сегодняшний вечер вновь будет малоинтересен, — прокомментировал Уэйд, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — В принципе, как и в предыдущий раз. И в позапрошлый. И во все остальные. — Значит, мы оба теряем здесь время? — Похоже на то. — Уэйд оглядел крышу и вдруг понял, что не хочет, чтобы Паук уходил. Что он готов сидеть здесь ещё три часа, лишь бы это странное, неожиданное тепло — не от погоды, а от присутствия, — длилось чуть дольше. — Слушай, может, переместимся в более тихое место? Здесь не самое лучшее место для разговора. Ветрено, холодно, и охранники шляются туда-сюда. Паук помедлил секунду, и Уэйд уже подумал, что он откажется. Но потом он кивнул. — Согласен. Есть идеи? — Есть. Но сначала... — Уэйд поднялся и направился к пожарной лестнице. Паук остановил его. Его пальцы легко коснулись плеча Уэйда — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Уэйд замер. — Предлагаю сократить время, — сказал Паук, и в его голосе мелькнула та же самая лёгкая, почти игривая интонация, что и в переулке. — Доверишься мне? — В смысле? Паук шагнул ближе. Ближе, чем нужно. Ближе, чем позволяли приличия. Его рука скользнула по спине Уэйда — медленно, осторожно, как будто он давал ему время отстраниться, — и остановилась на талии. Хватка была крепкой, уверенной, но бережной. Как будто Уэйд был чем-то ценным. Чем-то, что нельзя уронить. — Воу, — вырвалось у Уэйда, и он возблагодарил маску за то, что она скрывала его лицо. Потому что под маской он улыбался. Широко. Глупо. Совершенно по-идиотски. — Всё окей, — Паук выбросил вторую руку вверх, выпуская паутину. Она блеснула в лунном свете серебряной нитью, улетая куда-то в темноту. — Я тебя держу. Крепко. — Я заметил, — пробормотал Уэйд, и его собственная рука — то ли инстинктивно, то ли намеренно — легла на плечо Паука. Они взмыли в воздух. Полёт занял считанные секунды, но эти секунды растянулись в вечность. Ветер свистел в ушах, город проносился внизу — огни, крыши, улицы, машины, — а Уэйд чувствовал руку Паука на своей талии, крепкую и уверенную, и тепло его тела, прижатого к боку. Он летел — буквально летел — в руках Человека-Паука, и это было самое странное, самое невероятное, самое прекрасное чувство в его жизни. Он хотел, чтобы этот полёт длился дольше. Намного дольше. Всегда. А потом они приземлились. Паук аккуратно поставил его на ноги и отпустил — медленно, почти неохотно, задержав руку на его талии на долю секунды дольше, чем требовалось для безопасного приземления. Уэйд заметил это. И Паук, кажется, тоже — потому что он тут же отдёрнул руку и сделал шаг назад. Они стояли рядом с Беатрисой, припаркованной в переулке за складом. Мотоцикл блестел в лунном свете — чёрный, матовый, с красными полосами, которые сейчас казались почти алыми. — Это Беатриса, — сказал Уэйд, хлопнув байк по сиденью. — Познакомься. Паук склонил голову, разглядывая байк. Он обошёл его медленно, проводя пальцами по рулю, по сиденью, по бензобаку — так, как проводят по шкуре дорогого зверя. — Ты дал ей имя? — И не просто имя. — Уэйд прислонился к стене, наблюдая за ним. — В честь Беатрикс Киддо из «Убить Билла». Красивая, смертоносная и никогда не жалуется. Идеальная женщина. Паук фыркнул, и это был самый прекрасный звук, который Уэйд слышал за последние несколько лет. — Логично. А у тебя все вещи с именами? — Только самые важные. — Уэйд достал из кофра шлем и кинул его Пауку. Тот поймал его одной рукой — легко, не глядя, — и повертел в руках. — Держи. Безопасность превыше всего. Я не хочу, чтобы твоя красивая голова пострадала. — Красивая? — Паук замер. — Ты даже не видел моего лица. — Я видел достаточно, — ответил Уэйд и тут же пожалел об этом, потому что это прозвучало слишком... откровенно. — В смысле — у тебя красивая форма головы. Под маской. Наверное. Я предполагаю. Чисто теоретически. (Ты только что сказал, что у него красивая голова. Ты — идиот. Полный, абсолютный идиот. Я тебя обожаю.) [Согласен.] — А как же ты? — спросил Паук, всё ещё вертя шлем в руках. — Без шлема. — Даже если мне её оторвёт — отрастёт заново. — Уэйд пожал плечами. — Проверено. Много раз. Не рекомендую, но факт остаётся фактом. Паук замер. Его линзы расширились — на секунду, всего на секунду, — а потом снова сузились. Он явно прокручивал эту информацию в голове, сопоставляя с тем, что видел в переулке. Рана в плече. Кровь. «Само заживёт». — Это... интересная подробность, — сказал он наконец. — У меня их много. — Уэйд перекинул ногу через сиденье и сел, чувствуя, как Беатриса привычно принимает его вес. — Садись. Если ты не против, я бы ещё заскочил за едой. Умираю с голоду. Разведка разведкой, а желудок требует своё. Паук кивнул — немного неловко, как будто всё ещё думал о чём-то другом. Он повернулся спиной. И, прежде чем надеть шлем, быстро стянул маску. Движение было быстрым, отточенным — видно, делал это сотни раз, — но Уэйд успел заметить. Тёмные кудряшки, торчащие в разные стороны. Россыпь веснушек на шее, уходящих под воротник костюма. И — на долю секунды — линию затылка, изящную, беззащитную, такую человеческую под этим невероятным костюмом. — О, так ты у нас кудрявый, — прокомментировал Уэйд, стараясь, чтобы голос звучал легко. Но внутри у него что-то перевернулось. Паук неопределённо пожал плечами — движение, которое Уэйд уже начинал узнавать, — и быстро натянул шлем, скрывая кудри. Затем он развернулся и сел позади. Его руки легли Уэйду на плечи — осторожно, почти застенчиво. Не так, как пару минут назад во время неожиданного полёта. Теперь он держался формально. Вежливо. На расстоянии. — Держись крепче, — сказал Уэйд, оборачиваясь через плечо. — За... Паук не успел договорить. Беатриса рванула с места так, что переднее колесо оторвалось от асфальта, и на секунду они поехали на заднем. Двигатель взревел, как разбуженный дракон, и Паук вцепился в Уэйда обеими руками за талию. Не за плечи — за талию. Крепко. Отчаянно. Прижимаясь грудью к его спине так, что Уэйд почувствовал это через через всё, что их разделяло. — Вот именно за этим! — крикнул Уэйд сквозь ветер, смеясь. — Придурок! — крикнул Паук в ответ, но рук не разжал. (О БОЖЕ, ОН ПРИЖАЛСЯ К НАМ. ВСЕЙ ГРУДЬЮ. Я ЧУВСТВУЮ ЕГО ТЕПЛО. Я ЧУВСТВУЮ ЕГО СЕРДЦЕ. ОНО БЬЁТСЯ БЫСТРО-БЫСТРО. КАК У КРОЛИКА.ИЛИ КАК У ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ ТОЖЕ ЧТО-ТО ЧУВСТВУЕТ. УЭЙД, ОН ЧТО-ТО ЧУВСТВУЕТ. Я ЗНАЮ. Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО ОН ЧУВСТВУЕТ. ЭТО ЧУВСТВОЧУВСТВОВАНИЕ!) [Сосредоточься на дороге. Ты ведёшь мотоцикл.] (ПЛЕВАТЬ НА ДОРОГУ! ПЛЕВАТЬ НА МОТОЦИКЛ! У НАС НА СПИНЕ ЧЕЛОВЕК-ПАУК, И ОН НАС ОБНИМАЕТ!) Уэйд вёл Беатрису сквозь ночной Бруклин, и на душе у него было странно. Тепло от прикосновения Паука — его грудь прижималась к спине Уэйда, его руки обхватывали талию, его пальцы впивались в ткань костюма при каждом повороте, — это тепло разливалось по телу, как горячий чай в промозглый день. Как первое солнце после долгой зимы. Как что-то, чего он не чувствовал уже очень, очень давно. Он невольно улыбнулся — широкая, глупая улыбка под маской, — но тут же стряхнул её, мотнув головой. Это ничего не значит. Он просто держится, чтобы не упасть. Это просто рефлекс. Это просто... И всё же он не мог перестать чувствовать это тепло. И не мог перестать улыбаться. Через десять минут они остановились у круглосуточной закусочной с неоновой вывеской «El Fuego» — облупившейся, но всё ещё горящей жёлтым и красным. Уэйд заглушил двигатель и обернулся. Руки Паука всё ещё лежали на его талии — и тот убрал их только через секунду после того, как байк остановился. Как будто не хотел отпускать. Или, может, Уэйду это просто показалось. — Я быстро, — сказал он. — Есть особые пожелания? — Что-нибудь острое. Очень острое. — Мой человек. — Уэйд хлопнул его по плечу и скрылся за дверью закусочной. Когда он вышел с пакетом еды — четыре тако, два с курицей, два с говядиной, экстра гуакамоле, экстра острого соуса, — то замер на пороге. Пакет чуть не выпал из рук. Паук сидел на Беатрисе, облокотившись обеими руками позади себя, откинув голову назад. Стекло шлема было поднято, и он смотрел в небо — на звёзды, на далёкие огни города, на облака, подсвеченные снизу нью-йоркскими огнями. Его поза была расслабленной, почти ленивой — разворот плеч, прогиб в спине, длинные ноги, упирающиеся в асфальт, — и в этой позе было что-то настолько естественное, настолько... притягательное, что Уэйд забыл, как дышать. Свет неоновой вывески падал на фигуру Паука, очерчивая каждый изгиб — широкие плечи, сужающиеся к тонкой талии, бёдра, обтянутые тканью костюма. Красный и синий цвета в этом свете казались почти волшебными. В этом свете, на этом байке, он выглядел не как герой в спандексе. Он выглядел как кто-то, кто только что сошёл с обложки журнала. Как секс-символ. Как порнозвезда, если уж быть откровенным. Как ожившая влажная фантазия, о которой неловко признаваться даже самому себе. Паук повернул голову. Их взгляды встретились — карие глаза, длинные ресницы, несколько кудрявых прядей, выбившихся из-под шлема и упавших на лоб. Они прилипли к влажной коже — видимо, под шлемом было жарко, — и образовывали маленькие колечки, которые обрамляли его лицо, как у ренессансного ангела. Паук поправил их, убрав обратно под шлем, и опустил защитное стекло. — Что-то случилось? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. Уэйд моргнул. Пакет с едой в его руке чуть накренился. — Знаешь, — сказал он медленно, подходя ближе и чувствуя, как слова срываются с губ раньше, чем он успевает их остановить, — я, конечно, понимаю, что ты у нас герой, но выглядишь ты сейчас не как герой. А как... как что-то среднее между моделью «Victoria's Secret» и персонажем фильма, который крутят после полуночи. Паук поперхнулся. Буквально. Он закашлялся, подавившись воздухом, и глаза под шлемом расширились до предела — так, что стали почти круглыми. — Я... что? — Да шучу я, — Уэйд отмахнулся, садясь на байк и протягивая ему пакет с едой. — Не парься. Просто констатирую факт. Если вдруг геройство надоест — у тебя определённо есть запасная карьера. А может, и нет, — пронеслось в его голове. — Может, я не шучу. Может, я вообще никогда не был так серьёзен. Может, я хочу, чтобы ты сидел на моём байке всегда. Может, я... [Господи, за что мне это.] Паук взял пакет с едой и на этот раз без колебаний, без неловкости, сразу обхватили Уэйда за талию — крепко, всем телом прижимаясь к его спине. Тепло от его груди, от его живота, от его бёдер просачивалось сквозь одежду, и Уэйд чувствовал его каждой клеточкой. Он невольно улыбнулся. Снова. Чёртова улыбка. Она появлялась сама собой каждый раз, когда Паук был рядом. (ОН ОБНИМАЕТ НАС. ОН САМ НАС ОБНИМАЕТ. НЕ ПОТОМУ ЧТО МЫ РЕЗКО СТАРТОВАЛИ. НЕ ПОТОМУ ЧТО ОН БОИТСЯ УПАСТЬ. А ПОТОМУ ЧТО ОН ХОЧЕТ. Я ЗНАЮ, ЧТО ОН ХОЧЕТ. Я ВИЖУ ЭТО ПО ЕГО ПАЛЬЦАМ. ОНИ ТАК КРЕПКО ДЕРЖАТСЯ. ТАК... НЕЖНО. УЭЙД, ОН НАС ОБНИМАЕТ. НЕЖНО.) [Ты повторяешься.] (ПЛЕВАТЬ! ЭТО СТОИТ ПОВТОРИТЬ! ОН. НАС. ОБНИМАЕТ. НЕЖНО. С БОЛЬШОЙ БУКВЫ «Н».) Когда они наконец доехали до места, прошло ещё минут пятнадцать. Уэйд свернул с дороги на просёлочную тропинку, и Беатриса, подпрыгивая на кочках и поднимая облачка гравия, вывезла их к старому кладбищу на окраине Бруклина. Он нашёл это место случайно — когда-то давно, ещё до всего, до Ванессы, до программы «Оружие Икс», до шрамов. Здесь было тихо, только ветер шелестел голыми ветвями старых дубов, да где-то вдалеке мерцали огни города. Могильные плиты серебрились в лунном свете — старые, замшелые, с полустёртыми надписями, — и кладбище было на удивление красивым. Не жутким. Спокойным. Умиротворённым. Как будто смерть здесь была не концом, а просто частью пейзажа. Паук слез с байка и огляделся. — Кладбище? Серьёзно? — А что такое? Боишься мёртвых? — Уэйд усмехнулся, снимая шлем и вешая его на руль. — По-моему, это не самая лучшая идея для... — он замолчал, подбирая слово, — ...ужина. — По-моему, ты не был на кладбище ночью. Один. Тут безумно красиво. Тихо. Никто не мешает. Мёртвые — отличные соседи. Не шумят, не вызывают копов, не жалуются на громкую музыку. Идеально. Паук хмыкнул, но не стал спорить. Он снял шлем, быстро натянул маску — Уэйд тактично отвернулся, хотя всё внутри него кричало «обернись, посмотри ещё раз на эти кудри», — и они вместе пошли по тропинке. Гравий хрустел под ногами. Где-то ухнула сова. Паук чуть вздрогнул — едва заметно, но Уэйд заметил. Они нашли старую каменную скамейку под раскидистым дубом, чьи голые ветви сплетались над головой, как вены на старых руках. Сели. Скамейка была холодной, но Уэйд этого почти не чувствовал — потому что Паук сел ближе, чем нужно. Их плечи почти соприкасались. Уэйд чувствовал тепло, исходящее от него. Или, может, это просто кровь быстрее бежала по венам. Он открыл пакет с едой. Запах жареного мяса, свежих лепёшек и острого соуса ударил в нос, смешиваясь с холодным февральским воздухом и запахом прелых листьев. Уэйд аккуратно протянул одно тако Пауку, другое взял сам и, чуть наклонившись так, чтобы лицо больше оставалось в тени, закатал маску до переносицы — ровно настолько, чтобы можно было есть, не открывая лица полностью. Шрамы остались скрытыми. Он всё ещё не был готов показывать их. Паук последовал его примеру. Его маска задралась, открывая линию подбородка и губы. И Уэйд невольно бросил на него взгляд. Быстрый. Почти случайный. Но этого хватило. Губы Паука были слегка обветренными — видимо, от полётов на холодном ветру, — но в лунном свете они казались неожиданно мягкими. Нижняя губа чуть полнее верхней, с крошечной трещинкой посередине — там, где кожа пересохла сильнее всего. Чёткая линия челюсти — острая, но не резкая, смягчённая юностью. И веснушки. Веснушки были не только на шее, как он заметил раньше, но и на щеках. Бледные, едва заметные при лунном свете, но всё равно различимые. Как крошечные созвездия на коже. Как Млечный Путь, рассыпанный по лицу. Уэйд подумал, что хотел бы сосчитать их все. Каждую. По одной. Он невольно облизнулся, отвёл взгляд и откусил сразу половину тако — просто чтобы занять рот чем-то, кроме непрошеных мыслей. Тако был горячим, острым, с тянущимся сыром, который грозился капнуть на костюм. Идеально. — Итак, — сказал Паук, прожёвывая, и его голос звучал немного чуть громче, — рассказывай. Что ты знаешь о складе? И Уэйд рассказал. Всё. Про заказ, который ему дал Визл — заказ на доктора Джулиана Кросса, нейробиолога, работающего на NexGen Solutions. Про то, что Кроссу для экспериментов нужно тело с ускоренной регенерацией — «особый образец», как он выразился. Про то, что сам Уэйд — идеальный кандидат на эту роль. Про два склада, один из которых они сейчас и караулят. Про заказчиков — двух инвесторов, которые хотят замести следы и выйти из игры. Про фургон, который приезжает и уезжает по расписанию. Про Блэквуда — человека с тростью, который давит на Кросса, требуя результатов. Про всё. Паук слушал молча. Его линзы сужались и расширялись, пока он переваривал информацию. Он откусил ещё кусок тако, прожевал, проглотил. Уэйд смотрел, как движется его кадык — вверх-вниз, — и заставлял себя не пялиться. Получалось плохо. — Значит, ты — мишень? — спросил Паук наконец. Его голос прозвучал иначе — серьёзнее, без шутливых ноток. — Они охотятся на тебя. А ты вместо того, чтобы залечь на дно, сидишь на крыше и наблюдаешь за ними. — Похоже на то. Хотя изначально это я должен был отправить докторишку на тот свет. Ирония судьбы. — Уэйд откусил ещё тако и пожал плечами. — Я люблю иронию. — Это не ирония. Это опасно. — Я опасный. Мы с опасностью — старые друзья. Она приходит ко мне на чай по вторникам. Мы играем в шахматы. Она постоянно выигрывает, но я не сдаюсь. Паук покачал головой. И, как показалось Уэйду, уголки его губ немного приподнялись в лёгкой усмешке. — И что ты планируешь делать теперь? — Пока — наблюдать. А потом... — Уэйд сделал неопределённый жест рукой. — Потом по обстоятельствам. Я не очень хорош в планировании. Планы — это для Красного. Я больше по импровизации. — Красного? — Долгая история. — Уэйд откусил ещё кусок тако. — Расскажу как-нибудь. Они ели ещё некоторое время в тишине, периодически обмениваясь фразами и по очереди отпуская шутки. Паук фыркнул, и Уэйд сохранил этот звук в своей памяти — как песню, которую хочется переслушивать снова и снова. А потом Паук вздохнул и поднялся. Движение было медленным, почти неохотным. Как будто он тоже не хотел уходить. — Спасибо за... эм... ужин? — он запнулся, подбирая слово. — Но мне уже пора. Завтра на работу. — Кем работаешь? — Уэйд приподнял бровь, хотя Паук и не мог этого видеть. — А это уже не твоё дело, — Паук скрестил руки на груди, и в этом жесте было что-то до странности знакомое. Что-то, что Уэйд уже видел раньше. Но он не мог вспомнить, где. — Да ладно тебе. Кто, кроме меня, будет знать? Я — могила. В прямом смысле. Мы на кладбище. — Очень смешно. — Я старался. Паук на секунду задумался, но потом отмахнулся. — Учусь на своих ошибках, — сказал он, и в его голосе мелькнула тень чего-то — не горечи, но близко. — Но мы можем обменяться номерами. Чтобы быть на связи. Вдруг что-то срочное. Или если снова увидишь фургон. Уэйд моргнул. Обменяться номерами. Человек-Паук предлагает ему обменяться номерами. Это было... неожиданно. И приятно. Слишком приятно. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и полез в карман за телефоном. — Диктуй. Паук продиктовал номер. Уэйд набрал его, но Паук остановил его: — Карен, запиши. — Без проблем, Питер, — раздался женский голос из костюма Паука. Мелодичный, спокойный, с лёгкой теплотой. Уэйд замер. Телефон в его руке чуть не выскользнул из пальцев. — В смысле — Карен? И... Питер? Тебе подходит. Паук замер. На секунду. Всего на одну секунду. Но Уэйд заметил. Как напряглись его плечи. Как пальцы сжались чуть сильнее. — Мой помощник, — пояснил он, и его голос прозвучал немного быстрее, чем обычно. — ИИ. Встроен в костюм. Помогает с навигацией, анализом данных, тактическими рекомендациями. И... иногда проговаривается. — А, понятно, — Уэйд выдохнул, хотя внутри у него всё звенело. Питер. Его зовут Питер. — А я уже подумал, у тебя тоже друзья в голове. — Что значит «тоже»? — Долгая история, — снова сказал Уэйд. — Очень долгая. И очень странная. Он продиктовал свой номер, и Карен — или как там её — записала его. Паук поднял руку, готовясь выстрелить паутиной, и Уэйд вдруг понял, что не хочет, чтобы он уходил. Что он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что задержит его здесь ещё на минуту, на две, на час. Но он не сказал. Просто смотрел, как Паук стоит в лунном свете — красно-синий, невероятный, почти светящийся, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. — Спокойной ночи, — сказал Паук. — Спокойной, эм... Паучок? Я же могу тебя так называть? Не то чтобы я не называл тебя так до этого, и не то чтобы у тебя был выбор, потому что, как мне кажется, Человек-Паук — слишком длинное имя. Три слога. Язык устаёт. А Паучок — два слога. Экономия времени. Эргономично. Паук тихо рассмеялся — тот самый смех, который Уэйд уже слышал и который ему отчаянно нравился. — Хорошо, Пул. — Пул? — Уэйд прижал руку к сердцу. — Ты дал мне прозвище? Я тронут. Серьёзно. Я запомню этот день навсегда. Десятое февраля. День, когда Человек-Паук назвал меня Пул. — Ты невыносим. — Я знаю. Ты уже говорил. Паук покачал головой — но Уэйд мог поклясться, что под маской он улыбается. Затем он поднял руку, выстрелил паутиной, и через секунду взмыл в воздух, исчезая за кронами деревьев. Уэйд проводил его взглядом, пока последний отблеск лунного света на паутинном узоре не растаял в темноте. (СВЯТОЙ БОЖЕ! ОН ДАЛ НАМ ПРОЗВИЩЕ! ПУЛ! КОРОТКОЕ! ЗВУЧНОЕ! ИНТИМНОЕ! КАК БУДТО МЫ УЖЕ ПАРА! КАК БУДТО У НАС ЕСТЬ ЛИЧНЫЕ ОБРАЩЕНИЯ ДРУГ К ДРУГУ! ПАУЧОК И ПУЛ! ЭТО ЗВУЧИТ КАК НАЗВАНИЕ СИТКОМА! ИЛИ КАК ИМЕНА СУПЕРГЕРОЙСКОЙ ПАРЫ! ПАУЧОК И ПУЛ — НА СТРАЖЕ НЬЮ-ЙОРКА! А ЕЩЁ ОН СМЕЯЛСЯ! НАД ТВОЕЙ ШУТКОЙ! ОН СМЕЯЛСЯ, УЭЙД! ЕМУ НРАВИТСЯ ТВОЙ ЮМОР!) [Кажется, у тебя проблемы.] — В смысле? [Ты ещё не понял?] Уэйд чуть наклонил голову в бок, всё ещё глядя туда, где скрылся Паук. [Господи, два идиота на мою голову.] — Вообще-то, это моя голова, — заметил Уэйд, но в его голосе не было обычной язвительности. — А вы в ней сожители. Причём добровольно-принудительные. (Да-да, мы такие! Конечно! Именно поэтому ты пялился на его губы, когда он ел тако! Именно поэтому ты чуть не подавился, когда он прижал тебя к крыше! Именно поэтому ты сказал, что он выглядит как порнозвезда! Чисто профессионально! Абсолютно!) — Просто чтобы ты знал, обойма полная, — предупредил Уэйд. (Всё-всё! Молчу! Молчу! Профессиональный интерес, ага. Я запомню это. Я буду цитировать это на вашей свадьбе. «Дорогие гости, Уэйд Уилсон однажды сказал, что это просто профессиональный интерес. А теперь посмотрите на них — они держатся за руки и смотрят друг на друга с выражением абсолютного, непроходимого, клинического идиотизма». Это будет прекрасная речь. Я уже репетирую.) — Заткнись, — но в голосе Уэйда не было злости. Только усталость. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Уэйд сел на Беатрису и, сняв маску, надел шлем. От него пахло чем-то карамельным — сладким, тёплым, уютным. Запах Паука. Тот самый, который он почувствовал на крыше. Он замер на секунду, вдыхая его. Закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыли картинки: Паук на крыше фургона. Паук, прижимающий его к крыше. Паук, сидящий на Беатрисе и смотрящий на звёзды. Его губы. Его веснушки. Его смех. Уэйд открыл глаза и завёл двигатель. Домой он возвращался чуть медленнее обычного, не превышая скорость, не входя в крутые виражи. Просто ехал сквозь ночной Бруклин, чувствуя, как холодный ветер остужает лицо. И где-то глубоко внутри — там, где он никогда не признался бы даже Красному, — он всё ещё чувствовал тепло от прикосновения Паука к своей спине. И запах карамели в шлеме. И отголоски смеха в ушах. Питер. Его зовут Питер. Уэйд повторил это имя про себя — тихо, почти беззвучно, одними губами. Оно было простым. Коротким. Настоящим. Оно подходило ему. Оно... нравилось Уэйду. И это пугало его больше, чем все учёные, все заказы и все засады вместе взятые.