Собрать себя заново

Понедельник, 17 февраля 2025 года. Питер. Темнота. Сначала — просто чернота. Глубокая, вязкая, без единого проблеска. Питер висел в ней, не чувствуя ни тела, ни времени, ни направления — только бесконечное падение в никуда, где не было ни верха, ни низа, ни звука, ни света. Он не знал, сколько прошло — минута или час, — и не мог понять, спит он или бодрствует. Реальность и кошмар сплелись в тугой узел, который невозможно было развязать. А потом появились пятна. Красные. Чёрные. Они вспыхивали на периферии сознания, как разрывы снарядов — яркие, рваные, пульсирующие в такт сердцу. Чёрный — цвет маски Дэдпула, цвет запёкшейся крови, цвет той подсобки, где всё пошло не так. Красный — цвет его костюма, цвет дротика, который летел прямо в него, цвет опасности, которую он не успел предотвратить. Пятна сталкивались, разлетались искрами, и каждый раз, когда чёрный накатывал, Питер чувствовал, как его затягивает глубже. Чёрного было больше. Красный пульсировал где-то на границе, пытаясь пробиться, но чёрный глушил его, затягивал, как трясина затягивает тонущего — медленно, неотвратимо, не оставляя шансов. Питер попытался двинуться — не смог. Тело не слушалось, как будто его не существовало вовсе. Попытался закричать — не вышло. Голос пропал, растворился в этой вязкой тишине, и даже мысль о крике казалась чужой, заимствованной. Он был заперт в этом цветном кошмаре, один, совершенно один, и темнота дышала ему в затылок — влажно, горячо, как зверь, подкравшийся слишком близко. Он чувствовал её дыхание кожей. Чувствовал её присутствие — древнее, первобытное, как страх, который жил в человеке до того, как человек стал человеком. А потом пятна начали двигаться быстрее. Замелькали, сливаясь в вихрь — красно-чёрный, оглушительный, — и Питер почувствовал, как его затягивает в этот вихрь, как он проваливается всё глубже и глубже. Воронка. Водоворот. Он падал, и не было дна. Он задыхался, и не было воздуха. Он кричал, и не было звука. — Питер! Голос Карен. Далёкий, но узнаваемый — якорь в этом море хаоса. — Питер, твой пульс — сто шестьдесят. Дыхание критически поверхностное. Уровень кислорода в крови падает. Ты в безопасности. Ты не один. Он не понимал слов. Смысл ускользал, как вода сквозь пальцы, как песок сквозь сито. Он только чувствовал — сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Лёгкие горели, как будто он пробежал марафон, а потом нырнул под воду и не мог вынырнуть. Горло сжалось до размеров игольного ушка. Воздух застревал где-то на полпути, не доходя до лёгких, и каждый вдох был похож на попытку вдохнуть через мокрую ткань. Он задыхался. Он тонул в собственной крови, в собственном страхе, в этой чёртовой темноте, которая никак не хотела отпускать. — Карен... — выдохнул он. Имя прозвучало как молитва — единственное слово, которое он смог вытолкнуть из перехваченного спазмом горла. — Я здесь, Питер. Ты не один. А потом — другой голос. Не Карен. Ниже. Грубее. Ближе. Он пробился сквозь толщу паники, как свет пробивается сквозь толщу воды — искажённый, но различимый. — Эй, Паучок. Ты слышишь меня? Голос доносился откуда-то сбоку — реальный, не в голове, не в кошмаре, — и Питер попытался повернуться на звук. Не вышло. Мышцы не слушались, налитые свинцом, и даже такое простое движение казалось невозможным. — Ты в безопасности. Ты у меня дома. Всё хорошо. Кто это? Голос был знакомым — он слышал его раньше, много раз, — но сейчас, в этом состоянии, он не мог сопоставить голос с лицом, с именем, с человеком. Мысли путались, как старая пряжа, как перепутанные нити паутины после неудачного броска. Он попытался открыть глаза — веки были свинцовыми, налитыми тяжестью, и не поддавались. — Дыши, — сказал голос. — Просто дыши. А потом Карен — её голос звучал иначе, как будто она обращалась не к нему, а к кому-то другому, и в её интонации была та особая твёрдость, которая появлялась только в критические моменты: — Его маска. Ему трудно дышать. Закатай её до переносицы. Аккуратно. Не повреди линзы — они связаны с нейроинтерфейсом. Питер почувствовал прикосновение. Осторожное. Почти невесомое — как будто его касались не пальцами, а дуновением ветра. Чьи-то руки — большие, тёплые, шершавые — коснулись его шеи, нащупали край маски и медленно, очень медленно потянули вверх. Движение было плавным, как будто тот, кто это делал, боялся причинить боль. Как будто Питер был чем-то драгоценным. Ткань скользнула по щекам, освобождая губы, подбородок, нос. Воздух хлынул в лёгкие — прохладный, свежий, пахнущий чем-то смутно знакомым, — и он судорожно вдохнул. Полной грудью. Впервые за то время, что длился этот кошмар. — Вот так, — голос стал мягче, и в нём появилась та особая интонация, которую используют, когда успокаивают испуганное животное. — Вот так, Паучок. Дыши. Но дыхание всё ещё было рваным. Сердце колотилось где-то в висках — он слышал его, чувствовал, как кровь пульсирует в ушах, в глазах, в кончиках пальцев. Его трясло — мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Она шла откуда-то изнутри, из самой глубины, и расползалась по телу, как круги по воде. Мышцы сводило. Зубы стучали. Он не мог это остановить. Не мог. И от этого становилось только страшнее — страх перед собственным телом, которое отказывалось подчиняться, накатывал новой волной, и эта волна была ещё выше, ещё темнее, ещё... А потом кто-то обнял его. Тёплые руки сомкнулись на его животе, притягивая ближе, прижимая к чему-то твёрдому и живому. Голова Питера коснулась чужой груди — широкой, горячей, — и он почувствовал чужое сердцебиение. Ровное, спокойное, как прибой. Как маяк в шторм. Как единственный устойчивый ритм в мире, который рассыпался на куски. — Ш-ш-ш, — голос вибрировал под его щекой, и эта вибрация была самой успокаивающей вещью, которую он когда-либо ощущал. — Всё хорошо, Паучок. Ты здесь. Ты живой. Я держу тебя. Одна рука легла ему на плечо — большая, тяжёлая, надёжная, — и начала двигаться. Медленно. Успокаивающе. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ритмично, как маятник, как метроном, как сердце. — Дыши со мной, — сказал голос. — Давай вместе. Вдох... — пауза, и Питер почувствовал, как грудная клетка под его щекой расширяется, — выдох... — тёплый воздух прошёлся по его волосам, — Вдох... выдох... Питер попытался. Первый вдох застрял где-то в горле — мышцы всё ещё были сжаты спазмом, — и он издал звук, похожий на всхлип. Второй прошёл чуть легче — воздух просочился сквозь барьер, как вода сквозь трещину в плотине. На третьем он почувствовал, как грудная клетка наконец расширяется — по-настоящему, глубоко. На пятом дрожь начала отступать — сначала от пальцев, потом от живота, потом от груди. Мышцы, сведённые судорогой, медленно расслаблялись — одно за другим, как будто кто-то отпускал натянутые до предела струны. — Вот так. Ты молодец. Он не знал, сколько они так сидели. Минуту? Десять? Час? Время потеряло смысл — остались только этот голос, эти руки, это тепло и ритм. Медленный, ровный, успокаивающий. Он дышал в такт чужому дыханию, и с каждым вдохом темнота отступала. С каждым выдохом красные и чёрные пятна бледнели, растворялись, уходили куда-то на периферию. А потом он почувствовал запах. Сначала — просто нотка, едва уловимая. Но по мере того как паника отступала, а чувства возвращались, запах становился яснее. Порох. Резкий, металлический, знакомый — он чувствовал его в переулке, на крыше, в вентиляции. Мята. Свежая, холодная, как воздух после дождя. И под ними — что-то ещё, что-то, чего он не заметил в первую встречу. Глубокое, тёмное, тёплое. Горький шоколад. Не приторный, не сладкий — а именно горький, насыщенный, с лёгкой кислинкой. Этот запах окутывал его, как кокон, и Питер вдруг понял, что он знает его. Это был запах Дэдпула. Запах человека, который держал его сейчас, прижимая к себе, и шептал «дыши со мной». — Пульс снижается, — сказала Карен. Её голос звучал тихо, как будто она боялась нарушить хрупкую тишину, повисшую в комнате. — Сто. Девяносто. Восемьдесят. Семьдесят два. Показатели стабилизируются. Уровень кислорода в крови — девяносто шесть процентов. Опасность миновала. — Вот видишь? — голос над ним, и в нём слышалось что-то, чего Питер не ожидал. Облегчение. Настоящее, искреннее облегчение. — Ты справляешься. Я знал, что ты справишься. Питер хотел что-то ответить — спасибо, или прости, или что ты делаешь, почему ты здесь, — но язык не слушался. Веки снова налились тяжестью — но на этот раз это была другая тяжесть. Не свинцовая, не удушающая. Мягкая. Обволакивающая. Он провалился в темноту с чувством, что кто-то держит его. Что он не один. Что где-то рядом бьётся другое сердце — ровное, спокойное, как прибой. И пахнет порохом, мятой и горьким шоколадом. --- Пробуждение было медленным. Сначала — ощущение тепла. Уютного, обволакивающего, как кокон. Оно шло откуда-то извне — не от одеяла, не от обогревателя, а от чего-то живого. Настоящего. Потом — свет, пробивающийся сквозь веки, мягкий, приглушённый, не режущий глаза. И звук — чужое дыхание, ровное и спокойное, прямо над ухом. Ритмичное. Убаюкивающее. Питер открыл глаза. Он лежал на чьей-то груди. Чья-то рука обнимала его поперёк спины, прижимая к себе — крепко, но бережно. Чьё-то сердце билось под его щекой — размеренно, глухо, как далёкий барабан. Он моргнул, пытаясь сообразить, где он и что происходит, и сознание возвращалось к нему медленно, как будто он всплывал с большой глубины. Воспоминания нахлынули не сразу. Сначала — отдельными вспышками, рваными, как старые фотографии. Склад. Вентиляция — тёмная, пыльная, с металлическими стенками, которые холодили ладони. Драка — свист катан, грохот выстрелов, крик. Дротик — маленький, с красным оперением, летящий прямо в него. Темнота — глубокая, вязкая, без единого проблеска. А потом — руки. Голос. «Дыши со мной». И запах, невероятно тёплый и убаюкивающий. Дэдпул. Он резко дёрнулся, пытаясь сесть, но рука на его спине напряглась, придерживая. — Воу, тише, — раздался низкий хриплый голос над ухом. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Питер замер. Его лицо залило краской — жаркой, предательской, разлившейся от шеи до корней волос, — и он вдруг осознал, в каком положении находится. Он лежал на наёмнике. В его постели. Прижимаясь щекой к его груди. Он чувствовал тепло его кожи — даже сквозь ткань костюма она была горячей, как печь. Чувствовал рельеф под тканью — странный, неровный, как будто там было множество шрамов, старых и новых. И от этого осознания кровь прилила к лицу ещё сильнее — жарко, почти болезненно. — Я... прости, — выдавил он и снова попытался отстраниться. На этот раз его отпустили. Рука со спины исчезла, и Питер почувствовал почти физическую потерю — как будто исчезло что-то важное, что-то, что держало его на плаву. Он сел, подтянул одеяло к подбородку — дурацкий жест, он был в костюме, какого чёрта он хватается за одеяло?! — и огляделся. Комната была маленькой, но уютной. Тумбочка у кровати — чёрное дерево, матовое, без единой царапины. Лампа с мягким жёлтым светом — сейчас выключенная. Телевизор на стене — выключенный, тёмный экран отражал смутные силуэты мебели. Плакаты с фильмами — «Убить Билла», «Зловещие мертвецы 2», — которые он смутно узнал. Мишень для ножей с тремя дротиками, торчащими точно в центре. И запах. Запах Дэдпула, который стал невероятно сильным. — Где я? — спросил он, хотя уже знал ответ. — У меня, — Дэдпул сел на кровати, потянулся и зевнул. Маска на нём была приподнята до глаз — ровно настолько, чтобы можно было дышать, — и Питер увидел линию подбородка. Чёткую, волевую, пересечённую несколькими шрамами. Он поспешно отвёл взгляд. — Ты потерял сознание после того дротика. Транквилизатор, судя по всему, был рассчитан на кого-то вроде меня. Тебя вырубило моментально. Я не мог отвезти тебя в больницу — ты сам говорил, что это опасно. Да и Карен все уши прожужжала. Так что... добро пожаловать в мою скромную обитель. Питер обвёл комнату ещё одним взглядом — теперь более осознанным. Кровать была большой, с тёмно-серым постельным бельём, которое пахло кондиционером для белья. На тумбочке стоял стакан с водой — кто-то поставил его сюда, пока он спал, — и лежал его наушник, аккуратно снятый с головы. Кто-то позаботился о нём. Кто-то, кто сейчас сидел рядом и делал вид, что всё это совершенно нормально. — Сколько я был в отключке? — Недолго. Сейчас утро понедельника. — Дэдпул наклонил голову набок, и его белые линзы сузились — в них читалось что-то среднее между любопытством и беспокойством. — Ты что-нибудь помнишь? — Смутно. — Питер потёр виски. Пальцы всё ещё дрожали — мелко, почти незаметно, но он чувствовал это. — Склад, драка, дротик. А потом... — он осёкся, потому что воспоминания о том, что было «потом», нахлынули разом. Руки на его животе. Грудная клетка под его щекой. Голос, который говорил «дыши со мной». — А потом ты... — Карен сказала, что у тебя паническая атака, и тебе трудно дышать, — перебил Дэдпул. Его голос был нарочито небрежным, как будто он говорил о погоде. — Я закатал твою маску до переносицы. — Он указал пальцем на своё лицо. — И... ну... держал тебя? Вроде того. Повисла пауза. Долгая. Густая. Питер чувствовал, как краска снова заливает лицо — от шеи вверх, к скулам, ко лбу, — и молился, чтобы в полумраке комнаты это было незаметно. Он помнил руки. Голос. Тепло. Он помнил, как его трясло, как он задыхался, как он не мог контролировать собственное тело — и как кто-то, вот этот самый человек, которого он знал всего ничего, гладил его по спине и шептал так, словно убаюкивал. Он помнил запах и то, как этот запах стал якорем, за который он цеплялся, когда всё остальное рассыпалось. — Прости, что тебе пришлось это делать, — сказал он наконец, и голос прозвучал тише, чем он хотел. — Не извиняйся. — Дэдпул отмахнулся — широкий, небрежный жест, который явно должен был выглядеть легкомысленно, но получился слишком быстрым. — У меня у самого не всё в порядке с головой. В буквальном смысле. Так что я понимаю. Ну, или не понимаю. Но я... рядом. Типа того. Питер хотел спросить, что это значит — «не всё в порядке с головой», — но Карен опередила его: — Питер, я должна уточнить. Дэдпул действовал по моим инструкциям. Я проанализировала его биометрию и определила, что он не представляет для тебя угрозы. Более того, он обеспечил тебе безопасность на время потери сознания. Он не отходил от тебя ни на минуту. Питер моргнул, переваривая услышанное. Карен только что... оправдывала Дэдпула? Его ИИ, созданная Тони Старком, запрограммированная на максимальную защиту его личности, только что сказала, что доверяет наёмнику? И он не отходил от него...? — Ты... доверяешь ему? — Я анализирую данные. Данные показывают, что он не желает тебе зла. — Пауза. — Кроме того, он купил тебе шлем. — Что? — Шлем для байка, — пояснил Дэдпул и кивнул на полку в углу. — С красным пауком. Увидел в магазине и подумал, что тебе нужен собственный. Мой-то тебе великоват. Ты в нём выглядишь как гриб. Симпатичный гриб, но гриб. Питер проследил за его взглядом. Шлем действительно стоял на полке — матово-чёрный, с красной эмблемой паука на затылке. Стилизованное насекомое, раскинувшее лапки, как лучи. Аккуратный. Новый. Явно купленный специально для него. Он стоял рядом с другим шлемом — чёрным, с перекрещёнными катанами. И вместе они смотрелись.... Ну, неплохо, это точно... — Ты... купил мне шлем? — Ну не себе же. У меня уже есть. — Дэдпул пожал плечами, и в этом жесте была та же нарочитая небрежность, что и раньше. — К тому же Карен со мной согласна в плане твоей безопасности. Мы тут немного поболтали, пока ты спал. Она рассказала, что ты не ешь вовремя, игнорируешь сигналы организма и работаешь на износ. Я сказал, что это звучит знакомо. Мы спелись. — Карен! — возмутился Питер, но в его голосе не было настоящей злости. — Это было необходимо для координации действий, — невозмутимо ответила Карен. — Дэдпул — ценный союзник. И он прав насчёт твоего режима питания. Питер не нашёл, что ответить. Он просто смотрел на шлем и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Что-то, что он не чувствовал уже очень давно. Кто-то подумал о нём. Кто-то увидел вещь в магазине — случайную вещь, которая не имела к нему никакого отношения, — и подумал о нём. Этого не случалось с тех пор, как Мэй... Он отвёл взгляд. Горло сжалось — не от паники, а от чего-то другого. Чего-то, чему он пока не мог подобрать названия. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. — Дэдпул встал с кровати — одним быстрым, пружинистым движением. — И кстати, раз уж Карен, пускай и не совсем специально, но всё-таки выдала мне твоё имя уже в который раз... Меня зовут Уэйд. Уэйд Уилсон. — Он направился к выходу. — Я сейчас вернусь. Не скучай. Он вышел, и Питер услышал, как на кухне загремели посудой. Звук был обыденным, почти домашним — металлический звон кружки, плеск жидкости, тихий щелчок выключателя, — но в этой обыденности было что-то невероятно успокаивающее. Питер сидел на кровати, завернувшись в одеяло, и пытался осмыслить происходящее. Он был в доме наёмника. Который купил ему шлем. Который держал его, пока у него была паническая атака. Который говорил «дыши со мной». Который назвал своё имя. Настоящее имя. Уэйд Уилсон. Всё это было... странно. Но не неприятно. Дэдпул — Уэйд — вернулся через пару минут с кружкой в руке. — Держи, — он протянул кружку Питеру. — Молоко с мёдом. Старый рецепт. После таких ночей — самое то. Успокаивает нервы и помогает уснуть. Не спрашивай, откуда я знаю. Питер взял кружку обеими руками. Она была тёплой — не обжигающе горячей, а именно тёплой, согревающей. От неё поднимался пар, и этот пар пах молоком, мёдом и чем-то ещё — может быть, корицей, может быть, ванилью. Он сделал глоток — молоко было сладким, обволакивающим, и он почувствовал, как тепло разливается по телу, от горла к груди, от груди к животу. Как мышцы, которые всё ещё были напряжены после панической атаки, наконец расслабляются. Как внутри становится легче. Он пил, а Уэйд стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и молча ждал. Он не торопил. Не задавал вопросов. Просто был рядом — и этого было достаточно. Когда кружка опустела, Питер отставил её на тумбочку, и тут Уэйд вдруг сказал: — Чёрт. — Что? — Да так. — Уэйд потёр плечо — то самое, куда вчера попала пуля. — Учитывая все вчерашние обстоятельства, мне пришлось лечь спать вместе с тобой. И я не вытащил пулю из плеча. Питер уставился на него, краснея. Смысл сказанного доходил до него несколько секунд, а когда дошёл — он почувствовал, как внутри всё холодеет. — У тебя в плече пуля?! Со вчерашнего дня?! — Ну да. В суматохе как-то забыл. А потом ты лежал на мне, и я не то чтобы горел желанием вставать. — Уэйд ухмыльнулся — криво, но искренне. — Ты тёплый. И храпишь. Ну, не храпишь, но дышишь так... мило. Я не хотел тебя будить. Питер открыл рот, закрыл, снова открыл. Он не знал, что его возмущает больше — то, что Уэйд ходил с пулей в плече всю ночь, или то, что он назвал его дыхание «милым». В итоге он остановился на первом — это было безопаснее. — Ты... ты идиот! — выпалил он. — Пуля в плече — это не «забыл»! Это серьёзно! Даже с твоей непонятной регенерацией! А если бы началось заражение? А если бы... — Эй, эй, тише. — Уэйд поднял руки в примирительном жесте. — Всё нормально. Регенерация не даёт инфекциям распространяться. Что уж там, я и конечности могу себе новые отрастить. Пуля просто... мешается. Она не опасна. Да и неприятно потом проходить через металлодетектор, который начинает орать как резаный. — Ты дашь мне её вытащить? — выпалил Питер, не успев подумать. Линзы Уэйда расширились — медленно, удивлённо. — Ты уверен? — Да. Почему бы и нет? — Питер уже садился ровнее, отбрасывая одеяло. — Я разбираюсь в анатомии. И в первой помощи. К тому же Карен может ассистировать. И... — он замялся, — ...я хочу помочь. Ты помог мне. Теперь я помогу тебе. Это справедливо. — Я помог тебе не для того, чтобы ты потом вытаскивал из меня пули, — пробормотал Уэйд, но в его голосе не было возражения. — Это не транзакция, Паучок. — Я знаю. — Питер посмотрел на него — прямо, без страха. — Именно поэтому я и предлагаю. Уэйд на секунду замер — его линзы дрогнули, он чуть наклонил голову то вправо, то влево, как будто прислушиваясь к кому-то, — а потом кивнул. — Хорошо. Сейчас принесу аптечку. --- Уэйд В ванной Уэйд открыл шкафчик — старый, с зеркальной дверцей, — и вытащил аптечку. Железная коробка с красным крестом, потёртая на углах, но тяжёлая и надёжная. Он проверил содержимое: перчатки, бинты, скальпель, пинцет, йод. Всё, что нужно, чтобы вытащить из его плеча кусок металла, пока в его постели сидит Человек-Паук и ждёт его. [Ты совсем с ума сошёл. Доверить это непонятно кому.] (Поправочка, Питеру. Не кому-то, а Паучку-Питеру. Паучку-Питеру, который только что спал на нашей груди!) [Это всё ещё Паук. Со скальпелем.] (Это романтика, а ты — зануда! Он будет нас трогать! Своими руками! Со скальпелем! Ну и что, что скальпелем — это всё равно прикосновение!) [Ты безнадёжен.] (А ты — сухарь! Уэйд, скажи ему! Скажи, что это нормально! Скажи, что ты тоже хочешь, чтобы Паучок тебя трогал! Может, не скальпелем, но...) — Заткнись, — прошептал Уэйд и вышел из ванной. Паук сидел на кровати, поджав ноги, и оглядывал комнату. Его поза была расслабленной — насколько это возможно для человека, который только что пережил паническую атаку и проснулся в чужом доме. Пальцы рассеянно теребили край одеяла — того самого, под которым они спали вместе. Уэйд на секунду замер в дверях, глядя на него. Паук в его спальне. Паук на его кровати. Зрелище было... сюрреалистичным. И почему-то правильным. Как будто так и должно было быть. — Ну, вперёд, мать Тереза, — он кинул аптечку на кровать и сел рядом, поворачиваясь спиной. — Режь. — Может, снимешь костюм немного? — голос Паука прозвучал неуверенно. — Э, не, давай без этого. — Уэйд покачал головой. — Но если плохо видишь, можешь костюм полосонуть. Всё равно выбрасывать. Питер открыл аптечку и начал доставать инструменты. Его пальцы слегка подрагивали — то ли от остатков адреналина, то ли от волнения, то ли от того и другого сразу. Он выложил на тумбочку скальпель, пинцет, йод, ватные тампоны, бинт, пластырь — всё в идеальном порядке, как его учили. — Карен, поассистируешь мне? — сказал он, и голос прозвучал более уверенно, чем он себя чувствовал. — Конечно, Питер. Начни с того, чтобы обработать кожу вокруг раны йодом. Это предотвратит попадание инфекции, хотя регенерация Дэдпула справляется с большинством патогенов самостоятельно. Затем сделай небольшой надрез скальпелем — примерно на полдюйма влево от входного отверстия. Это расширит доступ, не задевая крупных сосудов. Затем пинцетом извлеки пулю. Будь осторожен — она может быть деформирована. Питер взял скальпель и сделал аккуратный разрез на ткани костюма — буквально на полдюйма, ровно столько, чтобы обнажить входное отверстие. Рана была рваной, с неровными краями, но уже начала затягиваться — края стянулись, и кожа вокруг была розовой, воспалённой, но не инфицированной. Он взял ватный тампон, смочил йодом и осторожно провёл по плечу Уэйда — сначала вокруг раны, круговыми движениями, расширяя круги, как учила его Мэй когда-то, сто лет назад, в другой жизни. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, и Уэйд почувствовал, как по телу пробегает дрожь — не от боли, а от чего-то другого. От того, что кто-то касается его так осторожно. Так бережно. Как будто он был не ходячей боевой машиной, а чем-то ценным. — Сделай глубокий вдох, — сказал Паук, обрабатывая скальпель спиртовой салфеткой. — И постарайся не двигаться. — Я — сама недвижимость. Скала. Монумент. — Ты только что пошевелился. — Это был спазм. Нервный тик. Непроизвольное сокращение мышц. Паук фыркнул — тот самый тихий смешок, от которого у Уэйда так теплело под рёбрами, — и сделал надрез. Лезвие скользнуло по коже легко, оставляя за собой тонкую алую линию. Уэйд не шелохнулся. Боль была тупой, знакомой, почти привычной — он испытывал её столько раз, что она перестала что-то значить. Но ситуация была настолько странной, что ему нужно было как-то отвлечься. Иначе он будет просто сидеть и вздрагивать от того, что его кто-то трогает. А это было... неловко. Слишком неловко. Слишком интимно. — Давай поговорим, — сказал он. — Чтобы ты не нервничал. — Я не нервничаю. — У тебя руки дрожат. — Это не от нервов. Это от того, что я держу пинцет в чужом плече. — Питер ввёл пинцет в разрез — медленно, осторожно, следуя указаниям Карен, — и начал нащупывать пулю. Металл звякнул о металл. — Есть контакт. — В моём плече. Это другое. — Уэйд помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Пинцет внутри его тела — странное чувство, но не неприятное. Скорее... необычное. Он не привык, чтобы кто-то делал это за него. — Спрашивай что хочешь. — Ладно. — Паук наконец нащупал пулю — она сидела глубоко, застряв между мышечными волокнами, которые уже начали срастаться вокруг неё, — и начал осторожно извлекать её. Движения были медленными, точными, выверенными. — С кем ты постоянно разговариваешь? Уэйд замер. — Заметил? — Трудно не заметить. Ты постоянно шепчешь что-то себе под нос. Я сначала думал, что это просто такая манера, но потом понял — ты реально с кем-то говоришь. С кем-то, кого я не вижу. И не слышу. [Не смей.] (ДАВАЙ! РАССКАЖИ ЕМУ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН ЗНАЛ О НАС! ОБО МНЕ! И О КРАСНОМ ТОЖЕ, НАВЕРНОЕ! НО В ОСНОВНОМ ОБО МНЕ!) [Это плохая идея. Он не поймёт. Или поймёт неправильно. Или...] — Это... сложно, — сказал Уэйд, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — У меня в голове живут двое. Паук перестал копаться в ране и поднял взгляд. Пинцет замер в его руке. — В смысле — живут? — В прямом. Как соседи по квартире. Только квартира — моя черепная коробка. Один — зануда, каких свет не видывал. Голос разума, что б его. Постоянно пилит меня за каждую ошибку и говорит, что я идиот. Второй — неуёмное шило в заднице. Хаос в чистом виде. А эротические фантазии в самый неподходящий момент его вск. Они постоянно спорят — буквально двадцать четыре на семь, — а я, увы, вынужден их терпеть. Такая вот токсичная, но очень сплочённая семья. Паук молчал. Его линзы были расширены — он явно переваривал информацию. Пинцет всё ещё был зажат в его пальцах, наполовину погружённый в разрез на плече Уэйда. Тишина длилась несколько секунд — долгих, напряжённых, — а потом линзы чуть сузились. — И... они сейчас здесь? — Правильнее будет сказать, что они всегда здесь. — Уэйд вздохнул. — Красный говорит, что я идиот, раз доверил тебе скальпель. — Он сделал паузу. — Розовый говорит, что это романтично. Паук издал тихий звук — не смех, но что-то близкое, — и вернулся к работе. Его пальцы снова сомкнулись на пинцете, и он продолжил извлекать пулю. Движения были такими же осторожными, но теперь в них появилось что-то ещё — какая-то особая бережность. Как будто он не просто вытаскивал кусок металла из раны, а делал что-то большее. — А ты что говоришь? — А я пытаюсь не свихнуться, хотя куда уж больше. Паук фыркнул — тихо, но Уэйд услышал, — и через минуту пуля с тихим стуком упала на поднос. Маленький, деформированный кусок свинца, который провёл в его плече всю ночь. — Готово, — сказал Паук. — Теперь нужно заклеить. — Это не обязательно. Регенерация справится. — Карен говорит, обязательно. — Паук взял самый большой пластырь и аккуратно наклеил его на рану, разглаживая края пальцами. Прикосновение было лёгким, но Уэйд почувствовал его всем телом. — Так что просто смирись. Когда всё было кончено, Паук встал, выбросил использованные инструменты в мусорное ведро и оглядел проделанную работу. Его руки больше не дрожали. — Спасибо, — сказал Уэйд. Слово прозвучало просто, но в нём было больше смысла, чем он готов был признать. Он не говорил «спасибо» уже очень давно. Не говорил это так — искренне, без сарказма, без защитной маски. — Не за что. — Паук замялся, переступил с ноги на ногу, и его пальцы снова начали теребить край перчатки. — Мне, наверное, пора домой. Не хочу тебя больше стеснять. У тебя, наверное, дела. Или заказы. Или что там у тебя. Он натянул маску — быстро, привычным движением, — и уже развернулся к окну, но Уэйд окликнул его: — Подожди секундочку. Он быстро развернулся, встал с кровати — плечо уже не болело, регенерация работала вовсю, — и вышел в гостиную. Через минуту вернулся с чем-то коричневым в руках. Мягким. Тёплым на вид. Плед. — Держи, — он протянул его Пауку. — Ты говорил, что у тебя нет пледа. Ну, точнее, ты не говорил, но Карен сказала, что ты мёрзнешь по ночам. А это хороший плед. Шерстяной. Согревает даже в самые холодные ночи. У меня ещё куча запасных. Питер забрал его. Осторожно. Почти благоговейно. Плед был мягким, тёплым, и пах чем-то знакомым — мятой и горьким шоколадом. Запах Уэйда. Его пальцы на секунду задержались на руке Уэйда — тёплые, тонкие, чуть подрагивающие, — и Уэйд почувствовал, как по телу снова пробегает та самая дрожь. Как электрический разряд. Как искра, пробежавшая между ними в момент касания. — Спасибо, — сказал Паук. — За всё. За то, что помог. За то, что... закрыл собой. За то, что был рядом. — Всегда пожалуйста, Питер. Для тебя — что угодно. Паук замер. По имени. Это было... непривычно. Питер. Не Паук. Не Паучок. Питер. Его настоящее имя, произнесённое этим хрипловатым голосом. Он не слышал его от других людей уже больше месяца — только от Карен, только от Майка, только от тех, кто знал его до заклинания. А теперь его произнёс Уэйд — наёмник, чьё лицо он ни разу не видел, чью руку он только что держал в своей, — и это имя прозвучало как что-то драгоценное. Как обещание. Его линзы расширились — Уэйд видел это, даже в полумраке комнаты, — а потом он развернулся, подошёл к окну, открыл его и вскочил на подоконник. В одной руке — плед. На плече — невидимая тяжесть, которая стала легче. — Увидимся? — спросил Уэйд. — Обязательно... Уэйд. Паук выбросил руку вверх, выпустил паутину — серебряная нить блеснула в утреннем свете, — и взмыл в небо. Через секунду он скрылся за крышами, и только лёгкий запах карамели остался в воздухе. Уэйд остался стоять у открытого окна. Утренний ветер холодил лицо — февральский, колючий, — но он не чувствовал холода. Он смотрел в небо — туда, где только что исчезла красно-синяя фигура, — и чувствовал, как внутри что-то разрастается. Тёплое. Светлое. Настоящее. То, что он не чувствовал с тех пор, как потерял Ванессу. То, что он думал, что больше никогда не почувствует. — Кажется, я влюбился, — сказал он вслух. [Только сейчас дошло? Я диагностировал это ещё после первой встречи в переулке. Когда ты лежал на асфальте и пялился на него, как подросток на порножурнал.] (А Я ГОВОРИЛ ВАМ! НО ВЫ НЕ СЛУШАЛИ! Я ГОВОРИЛ — ЭТО СУДЬБА! ЭТО ЛЮБОВЬ! ЭТО ТО САМОЕ! И ОН НАЗВАЛ НАС ПО ИМЕНИ! УЭЙД! ОН СКАЗАЛ «УЭЙД»! ТАК ТЕПЛО! ТАК НЕЖНО! Я В РАЮ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН ГОВОРИЛ ЭТО КАЖДЫЙ ДЕНЬ!) [Тугодум.] — Не спорю, — Уэйд закрыл окно и прислонился лбом к холодному стеклу. — Полный тугодум. (Я это уже сказал, но вдруг, если плохо расслышали: А Я ГОВОРИЛ!) Уэйд улыбнулся — впервые за долгое время не криво, не саркастично, а по-настоящему. Широко. Открыто. Так, как не улыбался уже много лет. Он стоял у окна, чувствуя, как февральский холод остужает лоб, и думал о том, что где-то там, над крышами Квинса, летит человек в красно-синем костюме. Человек, который только что вытащил пулю из его плеча. Который спал на его груди. Который назвал его по имени — «Уэйд» — так, как никто не называл уже очень, очень давно. И он знал, что это — начало чего-то. Чего-то большого. Чего-то, чего он боялся и ждал одновременно. А ждать он был готов до бесконечности. Он отошёл от окна, потянулся — мышцы приятно заныли после долгой ночи, — и направился на кухню. Впереди был понедельник. Впереди были поиски Кросса. Впереди была куча проблем, загадок и, вероятно, драк. Но сейчас всё это казалось неважным. Потому что где-то там, Человек-Паук — нет, Питер — сидел на кровати с коричневым пледом в руках и, возможно, думал о нём. И эта мысль была лучшей мыслью за очень, очень долгое время.