Собрать себя заново

Среда, 19 марта 2025 года, ближе к полуночи. Сознание возвращалось рывками. Сначала — боль. Тупая, пульсирующая, разлитая по всему телу от затылка до пяток. Запястья горели — верёвки, которыми его стягивали все эти дни, оставили глубокие борозды на коже. Ныли рёбра, саднили порезы на груди и бёдрах, и каждое движение — даже самое крошечное — отдавалось где-то в позвоночнике глухим эхом. Но странное дело: боль была... не такой, как раньше. Не такой острой. Как будто тело уже начало восстанавливаться. Регенерация. Ингибиторы перестали поступать — сколько прошло? Час? Два? — и организм наконец-то получил шанс делать то, что он делал лучше всего: заживать. Потом — звук. Тишина. Не та тишина, что была все эти дни, — давящая, ватная, перемежаемая только шагами охранников и его собственными криками. А другая. Ровная, спокойная, почти умиротворённая. Где-то далеко гудела вентиляция. Где-то ещё дальше — может быть, этажом выше — тихо попискивал какой-то прибор. И совсем близко, прямо над ухом, раздавалось чьё-то дыхание. Медленное. Ритмичное. Живое. Потом — осязание. Он не лежал. Он сидел на холодном бетонном полу, привалившись спиной к чему-то твёрдому — кажется, к стене. Ноги были вытянуты перед собой, руки безвольно лежали на коленях. И он больше не был связан. Вообще. Никаких верёвок, никаких хомутов, никаких ремней. Только саднящие запястья напоминали о том, что ещё час назад — или день? или вечность? — он был примотан к стулу и не мог пошевелить пальцами. А ещё его придерживали. С двух сторон. Чьи-то руки лежали на его плечах — не грубо, не жёстко, а осторожно, почти бережно, — и прижимали к чему-то тёплому. К кому-то тёплому. Он чувствовал это тепло даже сквозь ткань своего костюма, даже сквозь остаточный холод, который всё ещё сидел где-то в костях после восьми дней в бетонном мешке. Питер попытался пошевелиться. — Не советую лишний раз дёргаться. Голос раздался прямо над головой — низкий, хрипловатый, знакомый до дрожи. Но... не такой. Что-то в нём было иначе. Он звучал холоднее. Жёстче. Как будто кто-то взял голос Уэйда, выжал из него всё тепло и добавил льда. Питер замер. Не от команды — от этого голоса. От того, как он прозвучал. — Уэйд? — выдохнул он. Получилось тихо, едва слышно. Горло саднило после всего — после криков, после удуший, после долгого молчания последних дней, когда не было сил даже говорить. — А-а-а, малыш, — ответил тот, кто был Уэйдом, но звучал иначе. — Не угадал. Питер замер. По-настоящему замер — перестал дышать, перестал моргать, перестал существовать на одно короткое мгновение. «Малыш». Уэйд никогда не называл его так. Уэйд называл его Паучком. Или Питером — когда они были наедине. Или конфеткой — когда хотел смутить. Но «малыш» — никогда. Это слово было другим. Принадлежало кому-то другому. Он медленно, очень медленно поднял голову, всё ещё не дыша. Над ним возвышался Дэдпул. Тот же красный костюм, те же катаны за спиной, те же белые линзы. Но поза была другой — более прямой, более собранной, как будто тело Уэйда двигалось иначе, чем обычно. И когда белые линзы встретились с его глазами, Питер вдруг понял, что смотрит не на Уэйда. Совсем не на Уэйда. — Приятно познакомиться, — произнёс этот чужой, холодный голос, и фигура, занявшая тело Уэйда, отсалютовала двумя пальцами от виска. — Красный. Собственной персоной. Чувствуешь разницу? Питер открыл рот, чтобы что-то сказать — он сам не знал, что именно. Может быть, спросить, где Уэйд. Может быть, спросить, жив ли он. Может быть, просто произнести его имя — как заклинание, как молитву, как единственное слово, которое имело значение. Но тот, кто был Красным, перебил его раньше, чем он успел выдавить хоть звук: — Давай-ка без лишних вопросов. — Он чуть пошевелил головой — влево, вправо, — как будто прислушиваясь к чему-то внутри, и хмыкнул. — Данное шоу тебе вряд ли понравится. А эти придурки, — он постучал пальцем по виску, — и так с ума сходят. Так что будь паинькой. Не мешай. Питер моргнул. Данное шоу. Придурки. С ума сходят. Смысл сказанного доходил медленно, как вода сквозь плотную ткань. Он смотрел на Красного и пытался понять, о чём тот говорит. О шоу? Каком шоу? И кто сходит с ума? Розовый? Сам Уэйд? Или... Ответ пришёл сам — в виде звука. Топот. Десятки ног, бегущих по коридору. Крики — грубые, отрывистые, полные паники. Лязг оружия. Кто-то орал: «Он там! В подсобке! Один! Взять его!» Кто-то другой выкрикивал приказы, которые тонули в общем шуме. И весь этот адский оркестр приближался с каждой секундой. Питер похолодел. Он перевёл взгляд с двери на Красного, потом снова на дверь, потом снова на Красного — и смысл происходящего наконец начал доходить. Охранники. Весь склад. Они все сюда бегут. Они все будут здесь через минуту. И Красный — один. — Ты... — начал он, но Красный уже не слушал. Он аккуратно, почти нежно облокотил Питера о стену — так, чтобы тот не завалился набок. Его движения были точными, выверенными, лишёнными той хаотичной энергии, которую Питер привык видеть у Уэйда. Одна рука поддержала его под затылок, вторая поправила сползшее одеяло — какое одеяло? откуда здесь одеяло? — и только потом Красный выпрямился во весь рост. — Сказал бы я тебе прикрыть свои очаровательные глазки, — произнёс он, вытаскивая катаны из ножен. Би и Артур вышли с тихим, почти музыкальным шелестом стали о сталь. — Но ты вряд ли послушаешь. Он усмехнулся — коротко, хищно. Питер не видел его лица, но слышал эту усмешку в голосе. — Ну что. Кто первый? Дверь распахнулась. --- И начался ад. Первый охранник влетел в комнату с автоматом наперевес — и тут же рухнул, даже не успев понять, что произошло. Катана вошла ему в грудь и вышла со спины с влажным, хлюпающим звуком, который Питер не слышал раньше никогда — и который теперь, он знал, будет слышать в кошмарах до конца жизни. Красный выдернул лезвие одним быстрым, экономным движением — так же, как выдёргивают нож из колоды карт, — и тело рухнуло на пол, заливая бетон кровью. — Скучно, — бросил Красный, переступая через труп. — Кто следующий? Следующие пришли толпой — пятеро, может, шестеро, Питер не считал. Он вообще мало что считал в этот момент. Он сидел, привалившись к стене, и смотрел, как Красный танцует. Это действительно было похоже на танец. На страшный, кровавый, неестественно красивый танец. Уэйд — тот Уэйд, которого Питер знал, — двигался хаотично, непредсказуемо, как ураган. Красный двигался иначе. Каждое его движение было просчитано, выверено, доведено до совершенства. Он не тратил энергию на лишние жесты. Не было ни сальто, ни акробатики, ни шутливых выпадов — только чистая, концентрированная эффективность. Удар — труп. Разворот — второй труп. Блок предплечьем, захват, бросок через бедро — и третий охранник летит в стену с такой силой, что бетон крошится. Питер слышал хруст костей — не Красного, чужих, — и этот звук был сухим, как треск ломающейся ветки. — Четыре, — считал Красный вслух, и в его голосе не было ни злости, ни азарта. Только холодная, отстранённая констатация факта. — Пять. Он бил без остановки. Бил, даже когда противники падали, — добивал, не давая подняться, и каждый удар был смертельным. Питер видел, как катана вспарывает чей-то живот, и внутренности — влажные, блестящие в тусклом свете лампы — вываливаются на пол с тошнотворным шлепком. Он видел, как чья-то рука, отрубленная по локоть, отлетает в угол и падает на бетон с глухим стуком. Он видел, как Красный хватает одного из охранников за горло, поднимает над землёй — одной рукой, без видимых усилий, — и держит так, пока тот не перестаёт дрыгаться. Питера мутило. Его желудок, пустой после восьми дней на ингибиторах, сжимался в спазмах. Горло перехватывало, и он пытался отвернуться, закрыть глаза — но не мог. Не мог заставить себя не смотреть. Но не бойня пугала его. Он боялся за Красного. За Уэйда. За это тело, которое сейчас, с такой нечеловеческой лёгкостью, разрывало на части вооружённых людей. Он видел, как один из охранников вскидывает автомат, целясь Красному в спину, и сердце Питера пропустило удар. «Нет!» — хотел крикнуть он, но крик застрял в горле. Красный, даже не оборачиваясь, метнул сюрикен — тот вошёл стрелку точно в глазницу, и автоматная очередь ушла в потолок, выбивая бетонную крошку. Питер выдохнул. С облегчением. С искренним, настоящим, абсолютно иррациональным облегчением. Он только что видел, как человеку выбили глаз, и почувствовал облегчение, потому что с Красным всё в порядке. Тони Старк, наверное, в гробу перевернулся бы от таких мыслей. Питер почти слышал его голос: «Паркер, ты там совсем с катушек слетел? Он же людей режет, как скот!» И Питер не нашёлся бы, что ответить. Краем глаза он заметил, как один из охранников ползёт к двери. Он не мог идти, ноги не слушались, волочились по полу, но он упрямо цеплялся пальцами за бетон и тащил себя вперёд, оставляя за собой кровавый след. Красный заметил его, выдернул катану из чьего-то тела и в два шага преодолел разделявшее их расстояние. Охранник замер, вжав голову в плечи, и Питер видел его лицо — молодое, совсем молодое, может, лет двадцати пяти, — искажённое животным, первобытным ужасом. Он смотрел на Красного и, кажется, не мог поверить, что это вообще происходит. Красный наклонился и вогнал катану в его затылок сверху вниз — быстро, почти буднично, как будто закрывал надоевшую вкладку в браузере. Тело обмякло и затихло. — Семь. Отлично, — произнёс Красный. — Всегда хотел попробовать. Оказывается, и правда работает. И пошёл дальше — туда, откуда доносились новые крики. Это длилось двадцать минут. Двадцать минут непрерывного, методичного истребления. Питер не мог сосчитать, сколько их было. Может, десять. Может, пятнадцать. Может, больше. Они всё прибывали и прибывали, выбегая из коридора с автоматами, с дубинками, с электрошокерами — теми самыми, которыми мучили его, — и каждый раз надеялись, что уж теперь-то, уж с таким количеством, они справятся с одним человеком. И каждый раз ошибались. Красный убивал их одного за другим, и его движения становились только быстрее, только точнее, только смертоноснее. Он был похож на машину. На идеально отлаженный механизм, единственная функция которого — уничтожение. Питер сидел, вжавшись в стену, и смотрел. Его тело дрожало — от слабости, от холода, от ужаса, — но глаза не закрывались. Он не мог отвести взгляд. Этот человек, эта... версия Уэйда, была самой страшной вещью, которую он когда-либо видел. Страшнее Таноса. Страшнее Мистерио. Страшнее всего, что он встречал за свои семнадцать лет. И одновременно — самой завораживающей. Потому что Красный был красив. По-своему. Той страшной, ледяной, нечеловеческой красотой, которой красивы стихийные бедствия. Ураган. Цунами. Лесной пожар. Вещи, которые не злые и не добрые, — они просто есть, и они уничтожают всё на своём пути. А потом всё стихло. Крики прекратились. Топот затих. Последний охранник рухнул на пол с перерезанным горлом, и Красный замер посреди комнаты, тяжело дыша. Его плечи вздымались — Питер впервые за весь бой увидел, что он устал. Он был весь в крови — чужой, только чужой, ни одной раны на нём не было, — и в тусклом свете лампы эта кровь казалась чёрной. Катаны в его руках были мокрыми, и с лезвий срывались тяжёлые капли — кап, кап, кап, — разбиваясь о бетон. Где-то сбоку послышались вопли. — Я ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ! — орал Кросс. Его голос был высоким, истеричным, полным отчаяния. — ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ПОБЕДИЛ?! Я ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ! Я ТОЛЬКО НАЧАЛ! Я... Красный развернулся. Это было одно движение — быстрое, хищное, неестественное. Как будто кто-то дёрнул за невидимую нить, и тело Уэйда развернулось на сто восемьдесят градусов с плавностью, которой не должно быть у человеческого существа. Питера передёрнуло. Он видел этот разворот — и инстинкты, древние, как сам страх, закричали внутри него: «Беги. Прячься. Это хищник. Это высший хищник, и он сейчас убьёт». Кросс, кажется, почувствовал то же самое — потому что осёкся на полуслове и сделал шаг назад. — Да ну! — раздалось от Дэдпула. Он убрал катаны в ножны — те скользнули на место с тихим, почти интимным шелестом, — и достал пистолет. Обычный «Глок», без изысков, без гравировок. Два выстрела — быстрых, почти небрежных. Пули вошли Кроссу в обе ноги — точно в коленные чашечки, — и доктор рухнул на пол с криком, полным боли и ярости. Питер слышал, как хрустнули кости. Слышал, как Кросс завыл, хватаясь за раздробленные колени. Слышал, как его пальцы скребли по бетону, оставляя кровавые полосы. Красный засмеялся. Это был страшный смех. Не смех — издевательство. Холодное. Жестокое. Он вертел пистолетом в руке, медленно, почти лениво, и шёл в сторону Кросса. Его шаги были неспешными, размеренными — так ходят не на битву, а на прогулку. Каждый шаг отдавался эхом от бетонных стен. — Сраный ты обмудок, — произнёс он, и его голос был полон такого презрения, что Питер невольно вжался в стену ещё сильнее. — Это была самая худшая идея за всю твою блядскую жизнь. Он почти подошёл вплотную. Кросс смотрел на него снизу вверх, и его глаза — обычно такие холодные, такие бесстрастные — были полны ужаса. Настоящего, животного, первобытного ужаса. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — может быть, попросить пощады, может быть, выкрикнуть проклятие, — но не успел. — Знаешь, — Красный наклонился ближе, и его голос упал до безумия низко, — я так не люблю, когда трогают МОЁ. Это был почти рык. Гортанный, утробный звук, похожий на тот, что издаёт лев, обозначая свою территорию. От этого звука у Питера волосы на затылке встали дыбом. МОЁ — слово эхом прокатилось по комнате, отразилось от стен и затихло где-то в углу. — Но ты, — продолжил Красный, и теперь его голос был тихим, почти шёпотом, — сукин ты сын, утащил моего... — он сделал паузу, и каждое следующее слово прозвучало отдельно, по буквам, как приговор: — ...МО-Е-ГО ПА-УЧ-КА. Кросс захрипел, пытаясь отползти, но раздробленные колени не слушались. Его пальцы скребли по бетону, оставляя кровавые полосы. Красный по-птичьи наклонил голову — резко, дёргано, совсем не по-человечески. — Маленький спойлер, — сказал он почти буднично, и в этом «буднично» было больше жути, чем в любом крике, — это был тотальный пиздец. Последний, который ты сделаешь в своей никчёмной жизни. Он выпрямился, приставил дуло пистолета прямо к лобной кости Кросса и выстрелил. Грохот. Кровь. Тело доктора рухнуло на пол — тяжело, безвольно, как марионетка с перерезанными нитями. Голова запрокинулась, и Питер увидел его лицо — застывшее, с открытыми глазами, в которых навсегда замерло выражение ужаса. Красный постоял над ним секунду, глядя на дело своих рук. — Сука, — сказал он, убирая пистолет, — даже патроны жаль тратить на это дерьмо. А затем повернулся к Питеру. — Ну как, понравилось шоу? Питер вздрогнул. Он только сейчас понял, что почти не дышал всё это время. Его лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, вцепившиеся в край одеяла, побелели от напряжения. Он смотрел на Красного — на этого невозможного, страшного, нечеловечески эффективного убийцу, — и не мог выдавить ни слова. Понравилось? Шоу? Он только что видел, как человек в одиночку уничтожил целое здание охраны. Как он перерезал глотки, вырывал кадыки, ломал кости — и называл это шоу. Как будто всё это было представлением. Как будто смерть была просто развлечением. И всё же. В груди, где-то глубоко, под слоями ужаса и шока, теплилось что-то ещё. То, что он почувствовал, когда Красный произнёс «моего паучка». Это слово — «моего» — эхом отдавалось внутри, как колокол. Он вспомнил, как Уэйд — не Красный, а Уэйд — сказал ему однажды: «Для тебя — что угодно». Вспомнил, как Уэйд обнимал его во время панической атаки. Вспомнил, как Уэйд купил ему шлем с пауком. Вспомнил, как Уэйд ждал его на крыше. Вспомнил их разговоры и встречи. «Моего паучка» — сказал Красный. Возможно, об этом думал и сам Уэйд. Где-то там, глубоко внутри, запертый в собственном теле, пока Красный вёл бой. Питер открыл рот, чтобы ответить — он не знал, что именно. Может быть, «спасибо». Может быть, «ты в порядке?» — хотя это было глупо, потому что Красный явно был в порядке, в отличие от всех остальных в этой комнате. Может быть... Красный замер, увидев, что Питер не откликается. Его голова чуть наклонилась — тот самый птичий, дёрганый жест, — и линзы сузились. — Эй, — сказал он, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не холод. Не угроза. Что-то ближе к... беспокойству? — Ты слышишь? Питер слышал. Он всё слышал. Но тело предательски обмякло — ингибиторы, страх, перенапряжение последних дней наконец взяли своё. Организм, доведённый до предела, решил, что с него хватит. Но на этот раз темнота, накатывающая со всех сторон, была не холодной. Она была тёплой. Обволакивающей. Последнее, что он почувствовал, — как чьи-то руки подхватывают его, не давая упасть. Последнее, что он услышал, — хрипловатый голос, в котором не было прежнего льда: — Да ну блядский ты боже, не умрёт он...! И темнота. --- Пробуждение было медленным. Почти ленивым — если это слово вообще можно применить к человеку, который восемь дней провёл в плену, а потом потерял сознание посреди комнаты, залитой кровью. Но именно так Питер себя чувствовал: лениво. Мягко. Как будто он просыпался не на холодном бетоне, а в собственной постели воскресным утром. Первое, что он осознал, — тепло. Ему было тепло. Не просто «не холодно» — а по-настоящему тепло. Это тепло шло откуда-то извне — от рук, которые держали его, от груди, к которой он был прижат, от ткани костюма. И запах. Знакомый запах. Родной. Второе — его несли. На руках. Бережно, осторожно, как нечто ценное. Чья-то рука поддерживала его под коленями, вторая — под спиной, и он чувствовал, как мерно покачивается при каждом шаге. Он не открывал глаз. Не было сил. Голос над ухом был одновременно чужим и успокаивающим. С нотками сарказма — но сарказм был каким-то... тёплым. Не злым. Не холодным. Почти нежным. — Не, я конечно, всё понимаю, ты явно не в лучшем своём состоянии, но будь добр — не вырубайся так внезапно. А то этих кондратий хватит. Питер неловко и тихо рассмеялся — не в силах себя сдержать. Смех получился слабым, похожим на выдох, но Красный его услышал. — О, очнулся, — он чуть наклонил голову, и его линзы блеснули в темноте. — Как себя чувствуешь? Хотя можешь не отвечать — явно паршиво. Питер попытался пожать плечами, но тело не слушалось. — А раз ты вряд ли сам доползёшь до дома... — Красный взял небольшую паузу, и в этой паузе было что-то, похожее на вздох. — Придётся снова вести тебя к нам. Питер чуть понуро опустил голову — точнее, попытался. Получилось просто уронить подбородок на грудь. — Простите, — тихо прошептал он. — Я... Красный остановился. Прямо посреди коридора. И повернулся к Питеру, так, чтобы смотреть прямо в глаза. Линзы встретились с глазами Питера, и в этом взгляде было что-то, от чего ему стало не по себе. — Э, нет. Это ты не мне говори. — Голос Красного прозвучал твёрже, чем раньше. — А своему воздыхателю, который думает, что ты его бросил. Питер замер. Воздыхателю. Уэйду. Который думает, что он его бросил. Который ждал его и не дождался. Который не знал, что Питера похитили. Который, наверное, сидел сейчас где-то внутри, запертый в собственном теле, и думал, что он больше не придёт. — Я... — Питер запнулся. — Не трать силы, — перебил Красный, но уже мягче. — Всё. Пришли. Они вышли из здания. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, чистый, пахнущий талым льдом и выхлопными газами. После спёртой атмосферы склада, после запаха крови и формальдегида, этот воздух казался почти сладким. Питер вдохнул его полной грудью и закашлялся — лёгкие отвыкли от чистоты. Беатриса стояла в переулке — чёрная, матовая, с красными полосами, которые в лунном свете казались почти алыми. Красный аккуратно перекинул ногу через сиденье, всё ещё придерживая Питера — тот висел на нём, как тряпичная кукла, — и усадил их обоих на байк. Питер оказался впереди, зажатый между рулём и грудью Красного, и это было... странно. И одновременно правильно. Как будто так и должно было быть. — Попытайся не свалиться, — сказал Красный, заводя двигатель. Питер надеялся, что разум слышал его правильно. Он прижался ближе — к тёплой груди, к знакомому запаху, к рукам, которые сомкнулись вокруг него, зажимая его между своим телом и рулём, — и закрыл глаза. Он не заметил, как Красный сильнее прижал его к себе — почти защищая, почти нежно. Не заметил, как Беатриса тронулась с места — намного медленнее, чем в прошлые разы. Не заметил, как холодный мартовский ветер дул в лицо, а чужие руки придерживали его, не давая соскользнуть. Он просто спал. Впервые за восемь дней — по-настоящему. Без кошмаров. Без боли. Без страха. Потому что кто-то пришёл. Потому что он больше не был один. И внутри него что-то щёлкнуло. Будто кусочек пазла встал на место. И Питеру явно придётся вернуться к этому, что бы взглянуть на картину целиком.