На краю пропасти (The Edge of The Abyss)

      Ноябрь 1916, Доломитовые Альпы       Скрип открывающейся двери сарая вырывает Феличиано из дремы. Он моргает и щурится, ожидая ослепляющих солнечных лучей, но видит лишь желтый круг огонька лампы. Людвиг редко приходит так поздно — или рано? Он не уверен, — но пленников не навещают в удобное для них время.       Он садится, громко зевая, и трет глаза.       — Ты мог прийти позже? Я не хочу такие же мешки под глазами, как у Авс…       — Феличиано.       Ледяной голос мгновенно сшибает с него остатки сна. Феличиано каменеет, окончательно различая одинокую фигуру Австрии, застывшую в дверях. Факел отбрасывает на лицо тени, и Феличиано видит в чужих очках собственное отражение. Внутри поднимается что-то темное, тревожное.       — Что ты тут делаешь?       Австрия фыркает.       — Мне запрещается навещать моего пленника? Тебя держат под знаменем моей империи, а не Германии. — В его голосе сквозит привычная холодная властность, но что-то все равно не так. Когда он заходит, закрывая за собой дверь, то становится куда меньше похож на надзирателя — и куда больше на раненного зверя, рыскающего в поисках убежища. Не то чтобы Феличиано собирался что-то ему делать. Мысль о том, что Людвиг в отместку вышибет из него всю дурь, ни капли не прельщает. К тому же, в плену в австрийском лагере оказывается куда спокойнее, чем на итальянской базе, где приходится бороться с желанием придушить начальство каждый раз, когда оно открывает рот.       Если он найдет чудесный способ вернуться домой, то сразу же переведется во флот. Кто вообще додумался заставить маленькую равнинную Венецию карабкаться по горам?       Вероятно, он сам, потому что с Австрии просто необходимо было сбить всю его спесь — и невзначай этой «спесью» оказывается Лагацуой, так что он подался на фронт ради Трентино, Триеста и…       — Император мертв.       Воздух в промерзшем поздней осенью сарае становится еще на пару градусов холоднее.       Хм. Феличиано моргает.       — Ну так. Сколько ему там было, лет семьдесят?       — Восемьдесят шесть.       Он присвистывает с усмешкой — больше от глухого удивления, нежели от горя. Вряд ли он станет оплакивать того, кто рвал на кусочки La Serenìsima Repùblega de Venèsia, но возраст есть возраст. По крайней мере, для людей. Людвигу примерно столько же, но он еще ничтожно юн.       Деревянный пол скрипит под поступью Австрии, когда тот отодвигает от стены стул Людвига, садясь. Новости доставлены — не то, чтобы они беспокоили Феличиано — так почему он все еще здесь? Не могла же его настолько потрясти кончина этого старика, в самом-то деле? Не может наследник быть настолько плох…       Ах, да. Сараево. Убийство, с которого все и началось.       Феличиано кривится, отодвигаясь подальше. Как сказали бы некоторые командиры, на счету каждый сантиметр. Он прижимается к стене и хмуро смотрит на Австрию, который просто… сидит. И пялится на лампу, стоящую у него на коленях. Феличиано мог бы прямо сейчас выйти на волю и закрыть его тут, и он бы даже не заметил.       А что потом? Пересекать долину посреди ночи? В такую-то погоду? Ну уж нет, спасибо. Со стоном он утыкается лбом в сложенные на коленях руки. До его армии весть все равно дойдет к утру или через пару дней. Смерть одного человека не остановит войну. Не остановили даже сотни тысяч.       Для дедушки Рима как раз плюнуть было вести войны десятилетиями, покорять континент и бороздить моря. Феличиано просидел год в горах на границе своих земель, но уже невыносимо устал.       Интересно, призвали ли Вино тоже, особенно теперь, когда обязавшееся сражаться воплощение было поймано. Если его вообще получилось отправить в Рим, чтобы он разбирался с брошенными делами Феличиано. Может, он наконец ощутит на своих плечах ту кипу работы, с которой пришлось иметь дело Феличиано после отъезда того в Америку на двадцать лет. Тогда он даже никого не предупредил. И кого он только обманывал? Конечно, Феличиано скучал бы по…       Ах. Пожалуй, стоит перестать думать о сентиментальном брате- колючке. Не то, чтобы они были особо близки. Вместо этого он бросает взгляд в сторону бывшего-опекуна-поработителя-тире-нынешнего-надзирателя, который все еще не шевелится и не собирается уходить.       — Ты поедешь на похороны? — спрашивает Феличиано.       Австрия медленно моргает. Феличиано не до конца понимает, пытается тот подобрать слова или просто теряется в мыслях.       — Мы с Людвигом выезжаем с утра, — говорит он наконец. — Тебя тоже освободят к тому моменту, если ты не тронешь нас до конца дня. Свобода. Наконец-то. Феличиано усмехается.       — Перемирие?       — Прекращение огня. Только до той поры, пока все воплощения не разъедутся. Или ты хочешь, чтобы я послал за кем-то?..       Мадонна, нет. Феличиано яростно мотает головой.       — Я в норме. Для сражений все равно слишком холодно.       — Хорошо.       Тишина опускается вновь. Слышно лишь скрип незажженной лампы, свисающей с потолка. Австрия, обыкновенно первым начинающий жаловаться на каждую мелочь, теперь молчит. Жутко видеть, как такая собранная обычно личность трещит по швам. Даже никакого удовольствия не остается.       Пальцы подрагивают. Феличиано вздыхает. Австрия оборачивается к нему.       — Тебя тяготит мое присутствие?       Феличиано вздыхает снова и протягивает к нему ладонь.       — Скорее твое мрачное настроение. Есть сигарета?       — Я не курю.       — А я курю, и ты отобрал у меня последнюю пачку вместе с конфискованным пиджаком.       Австрия наклоняет голову вбок, неодобрительно цокая.       — И какой надзиратель будет давать пленнику доступ к предметам роскоши?       — Хороший. — Пленник то, надзиратель се… Смотря на то, с какой частотой Австрия подчеркивает разницу в их положении, Феличиано становится интересно, кого он на самом деле пытается убедить в своем авторитете.       Вероятно, когда-то он и сам был таким. Ребенком на обломках рушащейся империи, пытающимся удержать отголоски былой славы. А что он теперь представляет из себя, кроме очередного пленника? Еще один номер в списке, еще одна жизнь, которая сгодилась бы в жертву, будь он чуть более смертным.       Он больше не простая половина Ломбардо-Венецианского королевства и не малютка-Венеция. Он — Италия, все эти тридцать шесть миллионов умирающих, больных и все еще грезящих о Трентино, Триесте, Истрии и многом другом.       — Не помню, чтобы воспитывал тебя в дурном тоне.       — Не помню, чтобы ты вообще меня воспитывал.       Австрия вскидывает насмешливо бровь, и хотя он сидит на шатком деревянном стуле, его взгляд сверху вниз превращает этот стул в настоящий трон. Феличиано не понимает, как он, Иван и дедушка могут представлять так много, рисовать целые полотна земель и народов под своими знаменами. Венеция была торговой империей; пока Феличиано капали в карман дукаты, ему было все равно, что происходит с людьми Адриатики. Италия тоже достаточно большая. Он никак не может понять, как можно одновременно поддерживать связь с сотнями миллионов людей и их воплощениями.       Неудивительно, что Австрия на пару с Артуром прослыли дрянными опекунами. Впрочем, это ничего не меняет.       Феличиано трясет головой в попытке прогнать воспоминания. Если Австрия не даст ему закурить, то да будет так. Есть куча других способов сделать остаток ночи невыносимым для них обоих. Например, разговоры.       — Ты вернешься весной?       — Это конфиденциальная информация, — сухо отвечает Австрия.       — Просто дай знать, если тебя кто-нибудь поймает в следующем году. Я приберегу для тебя наш лучший сарай. — Он натянуто и сухо улыбается.       — В отличие от некоторых, я не столь глуп, чтобы вздремнуть в ящике прямо у вражеского лагеря.       Уголки губ Феличиано опускаются. Не то, чтобы он действительно хотел — просто дождь застал его в неудачный момент, только и всего.       — Ты не отличишь север от востока, — парирует он. — И никуда не доберешься без Людвига. Кстати, зачем он тут вообще?       — Разве ты не воюешь и с Германией?       — Все еще строишь из себя управляющего чужими делами, да?       Даже если это заявление задевает Австрию, вида он не подает, только слегка морщится.       — Мне просто доверили… особое поручение для него.       Феличиано закатывает глаза. Это самая несусветная чушь, которую ему доводилось слышать за годы, но черт с ней. Он может просто пристать к Гилберту с этим, когда война закончится. Когда.       Мир настанет. Он уверен в этом. Он прожил достаточно, чтобы увидеть конец даже самых затяжных конфликтов — не важно, с помощью перемирия или полного уничтожения. Вопрос в том, сколько еще ему придется потерять до того момента; сколько еще мужчин должно сорваться со скал и найти последнее пристанище под снегом, прежде чем те, кто отсиживается в тепле — те, кто никогда не видел и не увидят поле боя — решат, что с них хватит.       Интересно, чувствует ли Австрия — пианист, дипломат, pigrone — то же самое.       Какая глупая мысль.       Феличиано не сдерживает язвительный смешок. Как бы то ни было, ему уже с головой хватило.       — У меня для тебя тоже есть «особое поручение», которое нужно будет выполнить посреди ночи. Убирайся, Эдельштейн.       Не говоря ни слова, Австрия опускает лампу на пол, поднимается и направляется к двери. Феличиано слышит щелчок замка, но почему-то мужчина задерживается у выхода. На него падает лунный свет. Поначалу Феличиано ожидает язвительного ответа или наказания за то, что он по сути послал того к черту, но когда Австрия лезет в карман, он достает оттуда не пистолет, а знакомый металлический короб.       Портсигар летит в его сторону, и Феличиано бросается его ловить. Задетая им лампа опасно наклоняется, но, к счастью, не падает. Это было бы катастрофой. Он отодвигает ее в сторону и отползает обратно к настилу, крепко сжимая коробку в пальцах.       Австрия, полностью скрытый в тени, не считая слабого свечения позади, изучающе смотрит за ним. Его лицо по-прежнему каменное, но Феличиано никогда и не пытался читать в нем что-то. Ему не нужно понимать Австрию, чтобы злиться на него за… Ну, за все в прошлом столетии.       Австрия достает из нагрудного кармана что-то еще. Часы. Те сделаны из драгоценного металла, который люди переплавили бы на оружие, на пули, на что угодно ради войны. Австрия задерживает на циферблате взгляд на пару секунд, после пряча их обратно.       — Сейчас час ночи. Людвиг придет за тобой в шесть. Не опаздывай.       Прежде, чем Феличиано успевает возразить, Австрия исчезает. Гул от захлопнувшейся двери длится не больше мгновения, а затем снова наступает тишина. Он ждет — uno, dó, tre — и досчитывает до четырех, прежде чем решает, что этого хватит.       Никакого подвоха. Ни расстрела, ни каторги, ни пыток. Просто освобождение и договоренность не нападать в течении дня. Он может это перетерпеть.       Феличиано ослабляет хватку и вертит портсигар в руках. Похоже, не вскрывался — все сигареты на месте. Австрия и правда не курит. Упускает возможность попробовать весьма недешевый табак.       Он достает одну. Впервые за несколько дней он чувствует кончики пальцев, поднося сигарету к пламени лампы и ожидая, пока ее конец охватит огонек.       Зима на подходе. Дальше будет только холодать. Может, стащить пару одеял на обратном пути? Договоры различают врагов и союзников, однако погоде на это наплевать.       Огонек наконец разгорается, с первой же затяжкой по телу разливается небывалое облегчение. Возможно, он выкурит все до конца, дабы ничего не украли по возвращении в лагерь. В прошлый раз он брал на войну сигареты еще при Кустоце во время войны за независимость от Австрии. Вино тогда как обычно не было, пускай его очередная отговорка про занятость в восстании Обеих Сицилий против Испании на пару с Маддаленой в этот раз казалась правдоподобной. Их все равно оставалось много: Джованна, невыносимая Пьемонт, любившая покомандовать нациями-добровольцами; Катерина, нежная Тоскана, чьи руки больше подходили для резца, чем для винтовки; Бартоло, вторая половина Ломбардо-Венецианского королевства и тот самый гад, уничтоживший все табачные припасы Феличиано за десять минут, стоило тому отойти за едой. И множество других, которых он с каждым днем помнил все хуже.       Когда-то их было не счесть.       Теперь — осталось двое.       Кстати, ведь именно в том году во власть вступил австрийский император? Ну и стар же он.       Ему уже не суждено увидеть, чем кончится та каша, которую он заварил.       Дым расплывается в воздухе вокруг Феличиано. Он почти уверен, что все шансы Австрии ушли под землю вместе с императором. Битвы не станут легче, но вместе с обрушением основания их боевого духа рухнет и весь карточный домик. Австрия должен это понимать. Эржебет — тоже. Это и ее империя. Может, она вновь попытается бежать. На этот раз Австрия не сможет позвать Ивана, чтобы остановить ее.       А Италия? Италия будет наблюдать и брать свой кусок от имперского пирога, иначе все это окажется бессмыслицей. И ради чего тогда все эти смерти? Это все такая глупость; он просто хочет сидеть дома, готовить пасту с Вино, воровать ноты Эдельштейна с Бартоло, слушать пение Эржебет, пить с Гилбертом, познакомиться с Людвигом поближе и…       Трентино, Триест, Истрия.       Феличиано делает глубокий вдох. Табак заполняет легкие. Горько, но это не жгучий хлор и не удушающая смесь запахов железа и крови.       Это не может оказаться бессмыслицей. Он все еще делец, он не может выйти из этого всего без какой-нибудь выгоды. Хоть немного прибыли в компенсацию всем потерям.       А иначе он просто не знает, что делать.       В темном углу сарая в забытом Богом австрийском лагере на краю света Феличиано Варгас горько смеется, желая оказаться где угодно, только не здесь.