Осколки

Бак сильный. Эдди повторяет это себе, как мантру, пока усаживает Бака за стол и ставит перед ним тарелку с остывшей, загустевшей кашей и очищенным вареным яйцом. Пока убирает таблетки и баночки с пола в прихожей, засовывая их в пакет с ощущением прилипшего к лопаткам взгляда, когда Бак, словно загипнотизированная змеей мышь, смотрит на него. Повторяет это, когда садится обратно за стол, напротив него, сунув пакет в мусорное ведро, и смотрит, как Бак — его лучший друг, его партнер и напарник, его кто-то — немигающим взглядом рассматривает дверцу, скрывшую ведро. Глаза и нос у него опухли, неопрятная щетина из-за холодного, тусклого света лампы над раковиной рябит уродливыми тенями, а сухие губы, которые Эдди кусал меньше десяти минут назад, приоткрыты. Он видит в чужом взгляде отчаяние и стыдливое искушение, тщательно скрытые под сотнями кубометров воды. Бак умеет скрываться, потому что все вокруг привыкли к тому, что он рассказывает о себе все подряд, но Эдди нет дела до этой мишуры. Сейчас ему хочется думать, что у него наконец-то есть возможность видеть Бака в ответ. — Ешь, — Эдди пододвигает к нему тарелку еще на сантиметр, чтобы та уперлась в предплечье Бака, и снова складывает руки друг на друга на столе, — она не так плоха. Потом ты ляжешь спать, а я выкину мусор, — Эдди приходится думать, как бы изощреннее извернуться, чтобы сказать, что он выкинет треклятые таблетки чуть позже, чтобы Бак не видел, куда именно. Чтобы тот не боролся с желанием пойти и взять их, чтобы тот не чувствовал себя еще более виноватым. Эдди не знает, насколько правильно он поступает, но это первое, что приходит ему в голову. — Загружу белье, вкручу вешалку на место и тоже лягу. Бак сильный. Он справится. — Да, я… — голос Бака хрипит, когда он, наконец, поворачивает голову к Эдди и сонно моргает. Он медленно опускает взгляд на тарелку каши, как будто впервые ее видит, дрожащими пальцами берет в руки ложку и зачерпывает совсем немного. Хватка из-за раненых ладоней неуклюжая, шаткая. — Я не помню, чтобы ты готовил кашу когда-нибудь, — Бак опускает ложку обратно, так и не донеся ее до рта, и Эдди старается не вздыхать, когда перемещается поближе, чтобы теперь сидеть справа от Бака, а не напротив. — Потому что ты всегда готовишь, когда мы втроем, — Эдди толкает его плечом, мягко, как только может, и в очередной раз удивляется, что Бак, такой хрупкий сейчас, не ломается. Эдди привык, что все, к чему он прикасается, обращается прахом. Его брак, отношения, семья, собственный сын и даже Бак, всегда преданный и терпеливый — все, с чем Эдди имеет дело, рушится, будто он делает это специально. Назло родителям или даже Богу, который швыряет в него хороших людей, а Эдди, обозленный и отвергающий любую веру, раздирает все это, словно ему всучивают подачки. Но Бак, несмотря на все дерьмо, что ему достается из-за места в жизни Эдди, все равно не ломается, как бы больно ему ни было. — Я научился еще в детстве. София часто болела из-за чувствительного желудка. А потом была армия, — Эдди внимательно следит за тем, как Бак елозит ложкой по каше, словно пытается заставить ее исчезнуть, и кладет свою левую руку на спинку чужого стула, осторожно прикасаясь к его телу прямо под лопатками. Бак не напряжен, но и не полностью расслаблен. — Давай, быстро поешь, а потом пойдешь спать. Ты не ел двое суток. Не заставляй кормить тебя, — Эдди многозначительно поднимает брови, хотя Бак и не смотрит на него. Что вполне справедливо — им обоим не нравятся воспоминания о тяжелом восстановлении после трагедии со взрывом. В те первые несколько дней, когда его накачивали морфием, и было непонятно, будет ли его нога работать, как раньше. Даже через три недели после этого периода огромный аппетит Бака просто исчез. Мэдди, все время дежурившая там, бесконечно переживала, что ее младший брат не ест, и кормила его, как ребенка, хотя обе руки Бака не пострадали настолько сильно. Как-то раз Эдди тоже попытался накормить его, за что получил лишь тяжелый взгляд, после чего Бак огрызался на него еще пару минут. — Я просто… чувствую запах, — Бак закрывает глаза, выпускает ложку из рук, из-за чего та громко ударяется о керамику, и откидывается назад, едва не придавливая предплечье Эдди. То, что Бак открыто заявляет, что именно чувствует, настораживает — после смерти Бобби он предпочитает отмалчиваться и практически не говорит о том, что происходит с ним на самом деле. Внезапная искренность по поводу своих чувств означает либо усталость, обернутую вокруг шеи пеньковой петлей, либо понимание того, что его скрытность, ставшая привычной, привела их к этой ситуации. Эдди так сильно хочет, чтобы был третий вариант, который означал бы возвращение всего на круги своя, что готов выть. — И меня тошнит. И от голода, и от мысли о том, что придется жевать. Я не хочу, чтобы меня снова стошнило, я так устал от этого. Бак справится с этим. Эдди тоже. Бак — часть него. Кусок его души, его духа, самого разума. Если Кристофер — его сердце и путеводная звезда, то Бак — основа его сознания. Они справятся с этим. Чем чаще Эдди повторяет это, тем меньше верит. Как слово, которое теряет смысл, когда ты перечитываешь его по несколько раз. — Тебе станет полегче, как только ты поешь, обещаю, — Эдди поглаживает его левой рукой между лопаток, круговыми движениями растирая кожу, и Бак тяжело вздыхает и снова склоняется над тарелкой. Мысль о пустом холодильнике, где остались подгнившие овощи и скисшее молоко, наводит на Эдди ужас. Абсолютно пустая раковина, как кричащее напоминание о том, что Бак ничего не готовил, тоже не помогает избавиться от тревоги, прилипшей к коже. Как будто выйти в магазин за продуктами или заказать доставку было слишком тяжело, как будто попросить помощи у кого-то из команды — непосильная задача. Он сосредотачивается на настоящем. Следит за тем, как медленно и осторожно Бак ест холодную, тягучую кашу, словно физически отгоняет тошноту. Гладит Бака по спине и сдерживает восторженное "молодец!" каждый раз, когда очередная ложка оказывается пустой, хотя похвалы и рвутся из его рта с прытью ужей, застрявших на раскаленной сковородке. Он опустошает тарелку до конца, потому что Эдди предусмотрительно сварил не очень много, а затем пристально смотрит на яйцо, как будто оно оскорбило его от лица любой твердой пищи. Бака снова пробивает озноб, плечи под руками Эдди мелко и часто дрожат, а зубы начинают то стучать, то сжиматься, когда Бак подскакивает со стула и в мгновение ока склоняется над раковиной. Эдди видит, как от спазма напрягается и дергается все тело, слышит характерные звуки, хрипы и всхлипы, и готовится к худшему, но ничего так и не происходит. Серия рвотных позывов мирно проходит, и Бак, громко дыша через рот, опускается на колени, хотя руками все еще держится за край раковины. Пострадавшие ладони оставляют небольшие размазанные пятнышки крови. Как только он оказывается рядом, то мягко отцепляет чужие пальцы, крепко сжатые вокруг керамогранита, разворачивает Бака к себе и обнимает за плечи, одной рукой привычно массируя затылок. Тяжелое дыхание прерывается редкими всхлипами, когда он пытается сдержать рефлекторные слезы. Эдди не думает. Просто делает. Это привычно. Дрожь уходит быстро, слезы — еще быстрее. Дыхание приходит в норму, когда желудок успокаивается. Может, Бак представил себе структуру желтка, или его организм настолько отвык от еды, что попытался отторгнуть ее, но вовремя остановился. Эдди не строит догадок и безмолвно поддерживает своего партнера, преклоняясь молитвенной тишине, нависшей над ними. Тихие разрозненные вдохи смешиваются в единый звук, в жалобную мольбу, тягучие мысли вытесняются чем-то более тяжелым и ненасытным, прожорливо паразитирующим в глубинах разума. Эдди не слышит птиц или койотов, не слышит вибрацию собственного телефона, не слышит машин и мотоциклов вдали. Эдди погружается в благоговейную тишину пустой комнаты, как в ледяное озеро посреди леса. Когда не качаются и не скрипят деревья, когда животные и птицы, напуганные гнетущим безвременьем, смолкают, и остается только заткнувшийся разум. Пока ты делаешь шаг за шагом, холодное илистое дно давится ступнями под тяжестью твоего веса. Мерзлая вода жадно забирает тепло твоего тела, пытается насытиться им, вбирает в себя больше, чем ты можешь отдать. И разум все равно молчит, даже когда ты погружаешься в мертвое озеро целиком, привязав к поясу неподъемный камень.  Эдди находится где-то на пути к бездушной тишине в собственной черепной коробке, опустошенный и разбитый, и не знает, хватит ли ему сил, чтобы заговорить. Попросить Бака доесть и постараться уснуть. Уверить его, что они справятся, что все будет хорошо. Он сам уже почти не верит в это. Все, что он знает — Бак сильный. Упрямый. Даже если не справится, то все равно не прекратит пытаться. Они с Баком не такие. Они не из тех, кто обнимается. Конечно, они всегда находятся в пространстве друг друга, и это также естественно, как дышать. То ли из-за того, что Бак привык прилипать к плечам и спинам своих близких, как наклейка, которую не отодрать, то ли из-за того, что Эдди находит успокоение в том, что всегда точно знает, где находится его семья. Эдди чувствует злость, когда не может контролировать ситуацию, и Бак знает это. Эдди нравится тот симбиоз, который они создали практически сразу, то идеальное партнерство, когда не нужно думать или предугадывать — ты просто знаешь, что происходит. Когда что-то меняется, Эдди не паникует, он начинает сразу злиться, потому что это их семейная черта. Рамон Диас сказал это с таким сожалением, что Эдди не знал, что чувствовать. Ровно как и умалчивание, которое изобрела его абуэла и которое усовершенствовали они с отцом. Эдди ненавидит, что Кристофер унаследовал это, но восхищается тем, что они оба научились справляться с этим. Но Эдди не злится сейчас. Оглушительная ярость, похожая на поток лавы, выжгла его чувства за прошедшие час или два, и оставила пустоту. Знакомую и по-прежнему неприятную, но Эдди уже привык к ней за всю свою жизнь. Ярость часто двигала им раньше, но ее, как топлива, было недостаточно. Она быстро выгорала, как сухое поле, и оставляла после себя только голую землю, присыпанную пеплом. Эдди не злится, но и не чувствует что-либо еще. Он просто знает, что Бак слишком устал, чтобы сбегать, поэтому он, скорее всего, просто закроется в себе на некоторое время. Ничего необычного. Бак сильный, и он справится. Ему приходится напоминать себе об этом, когда он укладывает Бака, уставшего и измотанного, в кровать. Приходится повторять это, пока он сует пустой мусорный пакет с одними только таблетками под коврик своей машины, чтобы позже утилизировать их на станции по всем правилам. Приходится заставлять себя верить в это, пока он вкручивает на место полку, вешает куртки и кофты и пытается уснуть на дерьмовом диване в ожидании утра. И он определенно не думает о том, как изменились они с Баком. Хэн приходит первая, когда на часах нет восьми утра, и Эдди чувствует себя виноватым из-за того, что он так и не ответил ей, хотя и писал с просьбой о помощи несколько часов назад. Она оставляет пакеты с продуктами на кухонном столике и, даже не помыв руки, быстрой, но тихой поступью направляется в спальню Бака. Эдди идет за ней, как на привязи, облокачивается плечом о дверной косяк и скрещивает руки на груди. Он смотрит, как его напарница осторожно присаживается на край кровати, где Бак свернулся калачиком, и прикладывает внутреннюю сторону запястья к его лбу. Как она считает его пульс и частоту дыхания, сверяясь с наручными часами, как подтягивает поближе к краю кровати мусорное ведро с края комнаты. Эдди даже не подумал об этом. Хэн, видимо, тоже не может удержаться — она мягко проводит рукой по спутанным кудрям, как делала это когда-то с Дэнни, а затем встает и медленно выходит из комнаты. Эдди прикрывает за ней дверь, оставляя тонкую щелочку, и снова бредет на кухню, где она уже открывает окна. — Я не знаю, что он принимал, но это явно опиоидные анальгетики, — Эдди даже не поздоровался с ней, но он сумел подремать чуть меньше часа, а до этого пережил сильное потрясение и всего четыре часа сна. Он сейчас не в лучшей форме, и Хэн это тоже видит. Она достает из пакетов овощи и несколько бутылок с жидкостью для регидратации. — Он упал на стекло, но при осмотре я ничего больше не заметил. Ни следов от уколов, ни порезов, ни ссадин. Он не вредил себе, — Эдди проводит рукой по лицу и внимательно наблюдает за тем, как она открывает холодильник, поджимает губы и принимается вытаскивать из него стухшую еду. Кусочек сыра с зелеными краями отправляется в мусорное ведро под раковиной. — У него был нервный срыв из-за Бонни и ее сумасшедшей игры в семью, — Эдди выплевывает ее имя, практически брызжет желчью, а Хэн никак не реагирует. Заплесневелый черствый хлеб тоже падает в ведро. — И он не ел двое суток, так что я… сварил ему овсянку. Господи, — Эдди закрывает ладонью рот. Скисшее молоко выливается в раковину, бутылка выбрасывается. — Я понятия не имею, что делаю. Я спрятал все, что нашел, чтобы выкинуть эту дрянь в отходы на станции, как устаревшие препараты. Я не знаю, что делать дальше, Хэн. — Для начала, — она критически осматривает остатки пиццы, жаркого и риса с овощами, расфасованных по контейнерам, а потом, вздохнув, принимается открывать крышки и выбрасывать еду, — выдохни, — пластиковые контейнеры отправляются в раковину. — Три главных правила: ты не создавал эту проблему, — Хэн внимательно смотрит на него и осуждающе выгибает бровь, неодобрительно сверкая глазами, когда Эдди открывает рот в попытке возразить, — ты не можешь ее контролировать, и ты не можешь ее вылечить, — она жестка и прямолинейна, как всегда, и Эдди чувствует себя таким маленьким и глупым, когда она объясняет ему эти элементарные вещи. Он знает об этом, потому что они не один раз выезжали на вызовы с зависимостью, но когда дело касается Бака, он не может мыслить трезво. Что говорить — когда Бака ударило молнией, он, свалившийся с вышки, даже не нацепил страховку, прежде чем побежать наверх и попытаться поднять его к себе. Прежде чем подумать, что в любой другой ситуации он бы спустил пострадавшего вниз, забравшись обратно в рубку, от которой его отшвырнуло напряжением, как это сделал Чим. — Мы не должны бороться вместо него, мы должны поддерживать его борьбу. Как бы ни хотелось, — она тяжело вздыхает, вытаскивает из холодильника три банки пива и убирает их на край стола, чтобы, видимо, Эдди отвез их к себе домой. — Бак сам должен записаться к врачу и сам пройти терапию. Иначе это повторится, — Хэн закрывает холодильник и строго смотрит на Эдди, когда он ощетинивается и хочет возразить. — Сейчас он не навредил себе, — она продолжает прежде, чем Эдди успевает заговорить, и ему приходится недовольно захлопнуть рот, — но прошло уже больше суток. В течение следующих двух-трех дней его будет крутить, и тогда он сможетнавредить кому-то — или себе, или нам. — Что? — Эдди задыхается и, ощерившись, оборачивается, словно Бак стоит прямо за их спинами и может их слышать. — Что ты такое говоришь? Это же Бак, — он скорее шипит, чем полноценно разговаривает, и выделяет имя так, будто этого достаточно для объяснения чего бы то ни было. Мысль о том, что он может навредить им, просто невозможна, но в то, что он может навредить самому себе, Эдди просто не хочет верить. Как будто Хэн пытается убедить его, что трава на самом деле голубая, а не зеленая. — Я знаю, Эдди, — она ласково улыбается, берет в руки овощи, которые принесла, и принимается их мыть под слабым напором воды. — Тебе придется просто смириться и сделать это, — Хэн даже не смотрит на него, пока тщательно моет спаржу. Эдди чувствует себя так, будто смотрит на них от третьего лица, находится и в своем теле, и вне его одновременно. — Его рвало? — Он сказал, что да. Думаю, поэтому он не ел, — Эдди слышит свой голос со стороны — тот отражается от поверхностей, как от стен колодца, и оглушает своей хрипотой. Он жалеет, что здесь нет Фрэнка. Эдди воспринимает его, как командира в армии, потому что так проще справляться с терапией. Хэн методично промывает овощи с излишней тщательностью, как будто это помогает ей дистанцироваться. Возможно, так и есть, потому что Эдди таким же образом подметал пол совсем недавно.  — Пусть пока поспит. Через несколько часов заставим его выпить педиалит, восстановим солевой баланс и дадим ему смузи из овощей, — Эдди спохватывается и раскладывает рядом с раковиной полотенце, и она благодарно кивает, после чего принимается раскладывать там вымытые овощи и зелень. — Постарайся говорить в настоящем времени, а не о том, что произойдет в будущем. Нужна определенность. Чтобы было что-то, за что можно зацепиться сейчас, остаться в этом моменте. Иначе разум затянет его. Эдди так рад, что она здесь. С готовностью и отличным планом, с правильными советами, с необходимыми серьезностью и строгостью. Хэн точно знает, что нужно делать и чего делать нельзя, и Эдди чувствует, что может расслабиться. На самом деле он ни капли не расслабляется, но одного только чувства, что ему это позволено сейчас, хватает, чтобы он не сошел с ума. Они прикроют. Его команда — Дом Бобби — всегда готова сделать это. Затем приходят Мэдди и Чим, и если Чимни останавливается, чтобы разузнать все у Хэн, то Мэдди, сразу после спешного и короткого приветствия, быстро несется в комнату брата. У нее красные глаза и опухший нос, совсем как у Бака, как будто она и не спала вовсе, и Эдди идет за ней, как щенок, и точно также останавливается у двери, как когда пришла Хэн. Бак не спит крепко, постанывает во сне, время от времени вздрагивает, скрутившись на краю кровати, как креветка. Эдди отстраненно смотрит за тем, как Мэдди присаживается на колени, зарывается одной рукой в волосы брата, а ладонь другой руки кладет на его плечо. Она улыбается мягкой дрожащей улыбкой и шепчет что-то успокаивающее, отчего Бак совсем немного перестает трястись. Нос Эдди дергается от затхлого, спертого запаха пота и рвоты внутри комнаты, но он не хочет прерывать Бакли и их странный обряд. Мэдди вырастила Бака. Она заботилась о нем, когда он болел. Она знает, что делать, намного лучше Эдди, и он абсолютно готов наблюдать за ней и учиться у нее.  Она в последний раз проводит руками по липкой коже и встает с колен, меняет мусорный пакет в ведре, открывает спрятанные за плотными шторами окна для проветривания и выходит вместе с Эдди. — Надо принести тазик вместо ведра, — отрешенный шепот больше похож на мышиное шуршание. Или на скрежет лап шершней, когда те строят улей в углу сарая. Эдди наслушался и того, и другого еще в Техасе. Он приобнимает ее за плечи, внезапно ощущая, насколько хрупкой может быть такая волевая и сильная Мэдди, а она в ответ прислоняется к нему и прижимает голову к майке Бака на его груди. — Как мы это допустили, Эдди? — хотя голос и дрожит, она, похоже, упрямо решила не плакать. Эдди тяжело вздыхает и дает себе прочувствовать весь ужас, всю тревогу, которые сдерживал где-то далеко в глубине сознания с тех пор, как увидел Бака, забившегося в угол среди осколков. Мэдди его старшая сестра, а Эдди — лучший друг, они самые близкие для Бака люди. И они оба умудрились проморгать что-то настолько огромное, что это уму непостижимо. Такое ужасающее, необъятное, ненасытное, что поедало сознание Бака изо дня в день. Что-то, из-за чего он научился врать им. Он позволяет себе прочувствовать все это. Позволяет окунуться в вину и сожаление, в злость на самого себя, на эти короткие полминуты, чтобы тут же избавиться от этих чувств. Потому что они оба нужны Баку, и в данный момент не имеет значения, что они чувствуют вину. — Хэн сказала, что есть три главных правила. Мы не создали эту проблему, мы не можем ее контролировать и не можем ее вылечить, — Эдди опускает голову, чтобы увидеть, как Мэдди поджимает губы и тихонько кивает. — Но мы можем его поддерживать на протяжении всего пути. Без гиперопеки, без обвинений, без шантажа. Мы не знали, потому что Бак не позволял нам узнать. Но он попросил о помощи и сделал первый шаг. Мы пройдем через это вместе с ним. Мэдди отстраняется и тепло, мелко улыбается ему — уголки ее губ скорее вздрагивают, чем растягиваются или поднимаются, но благодарность в ее глазах настолько велика, что почти сбивает с ног. Ближе к половине десятого Бак выходит из своей комнаты, и Эдди заставляет себя не подскакивать с места, чтобы не помогать ему ходить. Он весь бледный, отчего мешки под его глазами и сухие губы кажутся синими, кожа блестит от пота, когда мышцы непроизвольно сокращаются, а красные глаза налиты кровью. Как будто кто-то бросил ему в лицо песок, и он тер веки несколько часов кряду. — Привет, ребята, — халата уже нет, зато на нем огромная серая толстовка на застежке. Эдди не может сказать, принадлежала ли она Томми или Баку, потому что они оба были в ней, даже несмотря на то, что Томми обычно предпочитал рубашки поверх футболок. Эдди знает, что у бывших Бака — даже у Тейлор Келли — оставалась его одежда, потому что она была большой и удобной для них. Хотя Томми, который выглядел так, будто кто-то превратил гору в человека, вряд ли нуждался в этом. — Простите, что вам приходится… все это делать, — Бак измученно улыбается, как будто выдавливает это из последних сил, и скорее падает на середину дивана между Эдди и Чимом, нежели садится. Он скрещивает руки на груди, и в своей растянутой, большой одежде кажется подростком, а не крупным и мощным мужчиной. Хэн выходит с кухни и коротко пожимает его плечо, а Мэдди мягко массирует его затылок. Эдди хочет сказать ему "не глупи", "конечно, мы будем это делать" или даже "мы бы не бросили тебя, ты же знаешь", но Хэн начинает говорить раньше, чем он придумывает способ, как объединить все три фразы в одну: — Все в порядке, Бакару, — ее фраза каким-то образом получается и твердой, и мягкой. Бак запрокидывает голову назад и смотрит на нее со странным выражением лица, как будто она спустилась с небес. — Мы одна семья, и это не изменится. Как бы ни было, — есть в ее тоне что-то доверительное и надежное, из-за чего Бак расслабляется и кивает. Он опускает голову, когда поглаживания заканчиваются, натягивает капюшон, словно пытается спрятаться, и глубоко дышит, борясь с тошнотой и дрожащими плечами. Чимни бесшумно встает с дивана, а Эдди подсаживается ближе и кладет ладонь на заднюю часть шеи Бака. Он знает, когда Баку необходимо заземление, когда нужно дать ему понять, что вокруг него есть люди. Что ему позволено расслабиться. — Можно Крис приедет? — дрожь в голосе Бака такая осторожная, словно он изо всех сил пытается контролировать силу и стойкость своих слов, но получается из рук вон плохо. Звук дребезжит, как ослабленная гитарная струна. Бак такой неуверенный, словно боится, что Эдди тут же откажет ему без суда и следствия, и это разбивает сердце. Эдди никогда в жизни не препятствовал их общению по собственной воле, и у Бака никогда не возникало проблем с тем, чтобы попросить о встрече. Этот робкий тон вовсе не из-за того, что Бак боится, будто Эдди запретит им разговаривать, потому что Бак уверен, что этого не произойдет. Эта боязливость — результат неуверенности самого Бака, который еще не решил, хочет ли он, чтобы Крис видел его в таком состоянии. — Пожалуйста, — слабо добавляет он, когда Эдди собирается спросить, уверен ли Бак. Это выбор без выбора, разумеется. — Конечно, Бак, — он поглаживает основание чужой шеи, надавливая на определенные точки, и слышит, как тяжело Бак выдыхает. Рави привозит Кристофера спустя двадцать минут, и Бак не пытается храбриться или выглядеть лучше, чем он себя чувствует. Ему настолько комфортно с Крисом, что в этом нет необходимости, но Эдди все равно просит сына не усердствовать. Он уже подробно расписал парню, что произошло, так что Кристофер, укоризненно посмотрев на него, легко отвечает, что уже изучил кучу статей и советов о том, как лучше действовать. И хотя Эдди чувствует себя невероятно глупо из-за того, что сам не догадался сделать это, он рад, что у него такой умный ребенок. Бак и Крис играли в карты и скрэббл, пока они разбирались с домом. Хэн на кухне сосредоточенно делала смузи и заготовки на следующие дни. Эдди, Чимни и Мэдди вызвались обыскать комнаты, чтобы Бак видел это и был уверен в том, что внутри ничего не осталось. Рави остался убирать острые предметы, потенциально опасные жидкости, алкоголь и даже таблетки от простуды, как бы он ни был недоволен тем, что Хэн велела ему сделать это. Хотя Рави держался молодцом, Эдди прекрасно видел, насколько подавленным он был. Чимни рассказывал, что в Академии, куда его отправил Бобби во время переаттестации, Рави в своем отношении к курсантам полностью походил на Бака. Его наставничество во время отсутствия Эдди, как его заверили остальные, было жестким и грубым, но сейчас Рави это ничуть не смущало. Бак притягивал к себе людей, и Эдди до сих пор помнит, как Бак обнимал Рави, когда тот вернулся с должности инструктора — так крепко, что даже оторвал его от земли. Эдди доверял ему прикрывать спину Бака на вызовах. Рави делал это с блеском и поразительной легкостью, как будто тоже разгадал эту часть Бака.  Мэй и Гарри появляются к обеду, обеспокоенные и встревоженные. Они напоминают Баку пить Педиалит медленными глотками, приносят смузи и говорят, когда уже можно зайти в дом, на этот раз чистый и проветренный. Прошло всего несколько часов с пробуждения Бака, а тот уже выглядит так, будто готов свалиться без сил. Эдди садится на диван слева, прижимается к нему от плеча до щиколотки и намеренно игнорирует взгляды, которые бросают на них Хэн и Чимни. Он не может сказать точно, когда это происходит. В один момент Бак устало улыбается шуткам и карикатурным рисункам на доске, которую вытащили из подвала, а в следующий — бездушно смотрит в пространство перед собой, сгорбившись и уткнув локти в колени. Расширенные зрачки искажают радужную оболочку до тонкой полоски, покрасневшие капилляры густо покрывают белки глаз, а по щекам безостановочно текут слезы. Бак не дрожит, не всхлипывает, не корчится от боли. Он выглядит так, будто кто-то просто отключил его от питания. Как восковая кукла, перенесенная из ледяного пространства в жаркую комнату. Эдди сглатывает и тянется рукой вперед, но Хэн останавливает его крепкой хваткой на плече, не давая ему прикоснуться. — Пап? — Кристофер настороженно приподнимается с кресла, опустив телефон вниз — там открыты комментарии к какому-то посту на Reddit. — Что с Баком? — его сын обеспокоенно ерзает, как будто не может решить, встать ли ему сейчас или остаться на месте. Хэн с сожалением поджимает губы и отворачивается. Чим сжимает лежащие на его коленях руки Мэдди, когда у нее снова дрожат губы. Мэй закрывает глаза и прислоняется своим плечом к плечу Рави, крепко сжимая ладонь брата. А Эдди все равно не может оторвать взгляд от Бака, застывшего в реке времени, как якорь, зацепившийся за дно. — Его организм сейчас пытается адаптироваться к отсутствию препарата, — голос Хэн едва громче шепота. Эдди не знает, говорит ли она сейчас исходя из опыта или своих знаний из медицинской школы. — Сейчас любое прикосновение будет вызывать боль. Даже одежда или простыни, — Хэн не убирает руку с его плеча, ее хватка только усиливается. Она нуждается в этом — в чем-то физическом, осязаемом, на чем можно сосредоточиться. — Ему будет хотеться спать, но боль в мышцах и костях не даст ему даже найти подходящую позу. Он будет постоянно сгибать и разгибать ноги, ему будет страшно, а тошнота, рвота и проблемы с кишечником не дадут ему спокойно поесть. Бак не сможет отдохнуть должным образом в ближайшие два дня. — Поэтому он застыл? — Крис отклоняется назад и хмуро, встревоженно смотрит на Бака. Они говорят тихо, и между их предложениями есть окна в десять-пятнадцать секунд, как будто они боятся, что Бак их услышит. Или не услышит. — Я читал, что разбитость и апатия приходят на пятые или шестые сутки, когда острый период проходит, — Крис опускает взгляд, пока говорит, словно сверяется с текстом, и снова смотрит на Хэн. По тому, как движется рука на его плече, он понимает, что она кивнула. — Да, в основном. Но я думаю, что это из-за того, что Бак не агрессивный, и его тело решает справиться с этим вот так. Эдди все еще смотрит на Бака. Его отсутствующий взгляд с неестественно расширенными зрачками все еще направлен в ничто, как будто тело покинула душа, не знающая, как вернуться обратно. Слезы капают с подбородка и кончика носа на рукава серой толстовки, когда организм Бака не может остановить их, его кудри, выглядывающие из-под капюшона, снова грязные и сальные. — А его нога? — Эдди не смеет шевелиться, совсем как недавно в ванной, когда до уха и виска Бака оставались считанные миллиметры. Когда он боролся с самим собой, чтобы не впечататься губами в соленую кожу и не уткнуться носом в основание его шеи. Чтобы не позволять себе жадно дышать одним воздухом и запахом его кожи. Колено Эдди прижимается к левой ноге Бака, и он боится пошевелиться. Хэн молчит, и это говорит ему намного больше, чем хотелось бы. Он и без того знает, что хронические боли усиливаются втрое. Эдди помнит, что это называется эффект рикошета, когда после отмены лекарства организм реагирует противоположным, более сильным образом. Обычно нога Бака беспокоит его только тогда, когда он забудет размять ее после перенапряжения, в худшие дни — когда становится сыро или холодно, когда нейропатические боли возвращаются к нему после кошмаров и мешают функционировать. Если тело Бака решило, что единственный способ справиться с болью — перейти в энергосберегающий режим, то Эдди даже рад этому. Как бы жестоко это ни звучало. — Нам следует заниматься своими делами, — резонно замечает Рави, отводя взгляд. — Он же не музейный экспонат, чтобы глазеть на него. Бак не рассыпется. День проходит медленно. Они отстирывают толстовку Бака, прибираются в доме, неспешно составляют график, когда и чья очередь будет присматривать за ним ночью, потому что Хэн сказала, что ближайшие две ночи будут самыми ужасными. Эдди звонит тиа Пепе и просит ее забрать Кристофера, и несмотря на то, что его сын упрямо отпирается с гонором подростка, Эдди удается уговорить его на это. Или, скорее, подкупить его тем, что он может отправиться на ночевку к Дэнни уже завтра, на три дня раньше. С разрешения Хэн и Карен, разумеется. В итоге они каким-то образом договариваются на две ночевки и карманные расходы, и Эдди жалеет, что рядом нет Бака в качестве переговорщика. Тиа Пепа, ворвавшаяся в дом со своим мексиканским характером, едва не снесла его с места, прежде чем забрать Кристофера. Эдди нравилось, что со временем она перешла от насмешливого "gringo" до теплого "cariño" по отношению к Баку. Какой бы бескомпромиссной, дерзкой и стойкой ни была эта женщина, в конце концов обаяние Бака заставило ее смягчиться. Как и сейчас, когда его тиа со всей своей страстью сопереживала Мэдди, параллельно утверждая, что племянник не спустит глаз с ее брата. Эдди видит, как Бак приходит в себя, но не решается подойти. В какой-то момент, ближе к двум часам дня, он откинулся на спинку дивана с накинутым капюшоном, скрестил руки на животе и вытянул перед собой ноги, а затем перестал двигаться. Слезы давно закончились, и под опухшими красными глазами осталась только сухая и стянутая от соли кожа. Эдди помогает Чиму и Гарри располагать два надувных матраса и раскладную кровать, когда в глазах Бака мелькает смутное осознание. Он моргает несколько раз подряд, а не раз в пять секунд, глубоко вздыхает и тяжело сглатывает, постепенно приходя в себя. Мэдди прижата к его левому боку, обхватив его руку своими двумя, ее взгляд направлен строго вперед. Бак закрывает глаза, кладет свою голову ей на плечо, и теперь уже его руки доверительно обхватывают ее. Как будто ему снова двенадцать, и он прячется от тягости жизни в объятиях сестры. Они все замечают это, но продолжают заниматься своими делами, как будто ничего не произошло. Когда Бак пытается съесть что-то, его тело начинает скручивать, точно в его кишечник кто-то сунул раскаленный железный прут. Когда он пьет раствор мелкими глотками, он тут же кидается в ванную комнату и захлопывает дверь, хотя и не запирает ее на замок. Эдди и Чим, прилипшие к этой двери, сочувственно морщатся от звуков, которые издает Бак. На службе им давно удалось избавиться от рефлекса на этот звук, и все же. Слышать, как Бака крутит, как он жалобно всхлипывает и издает какой-то нечеловеческий, натужный рык, точно раненое животное, потому что в желудке ничего нет — это невероятно тяжело. Эдди смотрит на выкрашенную дверь, которая немного вздулась в углу у самого пола, и не может свыкнуться с мыслью, что Бак, который от боли и усталости несколько часов практически не двигался, так быстро смог добежать до ванной комнаты, чтобы не испачкать пол. Хэн приняла решение, что внутривенное вливание будет эффективнее. Хотя необходимые им растворы и капельные системы находились на строжайшем учете в последние пару лет, ее разрешение от главного врача округа на требование носить препараты с собой все еще действовало. Она успокоила их, что сразу же заполнит отчет, и они с Чимом непременно доложат об этом шефу. Когда она затягивает на его плече жгут и просит поработать кулаком, Бак выглядит таким разбитым и расстроенным, каким Эдди давно его не видел. Он понимает, что Бак ненавидит себя — что мысль о том, что он не может справиться не то что с едой, а даже с водой, убивает его сознание. Что Бак восстановился после автовышки, снова полюбил океан, уже много лет не напрягался от раскатов грома, а сейчас не может выпить воды без того, чтобы его не стошнило. Чим садится слева от него, когда Эдди заканчивает измерять давление, обрабатывать вновь открывшиеся раны на ладонях и разговаривать про дисциплинарную комиссию. Он поворачивается к нему всем телом, но, развернув голову, многозначительно смотрит на Эдди. Он прекрасно понимает намек и отходит поближе к террасе, где Чимни до этого сидел с Хэн и Мэдди, но не присоединяется к ним. Их разговор тихий. Не настолько, чтобы не слышать с улицы, но достаточно, чтобы звуки не складывались в слова. Чим говорит тихо не для того, чтобы обеспокоенный Эдди не подслушивал — скорее из-за того, что он не хочет издавать громкие звуки. Яркий свет к трем часам дня, спустя считанные часы после пробуждения, начал напрягать Бака, а разговоры громче тихого тона заставляли его морщиться. Что бы ни сказал ему Чимни, Бак выглядит так, будто его ударили обухом по голове — разбитый взгляд возвращается с утроенной силой, когда он прерывисто вздыхает и тяжело сглатывает. Эдди не злится на Чимни, что бы тот ни сказал, потому что знает, что они все любят Бака. Сожаление и вина во взгляде Бака взращиваются вместе со слабой решимостью, и он не отвечает своему капитану, когда тот любовно хлопает его по плечу и встает с места. Бак уходит спать, когда капельница заканчивается. Он не то чтобы уходит — скорее уползает в свою спальню, сгорбленный, как старик с грузом ошибок прожитой жизни на плечах. Эдди несколько раз заглядывает внутрь, где Бак пытается уснуть, но не может сделать этого из-за спазмов. На третий раз, когда Эдди приоткрывает дверь, чтобы убедиться, что не нужно вымыть тазик или зашторить окна плотнее, Бак, раздраженный и апатичный, гаркает на него хриплым голосом, как пожилая ворона, и Эдди оставляет его в покое. Он не покидает комнату до самого вечера. Время от времени они слышат болезненные стоны и всхлипы и делают вид, что это не разбивает их сердца. Мэдди и Хэн разработали график, по которому они дают Баку нерецептурные обезболивающие, но даже тогда симптомы снимаются не полностью. Они прикладывают грелки, чтобы снять спазмы, когда Бак позволяет им прикасаться, и оставляют его в покое, когда он говорит, что его кожа плавится от ощущения собственных волос на ней. К вечеру, когда за обеденным столом остается только команда пожарных, Бак снова выходит из своей комнаты, пролежав без сна порядка пяти часов. Он идет так тихо и осторожно, что Эдди не замечает его до тех пор, пока он не появляется из-за угла. Бак тяжело садится за стол, медленно моргает, как будто ему приходится прикладывать сознательные усилия, чтобы делать это, и заторможенно смотрит на тарелку салата и вареного мяса. Они с Эдди сидят на своих обычных местах по разные стороны, оба во главе стола, потому что Крис обычно сидит между ними сбоку. Бак со странным взглядом рассматривает еду, которую они просто положили на тарелке, даже когда не были уверены, что он выйдет к ним на ужин. Бак твердым движением берет в руки вилку и принимается есть, тщательно пережевывая каждый лист салата или кусок помидора. Он медленно включается в разговор, чтобы воссоздать для себя видимость нормальности, но каждая его фраза ненамеренно звучит с пассивной агрессией и чувством вины, когда он не может остановить себя от резких слов. Бак время от времени поглядывает в сторону кухни, туда, где под раковиной, за дверцей, прячется мусорное ведро, облизывает сухие губы и стыдливо прячет взгляд, боясь, что кто-то заметит. Он сопротивляется желанию, понимает Эдди. Его мозг и организм тянутся туда, потому что он видел, как Эдди выбрасывает препараты, но Бак все равно борется с этими позывами, как бы его организм ни нуждался в быстром решении проблемы. Бак съедает примерно половину, прежде чем отодвигает от себя тарелку. Эдди на мгновение успевает обрадоваться, пока тот не встает со своего места, тяжело опираясь на стол руками, и не уходит обратно вглубь дома поспешным шагом. Разговоры за столом смолкают, Рави подбирается и почти подрывается с места вместе с Гарри, когда они слышат, как в коридоре что-то обрушивается под сдавленные ругательства. Мэдди и Хэн останавливают их тем, что сжимают пальцы вокруг их запястий. Они ненадолго прислушиваются и по шороху понимают, что Бак, скорее всего, поднимает упавшую вещь. Так что они продолжают ужинать, а порцию Бака просто заворачивают в пищевую пленку вместе с тарелкой. Потому что Хэн, в конце концов, была права. Нужно дать Баку самостоятельность — они не должны гиперопекать его, переодевать или кормить с ложки, как ребенка. Никому не будет лучше от этого. Через полчаса, когда они укладываются на полу, из спальни снова доносятся пугающие звуки. Глухие, ритмичные, рваные, со сдавленными и сиплыми хрипами, как будто диафрагма и желудок Бака от спазмов рвутся на лоскуты. Эдди собирается вскочить с надувного матраса, чтобы прийти на помощь, побыть рядом, сделать хоть что-то, а не просто слушать эти сухие, толчкообразные звуки, но Хэн успевает раньше. Она встает с пола, напоминает, что первая в очереди, потому что выспалась явно лучше остальных, и бескомпромиссно смотрит на Эдди, заранее готовая к любым его доводам. Эдди сникает, осторожно кивает, наблюдая, как она уходит в спальню Бака, и побежденно ложится на спину. Он доверяет Хэн, разумеется, доверяет, но ничего не может поделать с эгоистичным желанием забрать Бака себе, целиком и полностью. Бак любит Хэн, он всегда в первую очередь идет за советом к Хэн, потому что "она знает все", и Эдди не в обиде, потому что Бак выбирает его, если нужно обсудить что-то, что он не может рассказать никому другому. Бак так искренне уверен, что у Хэн есть ответы на все вопросы, что хмурится и неодобрительно выпячивает грудь, как настороженный бойцовский пес, когда кто-то ставит под сомнение ее слова. Эдди склонен верить ему, потому что, если бы не Хэн, он бы действительно сорвался. С головой ушел бы или в глубокое безвременье и пустоту, или во всепоглощающую ярость. Он впадает в дрему, с сожалением и отвращением слушая, как Бака рвет в собственной спальне, потому что у него, видимо, нет сил дойти до ванной. Эдди просыпается, когда через два часа Хэн меняется местами с Чимни, который с громкой возней берет с собой сумку с ноутбуком для работы. Он просыпается снова, когда Чимни меняется с Мэдди. Она читает вслух какую-то книгу, и Эдди совершенно не слышит, какую именно, но ее мелодичный голос приятно успокаивает, погружая в сладкую полудрему, особенно когда она начинает петь. Ближе к четырем утра Мэдди осторожно тормошит его за плечо, и Эдди без особых проблем открывает глаза. Он промаргивается, поспешно садится и проводит рукой по лицу, чтобы прийти в себя. То ли служба в армии и на пожарной станции научили его этому, то ли отцовство, то ли просто ночь была особенно беспокойной, но Эдди приходит в себя за секунды. — Твоя очередь, — Мэдди коротко поглаживает его по плечу и улыбается, когда он издает тяжелый вздох. Он удивлен, что она разбудила его практически вовремя, а не стала сидеть с Баком дольше, чем по графику, потому что Эдди бы так и сделал. Вернее, он так и сделает, и все, кажется, знают об этом. — Он позвал тебя. Эдди старается сделать так, чтобы удивление и та темная, жадная гордость не отразились на его лице. Судя по усмешке Мэдди, скрыть это не получается. — Как он? — Снова трясет, — она качает головой, и в душной гостиной, полной людей, ее шепот среди храпа, сопения и громкого дыхания практически не слышен. — Пора принимать таблетку, чтобы снять спазмы и сбить температуру. — Почему не ты? Эдди знает, что это глупый вопрос, но его мозг все еще не пришел в себя после обрывков сна. Мэдди, тем не менее, улыбается и садится на диван у ног Хэн — она займет место Эдди на надувном матрасе рядом с Чимни, как только он уйдет к Баку. — Думаю, я надоела ему. Он иногда бывает капризным, когда болеет, — ее взгляд, направленный на Эдди, вдруг устремляется сквозь него, когда она погружается в воспоминания с нежной улыбкой. Вероятно, об их детстве, когда Бак вредил себе, чтобы получить родительскую заботу, и с каждым разом становился все более требовательным, пока родители не раскусили его. Эдди хочет сказать "и не говори", но разумно сдерживается. Вместо этого он встает, уперевшись ладонью в край дивана, берет из сумки Хэн одну таблетку и тихо идет в спальню. Бак сидит на левой стороне кровати, уткнувшись спиной в изголовье, обхватив себя руками поперек живота и подтянув колени к груди. Он не кажется таким огромным и мощным, как обычно, когда отдыхает в кубрике, мышцы плеч непримиримо и беспорядочно сокращаются, дыхание прерывистое, поверхностное. Эдди, не теряя ни секунды, подходит ближе, по пути хватая стакан воды с тумбы. — Эй, Бак, — это такое привычное обращение, устоявшееся в их маленькой семье, что оно греет душу. Кристофер так здоровается с ним каждый день на протяжении восьми лет, сам Эдди так подзывает его к себе. Бак, кажется, пытается улыбнуться этому, но его зубы слишком сильно стучат друг об друга, чтобы это получилось. Дрожащие руки обхватывают стакан воды, и он быстрым движением и торопливыми глотками избавляется от таблетки. Эдди не знает, что думать по этому поводу. Ему не хочется предполагать абсолютно ничего. В голове снова стоит церковный набат, к которому Эдди привык и от которого смертельно устал. Не зная, чем себя занять, он просто садится в кресло у кровати и принимается рассматривать Бака. Как бы это ни было странно, сделать это менее неловким никак не получится. У Эдди с собой ни ноутбука, ни книги, ни даже телефона, и ему совсем не хочется уходить из комнаты, чтобы взять что-то, поэтому он остается на месте. Баку совершенно все равно, чем он занимается. Бак не предпринимает попыток улечься, потому что уже давно понял, что в этом нет смысла, и как будто самостоятельно старается подавить судороги раньше, чем подействует таблетка. Он просто сидит на кровати и дрожит, как промокший пес, применяя все известные ему техники дыхания и отвлечения. Бак вслух шепчет предметы в комнате, которые видит, звуки, которые слышит, вещи, которые чувствует. Считает овец, каждый раз сбиваясь на восемнадцатой, как будто забывает, какое число идет дальше, а потом начинает заново с первой. Убеждает себя в том, что его тело — желе, и нужно просто расслабиться, трет свою грудину в надежде проснуться и смотрит на окна, каждый раз с облегчением говоря себе "еще ночь". Даже если электронные часы на его тумбе показывают пятнадцать минут пятого. Эдди что-то припоминает о коматозном сне, но в его сознании ни одной связной мысли. Как будто он тоже отключился, снова свалившись в дереализацию и наблюдая за всем со стороны. Когда спустя сорок с лишним минут болезненные судороги почти проходят, а дыхание нормализуется, Бак, наконец, расслабляется и сползает по кровати вниз. Эдди видит, как медленно он начинает моргать, но каждый раз не может закрыть глаза до конца. — Оксикодон. — Что? Эдди возвращают к реальности со звуком кошмарной автомобильной аварии. Как будто его голова дергается хлыстообразным движением, а все связки и кости шеи рвутся с омерзительным хрустом. От неожиданности в ушах звенит. — Оксикодон, — повторяет Бак, так легко и естественно, словно произносил это слово каждую свободную минуту своей жизни. — Ты спрашивал, что я принимал, — Бак хочет поерзать — Эдди видит, как зудит у него под кожей от необходимости двигаться, потому что он нервничает, но у него слишком мало сил, чтобы сделать это. — В Нью-Мексико мне прописали оксикодон, — Эдди широко раскрывает рот, потому что этот препарат не должен выписываться для случая Бака. Травмы ребер могут быть отвратительными, но не настолько, чтобы выписывать что-то настолько мощное, что обычно выписывается больным раком или людям с тяжелыми ожогами. И у Бака нет постоянных, хронических болей, что оправдывали бы выписку препарата, который не должен приниматься без обязательного наблюдения врача. — Мы приехали в Лос-Анджелес, и я почувствовал себя плохо. Я менял одну клинику за другой, но в конце… — Бак сглатывает и опускает голову. Он выглядит безразличным и отстраненным, а не виноватым или пристыженным, как будто он слишком устал, чтобы чувствовать это. — Меня раскрыли. Недавно. И я решил… у нас должна была быть смена, и я понял, что нельзя… а потом статическое электричество и эта дурацкая банка, — глаза Бака отрывисто шевелятся, когда он разворачивает одну полусжатую ладонь на своем бедре тыльной стороной вверх. — Я даже не помню, как позвонил Мэдди. По-моему, моего телефона вообще не было на кухне. — Тебе не должны были его выписывать, — Эдди собирается с мыслями и наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. Так он ближе к Баку, и теперь намного проще рассмотреть изможденное, серое лицо, лишенное обычного румянца. Эдди хочет найти каждого врача, который выписывал Баку этот препарат, и задушить каждого собственными руками. Скинуть их, как безвольных кукол, в одну яму с Бонни и Эрлом. — Он слишком быстро вызывает зависимость, быстрее, чем что-либо другое, — Эдди смутно понимает, что Баку не выписали бы некоторые нестероидные противовоспалительные препараты из-за его аллергии на напроксен, и если в Нью-Мексико его боль действительно была настолько сильной, то выбор врача был вполне оправдан, как бы Эдди ни злился. И то, что Бак менял клиники, тоже не делает других людей виноватыми, но Эдди нужно кого-то обвинить. Ему нужно на кого-то злиться, нужно желать кому-то боль, потому что иначе Эдди быстро переключится на себя, а это худшее, что может произойти. Он хочет быть эгоистом, он хочет Бака, и если он снова начнет винить себя, то может навредить Баку еще больше. Эдди просто не может этого допустить. Бак ему не отвечает. Он закрывает глаза, но даже спустя десять минут Эдди видит, что тот не спит, несмотря на свое состояние. Эдди считает свое сердцебиение и вдохи Бака, вслушивается в отдаленный вой мотоциклов и в визги койотов снаружи. Бак знает, что Эдди смотрит на него, но ничего с этим не делает. Нет ничего нового в том, что они вот так молча находятся в пространстве друг друга. Не столько из-за того, что им не о чем говорить или что им необязательно разговаривать, чтобы вести диалог, сколько из-за ощущения присутствия. Эдди вспоминает, как был замурован в узком колодце, как грязь заливалась ему за шиворот и пыталась забраться в рот, как пальцы соскальзывали с рации, когда он пытался связаться с командой. Как он выбрался наружу, чтобы его тут же подхватили крепкие руки, и не нужно было ничего объяснять, когда Бак был рядом. Вспоминает, как лежал на тротуаре, в луже собственной крови, смотрел на окровавленного Бака, который полз к нему по-пластунски, и думал только о том, что у Криса никого не останется, если Бак тоже ранен. Как рыдал в развалинах собственной комнаты, цепляясь за бейсбольную биту, пока Бак молча расставлял все по местам и заботился о Кристофере, чтобы у Эдди не было хотя бы физических проблем. Ингода все дело было не в разговорах по душам, не в проникновенных советах и не в попытках докопаться до глубины чьей-то души. Иногда смысл был только в тишине. В том, как она обволакивала и липла к телу, как мокрая газовая ткань. Как успокаивала бурный поток эмоций и мыслей в голове. Как обнажала все то, что обычно скрыто от чужих глаз. Может, дело было в том, что они были Баком и Эдди, и даже этого молчания им было достаточно, чтобы понимать друг друга после стольких лет дружбы. Или, может, в том, что большинство людей пользуется словами, как бумажкой, чтобы подтереть тишину. Трудно сказать. Все, что знает Эдди — это его сын и Бак, которых он научился слышать, и ему достаточно. — Завтра годовщина Бобби, — Бак все еще не то лежит, не то сидит. Капюшон накинут на голову, руки спрятаны в рукава. Эдди чувствует дрожь в основании позвоночника, тупую, ноющую боль за грудиной и тоску, которая распирает изнутри. Бобби не хватало. Его отсутствие ощущалось так же остро, как и в те первые несколько месяцев. Боль, может, и притупилась, но он уверен, что она никогда так до конца и не пройдет. Эдди хочет сказать Баку "да, я знаю" или "тяжело в это поверить", но его горло сдавливает, и он не может издать даже хрип. Голос Бака ничем не полон — он пустой. Тяжелый, грубый, но лишенный всяких эмоций. Эдди пытается расслышать в нем скорбь, любовь, горе, что угодно, но ничего так и не меняется. — Я просто… забыл об этом. Как будто это ничего не значило, — дыхание Бака не сбивается, и он ни разу не запинается во время фразы. Четкие, ровные слова, чистые и ясные. Эдди встает на ослабевших ногах со своего кресла, садится на край кровати вплотную к Баку и усаживается поудобнее. Бак не отодвигается, чтобы освободить ему место, но это нормально. Эдди готов потерпеть. Бак ничего больше не говорит. Как будто эти три предложения — единственные, которые он отрепетировал, чтобы суметь сказать их вслух и не разрыдаться. Эдди поворачивается к Баку, и теперь правая его нога, которой он упирается в пол, полностью на весу, а на левой он сидит, и это очень неудобно. Он пытается потеснить Бака, но в итоге только упирается всей поверхностью бедра в бок партнера. Эдди, не раздумывая, кладет левую руку на предплечья Бака и рассматривает его лицо, покрытое неопрятной отросшей щетиной. По щекам бегут слезы, но Бак их, кажется, не замечает, почти как днем, когда он завис на одном месте. — Я думаю, Бобби понял бы, — Эдди опускает взгляд ниже и рассматривает руки Бака. Кожа кистей кажется слишком тонкой, почти полупрозрачной, вены ветвятся под ней замысловатыми рисунками. Эдди тянется вперед и обхватывает обеими руками ладони Бака, согревая холодные пальцы. Он понятия не имеет, что хочет, должен или может сказать, и не знает, нужно ли Баку, чтобы он продолжал говорить. — Тебе сейчас тяжело, Бак, и он это знает. И еще он знает, что ты никогда бы не забыл о нем, — Эдди продолжает говорить, и ему кажется, что он несет какую-то чушь, но это, видимо, находит какой-то отклик в сознании Бака. В его взгляде появляется что-то, что Эдди не может классифицировать, так что он продолжает медленно перебирать пальцы Бака, потирая и согревая их, пока ему позволяют. — Бобби знает, как это тяжело. И ты справляешься с этим. Я уверен, что он присматривает за тобой. Бак поджимает губы и отрывисто кивает, как будто ему не хватало сил поверить в то, что он и так знал, но ровно до тех пор, пока Эдди не сказал это вслух. Бак слегка шевелится, отползает на кровати в сторону, ближе к середине, и Эдди не упускает эту возможность. Отказываться от такого щедрого предложения было бы глупо, так что он довольно шустро укладывается на правый бок, вытягиваясь вдоль Бака и не выпуская при этом чужие ладони из своих рук. Бак лениво усмехается и несмело переплетает их пальцы в замок. Эдди удовлетворенно улыбается, и то самое что-то внутри него, похожее на голодного зверя, сыто скалит зубастую пасть. Он наконец-то чувствует себя довольным, прямо здесь, растянувшись рядом с Баком и закинув на него левую ногу, пока его руки медленно поглаживают чужие поврежденные ладони с тонким слоем сукровицы и холодные пальцы. — Я хочу написать ТиКею. — ТиКею? Из Остина? — Эдди хмурится и ерзает — его не устраивает, что расстояние между ними все еще есть. Он кладет щеку на макушку Бака, и теперь его партнер прижимается лицом к его груди, и Эдди кажется, что он может начать вибрировать от удовольствия. Грудь Бака спокойно поднимается и опускается, и хотя он снова то сгибает, то разгибает ноги, Эдди не против — он понимает. Бак тихонько кивает, и положение головы Эдди чуть-чуть меняется. Он не знает, позволено ли ему, но все равно мягко упирается носом в капюшон, глубоко дыша. — Не знал, что вы общаетесь. — Иногда. Чаще мы просто… хвастаемся безумными вызовами. Он стал парамедиком, так что у него больше нелепых ситуаций, — Эдди чувствует, как Бак мягко улыбается. Он хочет запечатлеть эту улыбку на картине, хочет оставить ее отпечаток на собственной коже, вырезать ее очертания на внутренней стороне век — это осторожное поднятие губ, робкое и легкое. Эдди сразу понял, что Бак с ТиКеем сработаются как сообщники, еще когда увидел, как Бак пошел, чтобы поговорить с глазу на глаз. Он просто не знал, что они поддерживают связь — хотя это не удивляет, если речь идет о Баке. — Я увидел у него в профиле фото его младшего брата, а потом заметил монету за трезвость. Я думал, может… может, он поможет и объяснит мне, как действовать дальше. Что со всем этим делать. — Как спонсор? — Эдди убирает правую руку и снова двигается, чтобы положить ее Баку за голову и согнуть в локте. Он не знает, как ему хватает гибкости, но ему удается чуть-чуть отодвинуть капюшон и зарыться пальцами во влажные от пота кудри. Бак, лежащий теперь на его бицепсе, чуть поворачивается и прячет лицо на груди Эдди. Рука в волосах успокаивает Бака, как щенка, нуждающегося в ласке, и Эдди знает об этом из многолетнего наблюдения. Ему нравится, что он может так делать, и он жалеет, что не делал этого раньше так часто, как мог бы. Бак бы позволил ему. Бак позволил бы ему даже столкнуть себя с крыши, если бы Эдди сказал, что так надо. И никто из них не считает это чем-то странным. — Нет. Я не думаю, что мне это нужно. Или что ТиКей готов к этому, — Эдди не знает, как ему удается подавить вздох облегчения, но это действительно происходит. То, что Баку не нужен спонсор, это хорошо. Сейчас Бак мыслит более или менее последовательно, его слова кажутся четкими, язык почти не заплетается, и хотя опасный период в четыре дня еще не прошел, это уже что-то. Бак почти не вел себя агрессивно и не метался по дому, как раненый зверь, хотя Эдди видел такое поведение у некоторых людей, и тем не менее он явно боролся с навязчивыми мыслями о препаратах. Может, мысли о Бобби держали его в узде, или желание, чтобы это больше никогда не повторилось, было намного сильнее, или даже необходимость вернуться к работе превышала его жажду. Что бы это ни было, Бак был твердо намерен избавиться от этого раз и навсегда, и если он считал, что ему не нужен спонсор, Эдди не собирался его принуждать. — Просто… я не знаю, с чего мне начать, Эдди. Я хочу, чтобы это закончилось, — его голос, дрогнув на последнем слове, стал совсем тихим. Эдди покрепче прижимает Бака к себе, помня, что давление — там, в ванной — помогло ему немного расслабиться. Что чем сильнее он стискивал Бака в руках, тем спокойнее он дышал. — Поэтому я надеюсь, что ТиКей поможет мне. Вряд ли он захочет возвращаться к этим воспоминаниям, но я больше не смог ничего придумать, — Баку, кажется, становится легче, пусть даже на короткое время. Эдди зарывается носом в его волосы и прикрывает глаза, чувствуя себя таким спокойным и умиротворенным, что это почти настораживает. Он мягко поглаживает кожу головы Бака, изредка царапая ее короткими тупыми ногтями, и мысленно надеется забрать хотя бы часть чужой боли. У Эдди до сих пор перед глазами ужасающая картина того, как Бака выгибает от боли и судорог, и он, кажется, никогда этого не забудет.  Бак сильный, напоминает себе Эдди. — У тебя есть я, Бак. Ты важен для меня, — Эдди не знает, почему, но когда слова звучать чуть громче шепота, они кажутся интимнее. Весомее. Как будто чем тише ты произнесешь фразу, тем больше они будут значить. — Мы справимся с этим. По-своему, — Эдди не хочет шевелиться, но он хочет увидеть лицо Бака, так что он приподнимается и пытается рассмотреть его. Бак, кажется, прячется в ткани его майки только сильнее, когда капюшон больше не защищает его. Эдди не может отделаться от мысли, что все здесь — не так, как они привыкли. Не так, как они ведут себя обычно. Бак не прижимается к нему, как к спасательному жилету, а Эдди не обхватывает его руками и ногами, боясь выпустить в реальный мир. Бак и Эдди близки настолько, насколько это возможно, но не физически, и это пугает. Да, конечно, Бак зажимал своими руками рану на его плече и пробовал на вкус его кровь, а Эдди заставлял его сердце биться, возвращая с того света, но это не то. У них и без этого не было границ, потому что Баку не было никакого дела до этого слова, и они совали свои носы в жизни друг друга без зазрения совести. Но то, что происходит сейчас — что-то новое и непонятное, и Эдди страшно, что они все разрушат. С другой стороны, они так часто рушили друг друга, и все равно остались рядом, что это, наверное, не так уж существенно. — Я даже не знаю, кто такие "мы", Эдди, — Бак вздыхает и убирает руки из его крепкой хватки, возвращая их на место на своем животе. — Как ты можешь говорить подобное, и при этом не задаваться вопросом, что мы такое? — Эдди так остро чувствует нехватку тепла, что все равно накрывает своей ладонью чужие, и Бак не уходит от прикосновения и не напрягается. Это, конечно, никакой не знак, потому что Баку всегда комфортно рядом с ним, но все равно приятно. Эдди не привык брать, воспитание просто не дает ему делать этого, как бы терапия ни старалась убедить его в обратном, но он пытается. Он лежит здесь, хотя мог бы просто тихо сидеть на кресле, и позволяет себе согреваться осознанием того, что они с Баком есть друг у друга. Что пропасть, образовавшаяся в последние два года и усилившаяся после похищения, потихоньку заполняется, и скоро они снова будут понимать друг друга так, как никому больше не дано. — Мы — это мы, Бак, — Эдди постукивает пальцами по его ладони, как будто вспоминает ритм песни, и слушает, как Бак тяжело вздыхает. Он знает, что Баку не нравится неопределенность, что ему необходимо иметь четкое представление всем взаимоотношениям в своей жизни. Его патологическая боязнь быть брошенным никогда не уйдет, сколько бы его ни убеждали в обратном, и Эдди понимает, что уже давал много поводов для этого. — Да, немного изменились, но мы по-прежнему мы. Эдди буквально слышит, как усиленно работает мозг в голове Бака, и ему хочется посмеяться. Он наверняка задается вопросами, где пролегает черта, за которую нельзя заходить, как будто она его когда-то волновала, и спрашивает себя, не испортил ли он все. Не разрушится ли их многолетняя дружба только лишь из-за того, что Бак не смог сдержаться, когда был под кайфом. Он знает, как устроен мозг Бака, знает, о чем он думает, но не спешит прерывать его. Бак может надумать себе много лишнего, может довести самого себя до ручки, может сбежать, все для себя решив, потому что с разговорами у них тоже не всегда все складывается. Но Эдди, честно говоря, сам не все понимает, и ему тоже нужно время, чтобы прийти хоть к какому-то выводу. — Я думал, ты не… что ты натурал, — Бак так избегает этого слова, будто оно может ошпарить Эдди. Он понимает, к чему эта осторожность, он ведь вырос в семье католиков в Техасе. Бак не думает о нем ничего плохого, просто старается объяснить то, что у него на уме. Забавно, что это — первая мысль, пришедшая ему в голову. Эдди молчит, потому что он не знает, что сказать на это, и не знает, что хочет услышать от него Бак, который сглатывает так громко, как будто он из мультфильма. — То есть… да, так и есть, конечно, и я понимаю, что ты просто… не хотел меня расстраивать или обижать, пока я такой, я понимаю, и… — Бак останавливается и тихо выдыхает — Эдди слышит этот звук только из-за того, как близко они находятся. Бак не отстраняется, и Эдди не прерывает его сбивчивую речь, чем, наверное, только ухудшает ситуацию, но он не может. — Прости меня, Эдди. За то, что я… за меня. Можем мы… пожалуйста, можем мы забыть об этом? — голос Бака не нервный, не обреченный. Просто уставший. Тяжелый, измученный, такой тусклый, как будто тот огонь внутри него, та искра, горящая даже под водой, внезапно потухла. Эдди вздыхает, и от этого звука Бак все равно не напрягается. Как побежденный. Как кто-то, кто принял свою участь и опустил голову в ожидании топора. Эдди пытается собраться с мыслями, стянуть их в одну кучу, вылепить из них что-то хоть отдаленно похожее на слова, но он так устал. Церковный набат в его голове, так громко стучавший всю его жизнь, внезапно смолкает, как будто он разнес этот колокол к чертям, разодрал сплав голыми руками, и вдруг стало так тихо. И Эдди просто теряется в этой тишине — она звенит, давит на уши, вибрирует в его костях, но это уже не так больно. Гомон больше не пульсирует, не бьется в истерике, и Эдди не знает, как без него жить. Просто он так устал. Обессилел. От страха за Бака, от горя из-за потери Бобби, от разочарования и гнева на своих родителей, от ненависти к самому себе. Эдди знает, что все это — неправильно: все эти чувства, которые он больше не может удерживать, которые вырываются наружу, потому что он больше не может держать эту коробку закрытой. Он знает это. Он не имеет права требовать, брать, присваивать, но ему так отчаянно хочется почувствовать себя не просто человеком, а хотя бы кем-то живым, что он просто впервые в жизни перестает бороться. Что-то ледяное, как змея, ползет по его мышцам, что-то горячее плавит его кости. Эдди не чувствует своего тела и ощущает каждую его клеточку. Образы и мысли в его голове носятся и жужжат обеспокоенным пчелиным роем, но в его сознании так тихо, что Эдди не знает, думает ли он о чем-то или просто слушает остаточный звон. Колокол не пропал — он никогда не пропадет, всегда будет пылиться где-то в углу его сознания, поблескивая пыльной поверхностью, и Эдди так устал думать, что должен сделать, чтобы проигнорировать его или заставить его замолчать. Ему все равно, честно говоря. — Я не хочу, — Эдди не знает, какой тон выбрало его горло. Он даже не осознает, что говорит что-то — его губы двигаются, его связки напрягаются, но он не может уследить, что говорит. Эдди с трудом вспоминает, где он находится, связанный с реальностью только ощущением волос Бака в своих пальцах и теплом его тела. — Я не хочу этого забывать. Это было… правильно, — Бак не шевелится. Он боится разрушить это — боится пошевелить пальцем, создать вибрацию или поток воздуха, создав тем самым ураган. Эдди бы не заметил, его сознание так далеко, что он не уверен, кто сейчас разговаривает с Баком — его тело, подсознание или та неуемная тоска, пожиравшая их последние два года. Разговаривает ли сейчас хоть кто-то из них. — Мы — это мы, Бак, никакие ярлыки этого не изменят, — Эдди так устал нести их на себе, потому что на нем уже закончилось место. Он ощущает себя мертвецом, трупом на столе патологоанатома, на котором закрепили бирку — единственную вещь в мире, которая доказывает, что он вообще когда-либо существовал. Что его сделали, видели кем-то определенным. Старший брат, единственный сын, глава семьи, муж, солдат, отец-одиночка, вдовец, разочарование, тянущее семью на дно. Эдди, сломленный и потерянный, несет на себе эти слова, как кандалы, впившиеся в его конечности ржавым металлом, и надеется, что в конце пути кто-нибудь снимет их. Освободит его и разрешит просто лечь. Просто существовать пустым сознанием и быть наконец собой. — И мы всегда есть друг у друга, разве нет? И это не исчезнет, неважно, дадим мы этому название, или нет. Эдди ощущает под пальцами его гладкие волосы, застывший пот на висках и трепет ресниц на своей груди. Бак, кажется, наконец-то дышит свободнее. Он расслабляется, ерзает, поднимаясь чуть выше, и теперь, при желании, может спрятать лицо в его шее, но вместо этого смотрит наверх. Все еще измученный и уставший, но, кажется, убежденный, что они еще целые. Поломанные, смятые, как исписанный черновик, но целые. — Кажется, я понимаю. Это не то чтобы правда, но и не совсем ложь. Что-то, застрявшее в серой зоне, где-то между нормой и патологией. Если они скажут это вслух, то придется либо принять, либо отказаться, и ни один из них к этому не готов. Но Эдди прав — то, что они есть друг у друга, никогда не изменится, и необязательно решать все сейчас. Им незачем придавать новую форму тому, что у них есть, тому, что уже имеет обличие. Тому, что не описать словами, что не вписывается в какие-либо рамки. Они могут просто быть. И они справятся. Впервые за сутки Эдди действительно верит в это.