все дороги ведут друг к другу

Старая девятка Шабанова оказалась тем еще корытом. На трассе ее швыряло из стороны в сторону от каждого порыва ветра, а правая пассажирская дверь на стыках асфальта противно и глухо дребезжала, пропуская в салон тонкую струйку ледяного воздуха. Внутри пахло старым поролоном, бензином и въевшимся в обшивку дешевым табаком. Обогреватель работал на максимуме, но вместо нормального тепла выдавал обжигающий, сухой воздух, от которого моментально пересыхало в горле, а лобовое стекло то и дело затягивало мутной коркой льда. Илья молча крутил руль, уверенно обгоняя редкие фуры, летящие по заснеженной полосе М-4. Его профиль в тусклом полумраке приборной панели казался высеченным из камня. Желваки на челюсти гуляли, взгляд был намертво прикован к дороге. Он то и дело проверял зеркала заднего вида, высматривая возможный хвост, и эта его собранность парадоксальным образом успокаивала. Денис сидел, поджав под себя одну ногу и уткнувшись лбом в холодное боковое стекло. Метель за окном становилась плотнее, стирая границы между небом и обледенелыми подмосковными полями. Паника, которая колотила его в квартире, окончательно отступила, оставив после себя приятную , выматывающую усталость. Тело, до этого бывшее под адреналином, теперь начинало жутко, ноюще болеть.Левая сторона лица пульсировала так, будто туда залили расплавленный свинец. На коленях у Дениса, свернувшись плотным тяжелым клубком, спал Завертин, изредка вздрагивая ушами, когда машина подпрыгивала на очередной яме. – Эй, блондинчик. Ты живой там вообще? – глухой бас Ильм разорвал монотонный гул мотора. Коряков на секунду перевел взгляд на парня, заметив, как тот тихонько жмурится от боли. – Че притих? Челюсть сильно развезло? – Нормально, – тихо, почти шепотом отозвался Денис, не оборачиваясь. Говорить было трудно, мазь немного стянула кожу, а губа при движении снова грозила треснуть. – Просто... думаю. – Вредно это. Завязывай, – Илья дотянулся до панели и крутанул ручку старой магнитолы. Зашипело радио, но сквозь белый шум пробился глухой, качающий бас какого-то старого трека. Коряков сделал тише, оставив музыку фоном. – Про Вовчика своего думаешь Переживаешь, что батя его на куски порвет за прогулы? Денис вздохнул, сильнее кутаясь в огромную куртку темноволосого , которая до сих пор хранила тепло чужого тела и тонкий аромат парфюма. – И про него тоже. Вовка хороший... Мы с ним с пятого класса вместе. Он всегда за меня впрягался, когда в школе доебывались из-за... ну, из-за одежды или того, что я молчу вечно. А теперь из-за меня у него проблемы. И у Нели. И у тебя. – Ден, хорош, – жестко перебил его Илья, и в его голосе прорезались те самые командирские нотки старшего. – Я тебе еще раз повторяю: из-за тебя тут ничего не происходит. Все дерьмо случилось из-за твоего папаши, который решил, что он самый умный и может кинуть серьезных людей на бабки. Ты — не твой отец. Запомни это уже, блять, и выкинь из головы. Вова с Нелей сейчас у Антона, там тихий спальный район. Туда никто не сунется, им мелкие одиннадцатиклассники не сдались. Главный куш для них — это ты. Точнее, информация, где твой старик. Денис сглотнул горький ком, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. Слова Корякова вроде бы должны были успокоить, но внутри все равно скребли кошки. Чувство, что он — ходячая катастрофа, которая ломает жизни всем, кто к нему приближается, пустило слишком глубокие корни. – А ты? – Денис наконец повернул голову к Илье, рассматривая его гордый профиль, короткую стрижку и татуировку, выползающую из-под ворота черного худи прямо на шею. Нос с легкой горбинкой, губы четко очерченные, но сухие.– Ты потерял «Порог». Неля сказала, его опечатали. Это же все твои деньги были. Твоя жизнь. Тебе..тебе не хочется меня просто высадить где-нибудь на заправке, чтобы все это закончилось? Илья на секунду сильнее сжал пальцы на руле, так, что побелели костяшки. На его губах мелькнула злая, циничная, но почему-то совсем не обидная усмешка. – «Порог» — это просто коробка со звуком, бетоном и алкоголем, Ден. Сегодня опечатали, через месяц адвокаты разберутся, и я его обратно заберу. Или новый открою, еще круче. Я в этой Москве с шестнадцати лет сам выползал из такого дерьма, о котором тебе лучше не знать. Меня такими приколами не сломать. Главное, из этого замеса живыми выйти и чистыми. А бабки... бабки придут. И высаживать я тебя не собираюсь. Я своих не бросаю, усек? Машина резко подпрыгнула на глубокой выбоине, и Денис инстинктивно взмахнул рукой, хватаясь за пластиковую ручку над дверью. От этого резкого движения широкая флиска Корякова задралась почти до локтя, обнажая худое, бледное запястье парня. Илья мазнул быстрым взглядом по его руке и вдруг резко нахмурился, сбрасывая газ. Девятка заметно замедлила ход, съезжая на обочину под прикрытие заснеженных деревьев. На бледной коже Дениса, чуть выше запястья, в тусклом свете встречных фар отчетливо проступили ровные, параллельные, уже побелевшие, но глубокие полосы. Следы от порезов. Старые шрамы, которые Ден всегда прятал под кучей браслетов или длинными рукавами худи. В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина. Денис перехватил взгляд Ильи, и внутри у него все похолодело. Он судорожно дернул рукой, пытаясь натянуть рукав обратно, сожрать этот момент, спрятаться, умереть от стыда. Ему казалось, что сейчас Коряков посмотрит на него как на сумасшедшего, как на дефективного придурка. Но Илья ничего не сказал. Он просто затормозил, перевел коробку передач на нейтралку и, развернувшись в кресле, протянул свою правую руку. Его большая, шершавая ладонь, покрытая шрамами от кулачных драк, аккуратно, почти невесомо легла на запястье Дениса, блокируя его хаотичные движения. – Ден, – тихо, без капли злости или осуждения позвал Илья. Его голос стал непривычно мягким, низким.  Денис замер, глядя на то, как пальцы темноволосого бережно держат его руку. От этого простого, теплого прикосновения по телу прошла какая-то странная, вибрирующая волна. Сердце сделало глухой, тяжелый удар и замерло где-то в районе горла. Илья медленно, подушечкой большого пальца провел по неровной коже со шрамами, словно прощупывая каждую полосу. – Давно это было? – не поднимая глаз, спросил Коряков. – Год назад... – едва слышно выдохнул Денис. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как перед глазами всё плывет. Из глубин памяти удушливой волной поднялся тот самый день. – Когда мама... умерла. Из-за рака. Голос парня сорвался, превратившись в едва различимый писк. Он зажмурился, сдерживая слезы. – Батя тогда вообще с катушек съехал. Стал пить каждый день, орать, что это я виноват, что лучше бы я сдох вместо неё.  Дома был просто ад, Илья... Менты не приезжали, соседям плевать. Мне дышать было нечем. Внутри так сильно горело, всё разрывалось, что я... я просто взял лезвие от старого станка. Когда режешь, становится легче. Физическая боль глушит ту, что внутри. Хотя бы на полчаса. Илья слушал этот сбивчивый, тихий монолог, и его лицо каменело еще сильнее, но не от злости на Дениса, а от глухой, яростной ненависти к его отцу. Коряков слишком хорошо знал, какого это , когда тебя ломают те, кто должен защищать. Он аккуратно, но крепко сжал запястье блондина, заставляя его открыть глаза и посмотреть на себя. – Посмотри на меня, День. Денис медленно поднял заплаканные глаза. – Больше ты этого делать не будешь, – не приказал, а просто констатировал факт Илья, глядя прямо в испуганные голубые зрачки одиннадцатиклассника. – Слушай меня внимательно. Мамы нет, это страшное дерьмо, и мне жаль, правда. Но ты ни в чем не виноват. Твой батя — конченый ублюдок, который сорвался на ребенка. А теперь забудь всё, что он тебе втирал. У тебя теперь есть я. Если прижмет, если внутри снова начнет всё гореть, если захочется выть или стены крушить ты не берешь лезвие. Ты приходишь ко мне. Бей меня, ори на меня, высказывай всё, что накопилось, делай что хочешь, но себя ты больше не тронешь. Понял меня, блондинчик? Я не позволю тебе себя уничтожать. Денис смог только судорожно кивнуть, шмыгая носом. В груди, вдруг разлилось густое, щемящее тепло. Ему впервые в жизни кто-то сказал, что его боль имеет значение. Что он сам имеет значение и кому-то нужен. Илья отпустил его руку, но перед тем как вернуться к рулю, бережно натянул край огромного рукава флиски вниз, полностью закрывая поврежденную кожу. Он снова включил передачу, и машина мягко тронулась с обочины, съезжая с трассы на узкую, совершенно занесенную снегом проселочную дорогу, ведущую в глубь темного, глухого подмосковного леса. – Приехали почти, – Илья кивнул вперед, где сквозь стену летящих хлопьев снега и замерзшие сосны уже начали проступать темные, покосившиеся силуэты старых дачных домиков заброшенного кооператива. – Сейчас доберемся до хаты Руслана, затопим печь, согреешься нормально. Там и поговорим. Девятка медленно ползла сквозь сугробы, фарами разрезая вековую глушь. Их убежище ждало впереди, и Денис впервые за долгое время почувствовал, что, возможно, там, в этом холодном деревянном доме, он наконец-то будет в безопасности.  Свет фар выхватывал из темноты глухого подмосковного леса высокие замерзшие сосны, чьи лапы тяжело свисали под тяжестью снега. Вскоре деревья немного расступились, и впереди показались глухие, покосившиеся заборы заброшенного дачного кооператива. Ни одного горящего окна, ни одного следа от машин на дороге , абсолютная, мертвая тишина, которую нарушал только хриплый выхлоп их развалюхи. – Ну и глухомань... – тихо прошептал Денис, прижимая к себе спящего кота. От этого вида заброшенных участков в метели по спине пробежал холодок. – То, что нужно, – отозвался Илья, сворачивая к небольшому двухэтажному деревянному дому в самом конце проезда. – Сюда зимой даже менты местная не заглядывают, а папашины кредиторы тем более не додумаются искать. Машина ткнулась носом в сугроб прямо у старых ворот и заглохла. Илья выключил фары, и салон моментально погрузился в глубокую, плотную темноту. Музыка затихла. Слышно было только, как остывающий мотор девятки тихонько пощелкивает под капотом, да ветер свистит в щелях пассажирской двери. – Всё, приехали. Конец связи, – Коряков потянулся в кресле, разминая затекшую шею, а потом повернулся к Денису. – Сиди пока в машине, согревай кота. Я пойду замок проверю, ключи Руса, надеюсь, еще весной подошли. И надо понять, че там вообще с дровами. Илья накинул капюшон черного худи, открыл дверь и тут же растворился в белой круговерти метели. Белокурый остался один в пустой, стремительно остывающей машине. Он прильнул щекой к мягкой шерсти Завертина, чувствуя, как тот сонно и тяжело дышит ему в плечо. Внутри всё еще дрожало от того разговора про шрамы и маму, но это была уже другая дрожь не от липкого страха, а от какого-то странного, непривычного ощущения, что его наконец-то укрыли от всего мира. И этот весь мир сейчас сжимался до размеров старого салона и широкой, пахнущей табаком куртки Ильи на его плечах. Через пару минут дверь со стороны водителя распахнулась, впуская порцию холодного воздуха и хлопья снега. На сиденье прыгнул замерзший Илья, отряхивая руки. – Замок открылся. Свет в доме есть, щиток я врубил. Дрова на веранде сухие лежат, так что до утра не замерзнем, – Коряков ободряюще хлопнул Дениса по плечу. – Давай, блондинчик, хватай кота в охапку и пулей в дом. Я сумку заберу. Денис послушно пересадил Завертина в переноску, застегнул куртку до самого подбородка и вылез из машины. Метель тут же толкнула его в грудь, заставив сощурить здоровый глаз. Он быстро пошел по протоптанной Ильей дорожке к крыльцу, поднимаясь по скрипучим деревянным ступенькам. Внутри дома пахло старым деревом, пылью и сухой травой  типичный запах дачи, которую не открывали с осени. Но как только Илья зашел следом, захлопнул тяжелую дверь и щелкнул выключателем, в прихожей загорелась тусклая желтая лампочка, и комната сразу показалась капельку уютнее. – Добро пожаловать в Чехов, – Илья поставил сумку на пол и устало привалился спиной к косяку. – Проходи в комнату, там диван есть. Сейчас печку растоплю, и начнется нормальная жизнь. Денис поставил переноску на пол, выпустил оттуда заспанного и недовольного кота и огляделся. Их первый совместный побег успешно завершился. Они были на месте ———————————————————————- Дом остыл так сильно, что изо рта валил густой белый пар. Денис стоял посреди небольшой гостиной, не решаясь снять куртку и с опаской оглядывая скромную обстановку: старый пружинный диван, накрытый колючим шерстяным пледом, массивный дубовый шкаф в углу и большую кирпичную печь, занимавшую почти треть комнаты. Завертин, оказавшись на свободе, брезгливо потряс лапами, обнюхал ножку стола и тут же запрыгнул на диван, сворачиваясь там в плотный клубок и недовольно щурясь на тусклую лампочку под потолком. Илья зашел в комнату, волоча за собой охапку колотых березовых дров, от которых пахло мокрой корой и холодом. Он с грохотом свалил их у печи, шумно выдохнул и сразу же опустился на корточки перед чугунной дверцей топки. – Так, блондинчик, отставить анабиоз, – скомандовал Коряков, выуживая из кармана зажигалку и пачку старых газет, оставленных Русланом на полке. – Снимай куртку, садись на диван к коту. Сейчас печь раскочегарим, минут через двадцать тут уже жарко будет. Денис послушно стянул тяжелую куртку, оставаясь в огромной серой флиске, которая по-прежнему висела на нем мешком. Он аккуратно присел на край дивана, поджав под себя озябшие ноги. Тело ломило все сильнее. Распухшая челюсть пульсировала от зашедшего с улицы холода. Парень обхватил себя руками за плечи, пытаясь унять мелкую, противную дрожь, которая никак не хотела проходить. Илья тем временем ловко орудовал у печи. Смятые газетные листы вспыхнули ярким оранжевым пламенем, подсветив его сосредоточенное лицо и четкие татуировки на кистях рук. Сухая береста весело затрещала, принимая огонь, и по комнате медленно поползло первое, еще слабое тепло, смешанное с горьковатым запахом древесного дыма. Коряков закрыл чугунную дверцу, отрегулировал заслонку и поднялся во весь рост. Его внимательный, сканирующий взгляд тут же уперся в замершего на диване Дениса. Илья нахмурился, заметив, как парень буквально сжался в комок, а его губы слегка посинели. – Тебя че, до сих пор колотит? – Илья подошел ближе, бросив взгляд на сумку. – Максим там вроде какое-то одеяло в багажник закидывал. Сейчас принесу. – Не надо... – тихо пискнул белобрысый, пересиливая стук собственных зубов. – Само пройдет. Это просто... отходняк, наверное. Илья ничего не ответил. Вместо этого он сел на диван рядом с одиннадцатиклассником. Пружины старого матраса тяжело просели под его весом. Коряков бесцеремонно протянул руку и прижал ладонь к лобной части Дениса, проверяя температуру. Ладонь у Ильи была горячей, как печка, и от этого контраста Денис инстинктивно прикрыл глаза, едва ли не мурча от удовольствия, совсем как Завертин. – Лоб холодный, – констатировал Коряков, убирая руку, но отсаживаться не спешил. – Ты просто промерз как собака на той остановке, да и стресс боком лезет. Двигайся сюда. – Куда? – Ден удивленно распахнул свои нежно-голубые глаза. – Сюда, говорю, ближе, – Илья со вздохом притянул парня к себе за плечо, заставляя его прижаться к своему боку. – Греться будешь. Анатомическое тепло, слышал о таком? Давай, не ломайся, я не кусаюсь. Денис замер, едва дыша. Он оказался вплотную прижат к широкой груди Корякова. Сквозь плотную ткань черного худи он чувствовал бешеное, сильное сердцебиение старшего и исходящий от него надежный, обволакивающий жар. Коломией неуверенно, робко уткнулся носом в чужое плечо, пряча лицо в воротнике флиски. Илья накинул сверху на них обоих тот самый колючий шерстяной плед, надежно укрывая юношу от остатков сквозняка. Его забитая татуировками рука легла парню на спину, медленно и успокаивающе поглаживая между лопатками, аккуратно, нежно. В комнате становилось все теплее. Печь довольно гудела, пожирая березовые поленья, а за окном яростно выла подмосковная метель, заметая дороги и отрезая их от всего остального мира, полного бандитов, долгов и страха. Денис почувствовал, как глухое, удушающее напряжение, державшее его последние сутки, наконец-то начинает растворяться. Впервые за долгое время ему было не просто тепло , ему было спокойно. – Спасибо, Илья... – едва слышно пробормотал парень, чувствуя, как веки становятся свинцовыми, а сознание медленно уплывает в сонный туман. – Спи уже, блондинчик, – тихо отозвался Коряков, утыкаясь подбородком в макушку парня и сильнее прижимая его к себе. – Всё нормально будет. Теперь я с тобой.