Смотри на меня

Он опоздал намеренно — ровно настолько, чтобы успеть соскучиться по тишине, но не настолько, чтобы его начали искать. Двери клуба отворились с глухим, простуженным вздохом, и навстречу хлынул нагретый чужими телами воздух — плотный, как вода на глубине, пропитанный басом и сладким сиропом вейпов. Изуку шагнул внутрь, и привычная оболочка дневного человека соскользнула с плеч, будто мокрый плащ. Здесь, в полумраке, никто не ждал от него прежней восторженности, никто не приглядывался к рукам, давно лишённым искр. Он стал выше. Уже не ростом. А внутренней отвесностью, заменившей былую суетливую округлость движений. Проходя мимо кабинок, он невольно скользнул взглядом по чужим лицам и не почувствовал ни зависти, ни сожаления. Лишь тихое, ровное отчуждение, похожее на стекло, которое не бьётся, но и не пропускает тепла. Они заняли угловую ложу на втором ярусе. Место, которое Киришима гордо называл «нашей базой» ещё с тех пор, как открыл этот клуб для их нерегулярных, но шумных встреч. Красный диванный полукруг, низкий стол, заставленный стаканами, ведёрками со льдом и забытыми зажигалками, тяжёлые портьеры по бокам, создававшие иллюзию отдельной комнаты. Сегодня здесь собрались почти все, и гомон стоял такой, что даже музыка, рвущаяся из колонок, казалась лишь аккомпанементом. — О, Мидория! Наконец-то! – Киришима поднялся навстречу, широко улыбаясь, и его рукопожатие вышло крепким, немного влажным от конденсата со стакана. — Мы уж думали, ты, как обычно, закопаешься в своих отчётах. — Просто пробки, – спокойно ответил Изуку, и это было почти правдой. На самом деле он сидел дома перед погасшим монитором, пытаясь убедить себя, что сегодня ему стоит выйти. Эйджиро хлопнул его по плечу и подвинулся, освобождая место. Рядом уже полулежал Кацуки – без привычной агрессии, с ленивой усмешкой, потягивающий что-то тёмное из низкого стакана. Каминари, размахивая руками, что-то вдохновенно доказывал Шинсо, который слушал с видом человека, привыкшего пропускать чужие монологи через внутренний фильтр. Тсую сидела с краю, поближе к Очако, и что-то тихо ей рассказывала, склонив голову. Изуку опустился на свободный участок дивана, почти в самом углу, и позволил себе расслабить плечи. Он не стремился вливаться в разговор – достаточно было просто быть здесь, вдыхать запах старой кожи, алкоголя и чьих-то духов, и чувствовать себя частью чего-то большего, но не связанного с ним напрямую. Он вытащил телефон, пролистал новости, машинально отмечая заголовки о происшествиях в центре и рейтингах агентств. Привычка, от которой он не избавился и после ухода из героев. Сквозь гул пробился смех Очако – звонкий, но уже не девчачий, с хрипотцой усталости. Он поднял взгляд всего на секунду, чтобы отметить, как она откинулась на спинку дивана, прикрывая глаза ладонью. И тут же заметил, что напротив, на другом конце дуги, сидит Мина. Она не сразу появилась в поле его зрения. Возможно, раньше он смотрел в экран, возможно, её заслонял силуэт подошедшего официанта, но теперь, когда он отложил телефон, она оказалась ровно перед ним, как фотография, внезапно попавшая в фокус. Мина Ашидо, повзрослевшая, но не потерявшая своей пластичной, чуть кошачьей грации. Розовый цвет волос стал глубже, ушёл в приглушённый оттенок закатного коралла, и теперь это не выглядело как вызов, скорее как осознанный выбор зрелой женщины, знающей цену собственной яркости. Она сидела, поджав одну ногу под себя, в простом чёрном платье, которое держалось на тонких бретелях. Никаких блёсток, никакой подростковой крикливости. Только лишь облегающая ткань и каплевидный вырез, открывающий ямочку между ключиц. Рядом с ней, почти вплотную, устроился Эйджиро, но его внимание сейчас было обращено к Кацуки и Каминари – они обсуждали недавнюю миссию, и Бакуго с мрачным удовольствием перечислял чужие ошибки. Изуку вновь опустил глаза, но теперь уже не к телефону, а просто на стол, на собственные руки, лежащие ладонями вниз. Он чувствовал на себе чужой взгляд так же отчётливо, как чувствуют сквозняк. И когда он снова поднял веки, Мина смотрела прямо на него. Не случайный, скользнувший взгляд. Она не улыбалась — во всяком случае, не так, как улыбаются старым друзьям. Уголки её губ были чуть приподняты, но в тёмных глазах стояло пытливое, спокойное, с каплей той самой пьяной откровенности, которая появляется на втором или третьем коктейле. Между ними стол, стаканы, рассыпанные солёные орешки и чьи-то ключи, но всё это будто отодвинулось, потеряло резкость. Остались только два человека и расстояние, вдруг ставшее невыносимо коротким. Она поправила лямку платья. Неспешно, одним пальцем, провела по тонкой полоске ткани от плеча к ключице, и лямка скользнула вниз, открывая кожу. Жест был почти бессознательным – или наоборот, слишком осознанным, рассчитанным на единственного зрителя. Он знал, что не должен смотреть. Знал – и продолжал смотреть, потому что в этом взгляде не было ни похоти, ни праздного любопытства, а было совершенно другое: голод, о котором он забыл, но который никуда не делся. Её кожа в полутьме казалась матовой, подсвеченной изнутри, и та часть его сознания, что ещё цеплялась за остатки порядочности, уже замолчала. Она была девушкой его друга. Она сидела напротив, и её пальцы лежали на бедре её парня. А смотрела она при этом на Изуку, и в этом противоречии было столько обнажённой, неотфильтрованной женственности, что у него пересохло во рту. Он запрещал себе представлять, каково это — прикасаться к ней. Но когда лямка соскользнула ниже, обнажая округлый выступ плеча – он вдруг с болезненной ясностью понял, что хочет провести по этой линии губами. Не потому что она красива. А потому что она предложила ему этот образ — образ женщины, которая хочет, чтобы он смотрел. И он принимал его. Молча. Жадно. Как принимают воду после долгой засухи. Изуку не отвёл взгляда, и она это заметила. Её ресницы дрогнули, и она произнесла одними губами, без звука, так, чтобы не услышали остальные:

Смотри на меня.

Она не опустила глаза первой. Обычно в таких играх кто-то моргает, отводит взгляд, смеётся, переводя всё в шутку. Но Мина смотрела с той спокойной, почти ленивой дерзостью, которая не нуждалась ни в оправданиях, ни в свидетелях. Её палец всё ещё лежал на соскользнувшей лямке, и она медленно, почти рассеянно поглаживала тонкую полоску ткани, будто ласкала не платье, а его внимание. Изуку ощутил, как по позвоночнику, от поясницы к затылку, прокатывается сухая, колючая волна – осознание. Так бывает, когда стоишь на краю и понимаешь: ещё шаг — и обратной дороги не будет. Он не шагнул. Но и не отступил. Слева громыхнул смех Киришимы — Эйджиро, хлопнув Бакуго по плечу, запрокинул голову и залпом допил виски. Мина на долю секунды перевела взгляд на своего парня, и Изуку увидел, как в её лицо застыло. Не от вины. Возможно, мгновенная переоценка, будто она сопоставила две картинки и нашла между ними разлом. Потом она вновь посмотрела на него, и её губы изогнулись уже не в намёке на улыбку, а в чём-то более тёмном, сообщническом. Под столом её нога, обутая в остроносую лодочку, вновь коснулась его щиколотки. Но теперь прикосновение было не лёгким, не случайным — она провела носком по его брючине вверх, к голени, медленно, как кистью по холсту, пока ткань не натянулась, обрисовывая мышцу. Изуку не шелохнулся, только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались, вдавливаясь в собственную плоть. Он смотрел в её тёмные, почти пьяные глаза и думал, что Киришима сидит в полуметре и не видит ровным счётом ничего. Или, может быть, не хочет видеть. Мина убрала ногу так же плавно, как начала, и взяла с подноса очередной коктейль, зажав трубочку зубами. На её лице не было ни тени смущения. Ему не нужно было краснеть или суетиться, как в школьные годы. Он просто смотрел прямо, без вызова, но с тихой, застарелой печалью, которая стала его постоянным фоном. И это, кажется, удивило её больше, чем что-либо другое. — Эй, Мина, ты чего затихла? – Очако тронула её за локоть. — Я говорю, помнишь ту старую кофейню у вокзала? Её снесли, представляешь! — Да? – Мина повернула голову к подруге, но в последний миг снова метнула взгляд на Изуку, будто проверяя, на месте ли он. — Жалко. Там был хороший тирамису. — Дело не в тирамису, а в том, что мы там столько планов строили! – Очако драматично вздохнула. — И вот, всё по-другому вышло. — Всё всегда выходит по-другому, – вставила Тсую, не меняя своего спокойного выражения. — Но это не значит, что хуже. Мина кивнула, отвечая Очако. Изуку не заметил никакого движения — он заметил секундой позже, когда узкий носок туфли коснулся его лодыжки. Не царапнул, не задел случайно — лёг, как ложится инструмент в ладонь мастера, точно и без лишнего давления. Ткань брюк натянулась, передавая тепло её тела через кожу и шёлк, и он вдруг осознал, что последний раз женщина прикасалась к нему так… он не помнил когда. Всё это не случайно. Случайность отскакивает и извиняется. Случайность не поднимается вверх по голени с той же скоростью, с какой собеседница за столом тянет коктейль через трубочку, глядя при этом в глаза. Он не отодвинулся. Просто переплёл пальцы рук, лежащих на столе, и слегка наклонил голову, давая понять, что принимает игру. Внутри у него что-то медленно проворачивалось, будто старая, давно не смазанная шестерёнка. Он давно забыл, каково это — быть объектом такого прицельного женского внимания. После потери причуды и нескольких лет, проведённых сначала в реабилитации, а потом в аналитическом отделе, он привык к тому, что женщины смотрят сквозь него. Или, что ещё хуже, с сочувствием. Ашидо смотрела по-другому. Оценивающе, требовательно, будто примеряла его к какой-то своей тайной мысли. Киришима, ничего не замечая, обнял Мину за плечи, притягивая к себе. Она позволила, даже улыбнулась ему, подставляя висок для поцелуя. Эйджиро шепнул ей что-то на ухо — какую-то глупость, потому что Мина тихо рассмеялась и шутливо толкнула его локтем. Но когда он повернулся к Бакуго, сидевшему от него через стол, она вновь нашла взглядом Изуку. Во взгляде читалось странное сочетание вины и азарта, словно она ступила на запретную территорию и ей это начинало нравиться. — Мидория-кун, ты совсем не пьёшь, – заметила Тсую, очевидно, решив, что Изуку слишком тих. — Всё в порядке? — Я за рулём, – коротко ответил он, хотя это было ложью. Машину он продал полгода назад. Просто алкоголь делал его уязвимым, а уязвимость давно перестала быть роскошью, которую он мог себе позволить. — Как твоя книга? – спросила Очако, поворачиваясь к нему. — Ты в прошлый раз говорил, что редактор просил доработать последнюю главу. — Почти закончил. Осталось подчистить выводы по статистике индивидуальных проявлений причуд в кризисных ситуациях. – её голос звучал ровно, без прежнего восторга при упоминании любимой темы. — Скучная материя. — Зато полезная, – подала голос Мина, и все обернулись к ней. Она пожала плечами, потягивая через трубочку коктейль цвета разбавленного заката. — Мой костюм трижды модернизировали по твоим рекомендациям. Помнишь? Ты ещё расписал на четырёх страницах, как моя кислота взаимодействует с разными полимерами. Я тогда подумала: он сумасшедший или гений. — И к какому выводу пришла? — неожиданно для самого себя спросил Изуку. — К тому, что одно другому не мешает. — она чуть прищурилась, сквозило личное, не предназначенное для остальных. Кацуки фыркнул: — Задротство чистой воды. Лучше бы мышцы качал, пока была возможность. — Бакуго, – одёрнул Киришима, — Ну зачем ты опять? — Что? Я правду говорю. Он же не калека, чтобы киснуть за бумажками. Изуку не стал отвечать. Он знал, что Бакуго таким образом проявляет заботу. По-своему, грубо, но искренне. В конце концов, именно Кацуки настоял, чтобы его взяли в аналитический отдел «Восходящих», когда ни одно геройское агентство не хотело связываться с бывшим символом мира без причуды. Но от этого слова не становились менее колючими. — Он не киснет, – негромко сказала Мина, ставя стакан на стол. — Он думает. Это страшнее. На мгновение за столом повисла тишина, нарушаемая только ритмичным битом из зала. Очако и Тсую переглянулись. Каминари, не уловив напряжения, громко провозгласил тост, и все машинально подняли стаканы. Изуку поднял свой стакан с водой и встретился с Миной взглядом поверх ободка. Она пила, не отрывая от него глаз. Время шло. Разговоры сменялись смехом, кто-то уходил танцевать, кто-то возвращался раскрасневшийся и довольный. Киришима уговорил Кацуки на армрестлинг, и вокруг них немедленно собралась небольшая толпа подбадривающих. Очако утащила Тсую к бару, заказать что-то экзотическое. Шинсо и Каминари о чём-то спорили, активно тыча пальцами в экраны телефонов. Изуку остался почти один в углу, снова достав телефон – просто чтобы занять руки. Он чувствовал, как внутри медленно зреет пустота, знакомая до рези в груди. Когда-то он был центром этой компании, её надеждой и символом. Теперь он просто тень, примечание к истории, ходячая энциклопедия для тех, кто ещё носит плащи. — Подвинься. Мина опустилась на диван рядом с ним — не напротив, как прежде, а совсем близко, так что край её платья коснулся его брюк. От неё пахло сладким, с горькой ноткой алкоголя. Она явно была чуть более пьяна, чем показывала минуту назад, — глаза блестели, щёки тронул тёмный румянец, но движения оставались точными, почти ленивыми в своей уверенности. — Там Эйджиро занят, – пояснила она, кивая в сторону мутузящихся парней. — А здесь спокойнее. — Разве тебе нравится спокойствие? – спросил Изуку, и отложил телефоном экраном вниз. — Раньше — нет. Сейчас — иногда. – она помолчала, поигрывая трубочкой в пустом стакане. — Ты изменился, Мидория. — Мы все изменились. Время не щадит никого. — Философ, – усмехнулась она. — Но ты не такой, как они. — она повела подбородком в сторону остальных. — Ты смотришь на всё так, будто уже видел финал и знаешь, что будет дальше. — Просто перестал ждать чудес. – он наконец поднял глаза и встретил её взгляд в упор. — Это не мудрость. Это усталость. Мина выдержала его взгляд, не отводя своих тёмных, почти чёрных сейчас зрачков. В полумраке она казалась вырезанной из другого материала, чем остальные, – более тёплой, более реальной. Её рука, та, что держала стакан, медленно переместилась на спинку дивана, почти за его плечо. Пальцы легли на обивку в миллиметре от его рубашки, и это почти-касание жгло сильнее, чем если бы она положила ладонь прямо на его плечо. — Ты когда-нибудь думаешь о том, что было бы, если бы… – начала она и осеклась. — Если бы я не потерял причуду? — Нет, – она качнула головой. — Если бы мы были теми, кем хотели стать, а не теми, кем пришлось. Он промолчал. Её вопрос попал точно в цель, в ту самую точку, которую он сам старательно обходил уже несколько лет. До него донёсся грохот. Киришима с победным рыком прижал руку Бакуго к столу, Каминари завопил что-то восторженное. Мина не обернулась на шум. Она смотрела на Изуку, и её губы были приоткрыты, будто она хотела добавить что-то ещё, но не решалась. Или ждала ответа. — Я думаю об этом каждый день, – тихо сказал он наконец. — И каждый раз прихожу к выводу, что ответ ничего не изменит. — А мне кажется, ты просто боишься признать, что это изменило бы всё. – её шёпот был почти интимным, невзирая на шум вокруг. — Ты живёшь так, будто тебя уже нет. Я вижу это. И не только я. Она не прикасалась к нему по-настоящему, но её дыхание достигло его виска, тёплое и чуть влажное. Изуку перевёл взгляд на её плечи, на тонкую бретель, которая снова начала сползать, и остановил себя от машинального жеста — поправить её. Это было бы слишком. Слишком интимно, слишком откровенно для места, где в любой момент мог вернуться Киришима. — Мина, – позвал её голос Эйджиро, и она мгновенно отстранилась, но не вздрогнула, не засуетилась, как пойманный ребёнок. Она поднялась, и ткань её платья мазнула по его брюкам – всего доля секунды, случайное касание, которое никто не заметил. Но он почувствовал его кожей, каждой клеткой. Тепло. Остаточное тепло её тела, накопленное за вечер, переданное через тонкий шёлк. Оно осталось на его колене, как клеймо, как ожог, который не лечат. Изуку смотрел, как она отходит к Эйджиро — плавной, чуть ленивой походкой женщины, которая знает, что на неё смотрят. Она не оборачивалась. Ей не нужно было. Она знала, что его взгляд прикован к её спине, к изгибу талии, к тому месту, где платье облегало бёдра, чуть натягиваясь при каждом шаге. Он опустил глаза, сделал глоток воды, попытался вернуть себе контроль над дыханием. Бесполезно. Его тело предало его раньше, чем разум успел вмешаться. Оно помнило это касание. Прокручивало его снова и снова, с болезненной, почти научной дотошностью: температура, текстура, продолжительность. Две десятых секунды. Достаточно, чтобы запустить цепную реакцию в нервной системе. Достаточно, чтобы ночью, лёжа в пустой постели, он прокручивал этот момент на повторе, добавляя детали, которых не было, но которые так хотелось представить. В этом и заключалась самая страшная правда взрослой измены: она начинается не в постели. Она начинается в тот момент, когда ты позволяешь себе запомнить чужое тепло и мысленно прикладываешь его к своей коже снова и снова, пока оно не станет родным... **** Ближе к полуночи компания начала редеть. Тсую и Очако засобирались первыми, сославшись на утреннюю смену. Каминари вызвал такси, Шинсо ушёл пешком, засунув руки в карманы. Кацуки, зевая, хлопнул Изуку по плечу и обронил: — Давай не засиживайся. Киришима помогал Мине надеть лёгкий пиджак, нежно поправляя воротник. У выхода из клуба их ждал холодный ночной воздух, пропитанный запахом мокрого асфальта. Накрапывал мелкий дождь. Мина на мгновение задержалась на ступеньках, позволяя каплям оседать на её волосах, и обернулась. — Мидория, ты где припарковался? — Я пешком, – ответил он, накидывая капюшон. — Хочешь, подбросим? – предложил Киришима, уже открывая дверь своей машины. — Нет, спасибо. Хочу пройтись. Мина ничего не сказала, но прежде чем сесть в салон, обернулась. Свет фонаря упал на её лицо, и Изуку увидел то, чего не видел за весь вечер: она была напугана. Не им — собой. Её пальцы дрогнули у губ, но она не послала воздушный поцелуй и не помахала на прощание. Она просто коснулась собственного рта — того самого, который минуту назад шептал ему «смотри на меня», — и прижала пальцы к губам так, будто ставила печать на чём-то, что уже нельзя отменить. Потом развела их в сторону, медленно, как разрывают нитку, и села в машину. Он не понял значения этого жеста. Но запомнил его сразу — целиком, как запоминают короткую мелодию, которая ещё долго будет звучать перед сном. Хлопнула дверца, взревел двигатель, и машина скрылась за поворотом. Изуку остался один. Он постоял немного, глядя на мокрый тротуар, на отражения фонарей в лужах, разбитые дождём на тысячи золотых осколков. Одиночество, которое он носил в себе, больше не жгло. Оно стало привычным, как старая рубашка. Но сегодня что-то изменилось. Появилась тонкая, едва заметная трещина, сквозь которую пробивался странный, пугающий свет. Он двинулся в сторону своего района, сунув руки в карманы. Дождь усиливался, и капли тяжело били по капюшону, создавая ритм, отдалённо напоминающий ночной клуб. Только здесь, в одиночестве ночных улиц, этот ритм был честнее. Он думал о словах Мины. Она была права. Но больше правоты его тревожило другое: ему захотелось доказать ей, что она ошибается. Или нет – захотелось, чтобы она продолжала проверять. Ответов не было. Была только ночь, дождь и длинная дорога домой, которую он впервые за долгое время прошёл, не считая шагов, а вслушиваясь в звучание собственного имени, произнесённого низким женским голосом в прокуренном полумраке. И это звучание, словно эхо, обещало продолжение истории, которую он не планировал писать...