Гипертрофия реальности

Конец июня. Неужели так быстро? Похуй. Для него все времена года слились в один бесконечный круг ада. А он где... на седьмом кругу? Да. Похоже так. Мечется по обшарпанному, витиеватому циклу, как муха в тесной банке. Зачем? Не знает блять он, зачем. Сизифу должен нравиться его труд. И Минхо тоже должно нравиться тонуть в этом грязном, всеми забытом болоте. Он думает обо всем этом, пока его вспотевшие ладони сжимают металл парапета. Нужно всего лишь перегнуться. Устремить корпус чуть вперед. Почти как птица рвущаяся из веток терновника – шипы глубоко в груди, смерть рядом. Но никак не настигает. Заставляет вдыхать запах собственной крови и бессилия. Запах слабости. Нет, слабость это не про него. Ему ничего не стоит – перекинуть ногу. Затем вторую. И рухнуть вниз как мешок с костями. Раскидывая по сторонам сверкающие всплески, точно крохотные изумруды. Вода внизу дразнит. Играет рябью. Переливается мутным малахитом. Ей весело наверное. Но Минхо будет веселее, когда он окажется на этом дне. Когда его легкие наполнятся густой, болотной слизью, и горло сдавит от невозможности вдохнуть. Почти как в тот раз, когда ему помешали. Обрезали бельевую веревку. Тонкая, джутовая – она впилась в кожу, душила и саднила одновременно. А он бултыхался в воздухе как подвешенный цирковой долбоеб. Забавная картина. Рыба, подцепленная на крючок рыбака. Маме наверное было так же больно. Но она не веревкой. Лезвием. Он выдыхает. Оглядывается. Никого. Ни единой души вокруг. Ну еще бы... Все пропойцы и нарики, сейчас валяются в собственной блевотине, а остальная добрая половина населения еще спит наверное. Впереди у них целый день в ядовитых испарениях завода. Копошатся там в удобрениях, в говне, глотают собственную злость, как жуки навозные. А вечером – ставят всю свою жалкую получку на то, что кто-нибудь наконец сломает Минхо хребет в подпольных боях без правил.

***

Ему было пять, когда он впервые увидел «Бойцовский клуб» по старому телеку, пока его отец развалившись на диване позади него – ловил героиновой приход. Зрачков не видно – двумя угольными битками закатились в лузы век. Выглядел он тогда словно слепой Затойчи разглядывающий свой мозг изнутри. Слюна стекала с уголка губ, тянулась вниз как зловонная патока, оставляя лужицу на футболке – крохотный след одиозного кайфа. Малышу Минхо не привыкать. Для него отец в состоянии наркотического опьянения – стандартная норма. Пока прочие папашки дарили сыновьям велосипеды и приставку SEGA, глава семейства Ли, гордый покоритель опиатовых вершин – мог предложить пятилетке лишь косяк с самой паршивой травкой и смачных пиздюлей. Уже тогда, закаленный ударами в своем индивидуальном «бойцовском клубе», Минхо – маленькая чердачная кукла из брезента, широко распахнув глаза всматривался в пузатый телевизор. По экрану плясали волны, мерцали и исчезали сеточки мелкого шума, рябью обгладывая изображение. Прямо как сейчас хлипкий мост отражался над гладью Хангана. И думал Как же круто. Затертый, старый как мир, ковер царапал костлявые, изодранные коленки. В его ворсинках, причудливой цивилизацией, затерялись сотни крошек еды и сигаретного пепла. Плотный чад окутывал пространство. Желтел в обоях и нуждающемся в побелке потолке. Оседал на детской коже – бледной, местами багрово-фиолетовой, местами переходящей в зелень и желтизну. Маленькое полотно изощренного ташиста. Вырасту, буду так же драться. Пойду на бокс. Если повезет – отца убью однажды. Вырос. Папаша все еще продолжает коптить небо своим существованием. Жалкий таракан на задворках цивилизации. Но остальное – исполнилось. Как там говорят... Мечты материальны, да? Нихуя. За свои двадцать три года, Минхо научился тому, что твои же мечты в итоге нагибают тебя раком. Имеют без смазки, без подготовки. Почти как его первый раз с заведующим подпольного клуба, в котором его пиздят по несколько раз за неделю. Слово "подпольный" в названии существует скорее для острастки. Для создания интриги, иллюзии чего-то запретного и опасного. Где элитные члены – свиньи Оруэлловского «Скотного двора». Дрочат на жестокость. Трясут брюхом. Хихикают, как пакостные дети над сценой расчлененки или тайным разглядыванием камасутры. Пока копы, легавые, многоуважаемая полиция, если угодно – стирают пот с висков или подтирают жирные задницы крупными купюрами. Сотни тысяч вон сыплются на них золотым дождем за невмешательство. Минхо бы лично устроил им золотой дождь. Нассал бы на их могилы. Не скупясь. Ебать, плюс еще одна мечта. И она, вероятно тоже нагнет его по итогу.

***

Он все думает. Обхватив поросшими коростой костяшками ажурный барьер – низенькую, отлитую из чугуна преграду на финишной прямой. Над головой солнце. Печет темную копну волос. Лижет беспорядочным загаром. Солярный божонок ехидно поджаривающий маршмеллоу у костра. Заебался – думает Минхо. Поднимает ногу. Суставы скрипят как несмазанные петли. Перекидывает, затем вторую. Ветер шепчет сквозь металлические зазоры. Пальцы почти карабины удерживающие бренность бытия – разжимаются. По одному. Не спеша. Ну да блять. Что мне торопиться. Умирать надо с чувством, толком и расстановкой. Отсветы и блики лучей по воде слепят глаза до больнючих слез. Целая иллюминация в честь его смерти. Минхо поворачивает голову. В последний раз окинуть взглядом родное захолустье. Болото – пожравшее его душу. Его личный, импровизированный «Город грехов», срежиссированный местным синдикатом, торчком-отцом задолжавшим миллионы, алкашом-дедом проигравшим не меньше, поебывающим его наследником бойцовского подвала – Чаном. Огромная блять, съемочная группа, но такой уебищный сценарий. Вдалеке гудят машины. Копотью окрашивая небо фонят на всю улицу трубы завода. Взгляд выхватывает фигуру. Высокую, угловатую. Но прямую, как юный ствол кипариса. Мешковатая рубашка развевается на ветру, точно стяг на флагштоке худощавого тела. Минхо смаргивает слезы. Нет блять, я не плачу. Это от солнца. Зрение не фокусируется. Чертова близорукость. Фигура тоже смотрит. Замерла как монумент возведенный в честь его кончины. Он даже видит выгравированную на патинированном железе надпись: Этот лох скинулся прямо отсюда. Твою мать... Вдалеке мелькают первые строи мужиков. Форменная темно-синяя роба – опознавательный признак работников завода по производству удобрений. Признак безвольных рабов этого гадкого мира. А фигура стоит и смотрит. Вальяжно оперевшись кистями о нагретый металл. – Что вылупился, урод? – кричит Минхо. Человек-флагшток наклоняет голову: – Прыгай уже, если собрался. Крик не злой, не добрый. Никакой. Интонация пустая. Безжизненная словно запись на диктофоне старенькой мотороллы. Что-то внутри щелкает. С тихим натугом опускается рычажок. И в темноте черепной коробки загорается тусклая лампочка. Стрекотом цикады, разносится по перепонкам, электрическое гудение. Далеко, очень далеко – мигает она навигационным огнем. Что, это блять, такое... Неужели снова она... надежда. Ладно, поживу еще немного. Он перекидывает ноги обратно. Твердо встает на плоскости, пронизанной пылью и смогом, улицы. По ней как муравьи, мельтешат первые горожане. А фигура еще немного глядит. Отталкивается от парапета и уходит в противоположную сторону. – Что, это блять, такое? Повторяет он уже в слух.

***

Надежда живет даже среди могил. Говорил Гёте. И Минхо живет так с двенадцати лет – одной ногой в могиле, другой – скачет в «классики» один на один с необходимостью дышать. Сволочная игра. Мама ушла в тот день, когда он заигрался во дворе. Носился как лань, не знающая о существовании прицельной винтовки. Запекшаяся после недавней потасовки кровь, опоясала скулу замысловатой татуировкой. Кулаки саднили. На языке похрустывал фруктовый лёд. Одна нога. Одна. Две. Одна. Две. Одна. Две. Шаги стоптанных кроссовок поднимали маленькие вихорьки летней пыли и ударяясь о стены, эхом разлетались по подъезду дома. Знакомая сырость и запах чужой мочи по углам тошнотворно щекотали нос. Во рту до сих ощущался замороженный арбуз. Минхо открыл дверь квартиры. Впереди коридор. Бордовый – подобно не тронутой стервятниками гниющей на солнцепёке плоти. – Мама? В ответ лишь тихие стуки. Утренний слепой дождик. Бульк. Бульк. Бульк. И глаза навыкате, полные предсмертной агонии. Капли крови гранатовым соком растекались по кафелю. Глубокими ручьями оседали в прорезях, вырисовывая на поверхности кафельной плитки особые «мамины классики». Одна рука вытянута. Уложена на бортик ванны как экспонат. Глядите ребята, мать Минхо еще теплая. Вернись он раньше – мог бы успеть. Заткнись. Вторая, плавала на поверхности – лодка Харона дрейфующая в алых водах Стикса. Голова безвольно свесилась на бок. Холодный, люминесцентный свет лоснился в белоснежных, потрескавшихся стенах ванной. Раздражал клетчатку глаз. Препарировал неокрепшее детское сознание. Красивое, бледное лицо матери навсегда приобрело оттенок серой фотографии из личного дела в морге. – Мама? Минхо вздрогнул. Голос дрожащий, тонкий, ещё не сломавшийся – раздался прямо в его черепной коробке. Больше не могу.

***

– Эй, Минхо. Хорош в облаках витать. – узловатые, длинные пальцы отщелкивают некое подобие джаза у него перед носом. В полумраке насыщенный неон – переливается всеми оттенками алого. Блики ложатся на лица болезненной испариной, рисуют предметам причудливые тени. Барная стойка как маленькая крепость. Сотни бутылок палённого бухла выстроились в ряд ядовитыми солдатиками. Напротив – столы, разбросаны по залу, разделены драпированным холодком шёлка. Вывеска гласит «Бар». Так просто, одно слово бар – за которым скрывается опасное паучье логово. После того, как главу семейства Бан упекли за решетку, очень и очень надолго. Чан принял бразды правления. Достойно переняв титул главного паука. Почти что Шарлотта, плетущая свои затейливые узоры. Липкие ловушки, из которых нет выхода. – Я тебе их в задницу засуну, Чан. – хрипит Минхо, одновременно промаргиваясь. Как может отгоняет назойливую картинку, живущую в лабиринтах его подсознания больше десяти лет. Бестелесный призрак в черепушке. Пуля, зависшая в полете. Руки в шрамах, как заведённые механизмы, продолжают натирать гранированное стекло стаканов. – Сукин ты сын. Работай давай. – парень насмехается. В зрачках плещется лукавый блеск и что-то еще... Смутное, темное, опасное. Почти так же из непроглядной чащи леса наблюдает волк. Не бросается. Когтями скребёт по земле. Выжидает. Минхо молчит. Смотрит исподлобья большими, карими глазами. Ожившая картина Маргарет Кин. – У тебя губа треснула. – Чан протягивает руки. Мускулы перекатываются под белёсой кожей. Запутанные нити синеватых вен – карта метрополитена в миниатюре, набухают. Пальцы пару минут назад отбивающие ритм, цепко хватают ворот черной рубашки и тянут его на себя. Прямо через заляпанную засохшими пивными кольцами барную стойку. Как котенка за шкирку. Его обдает знакомым бархатом сандала и легкой горечью черного перца. Ткань трещит. Он не сопротивляется. Позволяет горячему языку Чана слизать кровь со своей губы. Плавно проводя кончиком по обветренной пухлости. Увлажняя трещинки слюной. Смакуя солоноватый привкус железа. Минхо знает – насколько тому нравится играть в контроль. И нравится ожившая, надломленная версия «Падшего Ангела» Кабанеля под его ладонями. А еще, Чан заведует бойней, располагающейся прямо в подвале этого здания. И Минхо – один из его лучших гладиаторов. В дни, когда не приходится стоять за стойкой бармена, он сбрасывает с себя черную хлопковую рубашку. Поизношенная ткань впитавшая в себя алкогольные пары, перегар и пот – способна воспламениться от любой искры. Но внутри – он уже давно сгорел. Ходячий истлевший фитилёк. Скрип деревянных ступеней раздается в ушах умоляющим стоном. Лестница из костей. Лестница прямиком в Тартар. Четырнадцатый шаг утопает в глухоте бетона. Точка назначения достигнута. Добро пожаловать в миниатюрный Колизей. Хлеба и зрелищ. Требует народ. И он послушно ломает кости. Хруст сухожилий раздается в ушах подобно надкусанному чурросу слегка пропитанному шоколадным сиропом. Под его потерявшими чувствительность костяшками – человеческие лица трансформируются в полотна Бэкона. Густая кровь искажает черты, стекает в распахнутый в ужасе рот, забивается в глотке. Оруэлловские свиньи и навозные работяги восторженно орут. Сливаются в одну дьявольскую ватагу. Купюры летят как конфетти на рождество. А Минхо молча стоит над чьим-то телом. Грудь у них еле вздымается – но дышит. Он не убийца. И никогда им не был. Пусть и с детства порой приходилось отбирать чужие деньги... или жизни.

***

После смерти мамы, отец еще пару лет продолжал таскать его с собой. Сначала Минхо удивлялся. Верил что дорог. Наивный кретин. Потом понял – в руках отца, он был маленьким ломиком вскрывающим витрины, и разменной монетой – залогом за новую дозу. Перед глазами мелькали притоны, запущенные дома, подворотни. Тела – тощие, закутанные в тряпье, распластанные по углам, на грязных полах, на голом асфальте. Потревоженный хулиганами кукольный домик его кузины. В носу всегда отчётливо стоял прелый, землистый запах травы. Он наполнял их с отцом однодневные обители, окутывал юный взор, медленно пожирал слизистую. Они никогда не оставались нигде дольше чем на месяц. Драные обои, следы засохшей спермы на одеялах, трепещущий полиэтилен на выбитых стеклах. Экскурсия с полным погружением в обратную сторону понятия «жизнь». С каждым днем, душа его все больше становилась подобна черствому куску хлеба на завтрак. А глаза темнели – по-кошачьи ощущая опасность, но пока не зная выхода. Он видел всё. Гниющие язвы продолжающие впускать в себя иглы; продажные тела, которые никто не желал покупать за маленький пакетик с порошком; дрожащие ладони удерживающие металлические ложки с кристалликами над пляшущим огнем зажигалок. Отец говорил это алмазы. Кристаллики эти. Сущая ценность, ради которой не страшно разбить витрину магазина или взломать игровой аппарат. – Не страшно сын. Останься здесь. Как я уйду, убегай. Шептал он ему в ухо, опаляя зловонием гнилых зубов. Рука сжимала ворот изъетого молью свитера, царапала тонкую кожу. Минхо кивал. В первый раз – слезы застилали глаза плотной пеленой. Градом лились по щекам. Потом, привык. Отец оставлял его в притонах. Продавал в борделях. Покачиваясь, отворачивался спиной, удерживая котомку денег или наркоты в синеющих во мраке руках. Он тихо всхлипывал. Маленькой ладошкой стирая слезы и сопли. Вокруг осязаемая завеса дыма и сальные взгляды владельцев мелких картелей или сутенеров. Глядели. Думали. Предвкушали. Словно кошмары, вышедшие из под кисти Здзилава Бексиньского. А у Минхо в ботинке, плотно прижатый носком – складной нож. Холодит лодыжку. Натирает косточку. Одна бабочка на целую армию. Пользовался ли он этим ножом? Да. Всю свою жизнь. Бесконечную, бессмысленную пытку и борьбу за выживание. Ему везло. Его не трогали. Он извивался как уж на сковороде. Выскальзывал из передряг. Выживал как грязный паразит. Ради чего? Чтобы спустя несколько лет, когда дед узнал, щербато улыбнулся ему: – Бог тебя любит, внук. И шершавыми пальцами поворошив юную шевелюру, позволил отрабатывать свои собственные долги в «бойцовском клубе» семьи Бан. Хитрожопые взрослые. Он бился как загнанный, дикий зверёк. Детёныш, защищающий окровавленное тело матери. Ради кого? Ради деда? Наверное. Ради себя? Возможно. Ради будущего? Он знал что будущее это не про него. Это из другой пьесы, где герои получают освобождение, долгожданный катарсис после долгих лет мытарств. А его личная история не обрамлена гипюровой ленточкой. Никто не протирал с нее пыль и кровь. Никто не смотрел с искренней любовью в глазах. Никто не молился перед сном и не ждал. Ради чего он тогда жил? Не знал он, блять. Знал лишь то, что сдохнет молодым. Сделает это сам. Никому другому не позволит. И эта крошечная, иллюзорная власть над своей судьбой – единственное что у него было. «Такие дела» – рефрен в недавно прочтённой им «Бойне номер 5» Воннегута, знаменующий неизбежность смерти. Люди в любом случае оказываются мертвы. Вся эта умная книжная поебень – как её там, структурализм? – утверждает, что человек просто куча застывших клеток и атомов. Статичная фотка на надгробии. Родился мёртвым, мёртвым и помрёшь. И жизнь, настоящая жизнь, вспыхивает только в те секунды, когда эти микросраные частицы сходят с ума, сцепляются как псины в случку, и заставляют тебя двигаться. Рождают поток. – Такие дела. – повторяет Минхо. Избитым свернувшись в калачик в своей тесной халупе. Сдерживающим стоны и распластанным на рабочем столе Банчана. Или когда чьи-то оскаленные зубы вспарывают загрубевшую кожу кулака. В каждый из этих моментов, когда его долбанные клетки и атомы притягиваются, рождают движения, дыхание, имитацию жизни в его теле, он продолжает помнить – всё в мире имеет конец и нуждается в завершении. И он не боится ни смерти, ни жизни.

***

Расфокусированное зрение ловит мельтешение пятен. Формирует картинку со стертыми гранями и контурами. В алом свечении все выглядит почти как пламя преисподней. В воздухе кружится табачный дым. Подхватываемый сквозняком, бьется о стены как неупокоенный дух. Растворяется где-то под потолком. Оседает там темными разводами. Чан сидит в дальнем конце зала. В двух пальцах зажата сигарета. На столе, среди бокалов, разбросаны пачки купюр – принимает ставки на ближайший бой. Наблюдает издали. Как хищник на свои владения. Глядит на Минхо – как на собственность. Он его давно уже пометил. Что значит суверенность – Минхо забыл... или вовсе не знал. Да и плевать ему уже. Пусть и принадлежит кому-то. По крайней мере, человеческого тепла не лишен. А в Чане тепла хоть отбавляй. Он целиком одна сплошная промышленная печь. Обычно, лишь кости некогда бывшие людьми, тлеют в его пламени. Но в редких случаях, он и согреть способен. Конечно, о любви речи быть не может. Чан только развлекается. А Минхо понимает что любовь – это выдуманная хуета из книжек для недоумков. Остается принимать то, что дают. Спасибо, блять и на этом. На потрескавшейся, дубовой стойке – пинты золотистого пенного пива переливаются лимонным кварцем. Блики граненных стаканов с виски и ромом скачут зайчиками на стене. Сливаются с кровавым неоном. Растворяются в нем будто в разверзунтой пасти зверя. Испачканные мужики в синей форменной робе уныло вглядываются в опустевшие бутыльки соджу. Какой-то набор звуков играет на фоне. Минхо хочется блевануть. Башка трещит. Заебался. Прямо перед ним на высокий рустикированный стул, плюхается парень. Глаза круглые – две ониксовые пуговицы. Мягкие щеки. Аккуратные очертания губ. Блядская коллекционная кукла для извращенцев. – Здорова! Плесни-ка мне, уважаемый бармен, скотча! Только не то говно что под стойкой. А вон то – позади тебя. В фигурной бутылочке. Смотрю на нее и выебать готов. – смеется глухо, утробно – ложка засахаренного мёда в стопке абсента. Пытается выглядеть жутким. Но таящаяся в зрачках гуманность, нервные пальцы загибающих края салфетки на манер оригами – палят его с потрохами. Хан Джисон – местный барыга, работающий на двух братьев, контролирующих локальные поставки и оборот всевозможной дури и шлюх. Для Минхо он – один из немногих приятных человеческих особей. Познакомились они давно, когда Джисон ещё был таким же зашуганным подростком, давящим из себя браваду. Их объединяло отсутствие семьи, нутро – продолжающее кровоточить обидой, и постоянные прогулки по острию ножа. Они несколько раз делили одну постель, но ничего кроме взаимной разрядки из этого не вышло. Пару раз, Минхо даже задумывался об этом. Хренов любитель саморефлексии. Бессонными ночами, когда ливень хлестал прямо в окна. А на низком потолке и стенах играли отсветы гигантской неоновой рекламы с соседнего здания. Он неотрывно следил как в ее искусственном свете сплетаясь, бежали по стеклам беспорядочные нити капель. И прикидывал, что встреться они двое в другой жизни, авось и сработало бы всё. Но... они там, где они есть. И этого не изменить. Если Минхо подобно ссадине покрылся за эти годы плотной мембраной ненависти к людям. То Джисон – ебаный оптимист, губящий малолеток дрянными таблетками, сохранял внутри какое-то вызывающее вопросы миролюбие. Чертов ходячий оксюморон. – Пять тысяч вон. – отрезает Минхо. – Ну бля, Минхо... Запиши на мой счёт. Отыграюсь и верну с процентами. Только в этот раз не проеби бой. – руки в серебряных кольцах поправляют кожаный пиджак. Забавная картина – гангстер выглядящий как поп-звезда. – Джисон, отъебись по-дружески. И так хуёво. У меня кажется сотрясение с прошлого боя. Из бесплатного – могу блевануть тебе в стакан. Тот снова смеётся. С шлепком ладони о липкую стойку материализуется новенькая зелёная бумажка с портретом Сечжона Великого. Засранец. Всё дурью мается. Уголок губ Минхо приподнимается в каком-то диковатом подобии ухмылки. Пальцы подталкивают к тому охлаждённый стакан. Чивас плещется в нём предзакатным морем Чеджу. Сейчас бы на Чеджу. Подальше от всего. Хан Джисон отпивает маленький глоток. Оглядывается по сторонам. Наваливается на стойку не страшась испачкать пиджак. Голова тянется ближе – мол готовься к секретику. Раздается шепот: – Видишь того типа? В светлой рубашке. Минхо всматривается в зал. Глаза продираются сквозь алую дымку. Скользят по физиономиям. По жирным рожам местных чинуш, по зажатым в их объятиях замученным проституткам – тональные крема уже неспособны замаскировать синеву под глазами, по озлобленным работягам и сомнительным залётным компаниям. Вдали, где-то в самом углу, рядом с музыкальным автоматом – раритет, который отец Чана привез из Австралии, стоит фигура. Блять, что-то смутно знакомое. Стоит. Вглядывается в пластинки. Одна рука копошится в кармане – мелочь ищет. Музыкальный гурман видите ли. – Что это за уебище? Твой новый бойфренд? – небрежно бросает Минхо. А близорукие глаза все не сходят с парня. Тот кидает в прорезь блестящую монету. Кончиком пальца тыкает кнопку. Раздается едва слышное дребезжание винтиков. Механизм старинный. Заводится медленно. Минхо невольно вспоминает деда. Он всегда включал здесь какой-нибудь заунывный тротт со словами – мой агрегат такой же старый как эта музыкальная штуковина, заводится медленно, но как только игла поймает в дорожку – вывернет всю душу наизнанку. Интересно, как он там на зоне поживает. – Не мой типаж. – отвечает Джисон. – Он скорее в твоём вкусе. Но Минхо не слышит его. Неторопливый перебор струн протискивается между ребер. Легкие аккорды. Надрезающий опухоль одиночества тихий фолк – разносится по залу. Внутри что-то сжимается. Ким Чхан Ван со своим вкрадчивым Let's Walk On мажет по спине россыпью мурашек. Парень в белом поворачивается. Окидывает безразличным взглядом поверх лиц и голов. Усаживается на бордовый пуф. На бледном лице контрастирует тьма и неон, от чего кажется будто нет во всем мире более неприкаянного человека. Выглядит прямо как один из персонажей Эдварда Хоппера. Весь облик – целиком сквозит отчуждением и меланхолией. – Ближе к делу. – откашливается Минхо. Внутри что-то щемит. Призрак из прошлого. Пуля, зависшая в полете. Любимая песня его матери. – Паренек этот, работу ищет, срочно. Замолви за него словечко перед Чаном. В долгу не останусь. – Схуяли я должен за него договариваться? Сам иди. Кабинет прямо за углом. – Ты же знаешь... У нас с ним кое-какие тёрки. А ты у него на особом положении. Парню правда помощь нужна. Ну да. На особом положении – снизу. Прямо под ним. С его членом за щекой. Минхо закатывает глаза. Демонстрирует склеру исчерченную красными жилками: – Что за тип? Откуда взялся? – Работал в хост-клубе в Кабуки-Тё. Отморозки хангурэ удерживали его хуй знает сколько... – А тебе он кто? – Пару лет назад, когда Ян Чонин еще щенком был... Помётом своей мамашки хитрожопой лисы... Ездил я с ним устанавливать связи, так скажем. Познакомились с этим вот, не помню как, бухой был в мясо. Но видимо пообещал ему убежище. – Хах... Дипломат блять. И как пацан вырвался-то? Хангурэ обычно не отпускают просто так. – Да-а. Он отработал вроде бы. Короче, шанс появился – сразу съебался. Как снег мне на голову. Будто у меня других забот нет... Пристрой его, а... Пусть ставки собирает. Пол драит от крови. Посуду таскает. Всякое такое, что мы раньше делали. – Джисон вновь округляет свои глаза – глянцевая тапиока на дне стакана. Минхо удручённо кивает. Ладно уж. Судьба у меня такая. Быть святой Девой Марией. – А что к себе-то его не пристроишь – вырывается вопрос, пока он натирает потрескавшийся лак стойки. – Он сколько себя помнит – среди шлюх жил. – Джисон понижает голос, – И сам шлюхой был... Ты хочешь, чтобы я его вновь в то же болото? – А если... Отморозки эти, за ним поедут? – Не поедут... Но если так, то здесь искать будут в последнюю очередь. Сам знаешь. – Джисон допивает свой Чивас. Стакан с громким стуком опускается на обшарпанное дерево. Ким Чхан Ван давно замолк. Но сердце по прежнему сводит фантомной болью. – Зови. – почти выплевывает Минхо. Может быть на том свете зачтется. А пока, есть только ад. И это – бесконечное сегодня. Джисон кивает парню. Одной рукой подвигает соседний стул поближе. Раздается противный скрип ножек о каменный пол. Пальцы Минхо машинально опускаются под стойку. Нащупывают знакомую гладкость бутыля. Жидкость игриво омывает стенки – на вид бензин, и на запах бензин. Наливает себе полный стакан. Ждет. Щурится. Вглядывается в приближающуюся фигуру. А перед глазами лицо мамы. – Удивлен что эта штука до сих пор работает. – тонкий палец указывает на музыкальный автомат. Голос негромкий, но твердый. Холодный как горный ручей. И взгляд – отчужденный. Словно его хозяин сидит где-то глубоко внутри. Запертый за сотней дверей. Лишь частичка души выглядывает в замочную скважину. А все остальное, не тело – осколок айсберга. Ледяная фигурка маленького принца во дворе начальной школы. Мягкие черты лица. Прямая фигура. Искрящаяся юность безжалостно испачканная реальностью. Минхо хмурит лоб. Расчерчивает межбровье двумя неглубокими ямками. В ладони удерживает полный стакан. Парень опускает взгляд на граненный хрусталь. Содержимое едва подрагивает внутри. Затем оглядывает бармена, словно впервые замечает. На лице читается выражение будто они всего-навсего случайно встретились на концерте симфонического оркестра, а не в паучьем логове на самом дне мира, куда даже господь бог боится заглядывать. – Я Ким Сынмин. Джисон сказал ты можешь помочь с работой. – интонация ровная, пустая – читает буквы телесуфлёра прямо на лбу у Минхо. Тот раскрывает рот. Выглядит как придурок, которого заставили решать судоку. Незаживающий кулак чешется въебать по наглой роже. Но он не делает ни то, ни другое. Прожигает взглядом. Выхватывает детали. Шерлок Холмс хренов. – Хм... Скажи мне, Ким Сынмин. Почему я должен ради тебя жопу надрывать? – Минхо спрашивает спокойно. Но в голосе звучит тихий металл, отчего Джисон невольно напрягается, с полной готовностью разнимать драку. – Не знаю. – честно отвечает Сынмин и складывает изящные кисти рук на стойку. Рукава легкой рубашки воздушным льном сползают к локтям. Темный обсидиан зрачков Минхо цепляется за запястья и предплечья. Профессиональный взгляд тут же ловит знакомые маркеры. Следы. Не от боёв. Но от чужих побоев, щедро сдобренных личным вмешательством. Настолько глубоким, что буквально осязаемым. Минхо глядит на испещренные выпуклые полоски, и явственно ощущает на себе прикосновение холодной стальной кромки. Плавное движение. Щиплещая боль. И стремительно набухающие бусинки рубина, контрастирующие с бледностью кожи. Сынмин замечает. Привычно одергивает рукава. Прячет кисти под стол. Джисон бездумно крутит в пальцах пустой бокал. Кольца тихо позвякивают о стекло. Переводит взор с одного, на другого. Как ребенок, ей богу. Можно поклясться что мыслительный процесс в башке Минхо на мгновение даже вытесняет вечную мигрень. С тихим треском шестерни входят в пазы. Он старательно отгоняет призрак прошлого. Белый кафель и алые разводы – размытым полароидом клеется к векам. Ещё и Ким Чхан Ван вероломно сыграл свою роль. – Ладно. – бурчит он. Полный стакан янтарной жидкости скользит по стойке. Сынмин ловит его кончиками пальцев. Глядит внутрь, будто собирается в нем утопиться. Минхо плещет себе ту же бурду. Далеко не Чивас, но Чан позволяет пить ее сколько влезет. Даже при том, насколько высок риск найти бездыханное от интоксикации тело Минхо. Он легонько приподнимает стакан, мол – Чирс, блять, – залпом вливает в себя. Горячая волна обжигает горло, прокатывается по стенкам пищевода, добирается, искусно лавируя до желудка и уже там, наконец, укладываясь на самое дно, затихает. Тело обдает легким жаром. – Вижу вы общий язык нашли... Я пошел тогда? – ониксовые зрачки хитро блестят. Кольца мельтешат по кожаным лацканам стряхивая невидимую пыль. – Пиздуй. – фыркает Минхо, – А ты иди за мной. – небрежным движением, он подзывает Сынмина.

***

Минхо стоит на пороге кабинета Чана. За дверью, привалившись к стене – ждет как эфирный фантом – Сынмин. В кабинете глухо раздаются отголоски всех посторонних звуков – отрывков голосов, звона посуды, трепанирующего ритма мелодий. Создаётся впечатление словно он оказался по другую сторону реальности. Ли Минхо в Зазеркалье. Плотный, объемный запах дерева и табака; старый, массивный стол, заваленный бумагами; несколько дешевых репродукций на стенах, которые Чан выдает за оригиналы – резким ударом под дых, возвращают Минхо в прошлое. Он смотрит на Вермееровскую «Женщину с бокалом вина», Матиссовский «Танец» – знает каждый мазок наизусть, но перед глазами всплывает совсем иная картинка. Отчетливый скрип двери. Ладонь деда на спине. Застрявший в носу запах свернувшейся, подгнившей крови. Минхо было четырнадцать, когда он впервые вошел сюда. Именно тогда, его тело перестало принадлежать ему. Острые коленки, жилистые зачатки нелепых бицепсов на руках, рассеченная бровь. Взгляд исподлобья. В бездонной смоле зрачков – ненависть и непонимание. Оценивающий взгляд главы семейства Бан – Джека, казался ему тогда хуже пощечины. Тот не видел в Минхо человека, только лишь потенциальный товар. Загнанную бойцовскую собаку. – Уверен что он справится? Надменный голос. Щелчок зажигалки. Похрустывающий табак и едкий дым, покалывающий открытые раны. – Да. Голос деда дрожал. Непонятно правда, от чего – от боли или страшного похмелья. Густая кровь плотной шапкой облепила ему голову. Волосы свалялись. Поломанные пальцы левой руки скрючены как игрушечные. – Если твой щенок не справится. Придется отрабатывать иначе. В борделе Янов и Со. Или вскрытым брюхом... молись чтобы у него были здоровые органы. Дед кивнул. Конечно блять кивнул. Держался за жизнь всеми заскорузлыми пальцами. Вгрызался зубами. Продал внука за свои долги. За праздную жизнь. За море алкоголя в котором он плавал ежедневно, за шалав с ЗППП, за игровые автоматы сдиравшие с него последние штаны, и оставляющие Минхо с пустым животом неделями. Может быть и прежде, он себе не принадлежал? Да. Сначала шарнирная марионетка отца. Затем деда. Потом – Джека Бана. А в будущем и его сына – Криса, подслушивающего в тот день разговор за дверью. Перспектива быть ежедневно выебанным извращенцами, или разобранным по частям как диковинный механизм – претила до жгучих, с трудом сдерживаемых слез. Оставалось лишь драться. Цепляться за жизнь подобно отцу и деду. Ради кого? Не знает он блять, ради кого.

***

Выслушав просьбу, Чан неторопливо вынимает из кармана пачку сигарет. Зубами достает одну. Подносит к пляшущему огоньку. С заметным удовольствием делает глубокую затяжку, выдыхая белые клубы дыма в сторону. Смотрит на Минхо сквозь завесу, сквозь искрящиеся угольки зрачков. Смотрит развязно, почти восторженно. Не как на человека. Как на подлинник бесценного произведения искусства, всецело принадлежащего ему одному. – И зачем мне этот пацан? – спокойно, даже ласково спрашивает он. Когда Минхо предлагает позвать Сынмина, познакомить лично, Чан отмахивается – Не интересно. А интересно вот что. Крепкое, закаленное боями тело. Лицо – открытое, до невозможности красивое для человека с такой судьбой. Одновременно дар и проклятие. Бровь пересекает короткий шрам. Потрескавшиеся губы зазывно приоткрыты. Язык Минхо блядски скользит по нижней губе, оставляя поблескивающую влажность. Чану хочется искусать эту пухлость до крови. Он встает. Тяжелой, хищной поступью обходит дубовый стол. Останавливается в двух шагах. Разглядывает так, как глядят на картину, перед тем как повесить на стену. – Тебе что, он понравился? – шероховато шепчет. Ладонь касается острой скулы. Под широкими плечами перекатываются мышцы. Минхо отрицательно кивает. Чан знает, что тот не врет. Но хочется поиграть. Пофантазировать, что бы он делал, если бы Минхо не смотрел на него Так. Если не прятал за колкостью темных, холодных глаз острое желание. Нужду в его касаниях. Нужду в человеческом тепле. Ницше говорил: Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Это про Минхо. Он бездна. Бесконечная и беспроглядная. И вряд ли кому-то суждено полностью постичь его. Но Чану вполне достаточно возможности проникать внутрь. Владеть его горячим, покрытым шрамами телом. Каждый шрам – отдельная история. Нечитаемая, мать его, книга. – Раздевайся, – голос спокойный, даже ласковый. Минхо поднимает руку к пуговицам, не обрывая зрительного контакта. Пальцы дрожат, совсем чуть-чуть. Подбитые костяшки двигаются как арахниды, расстегивают – одну за одной. Черная хлопковая рубашка падает на пол. Чан окидывает его взглядом. Касается пальцами его сильной груди. Неторопливо. Как-будто удерживает в руках хрупкий китайский фарфор. Проводит по ключицам. По шраму на ребре. По тонкой коже над животом. Минхо сглатывает. Кадык дергается. — Ты дрожишь, — говорит Чан и тянется за поцелуем. — Ошибаешься. – Минхо выдыхает ему в губы. Языки сталкиваются во влажном, диковатом танце. Чан кусает, оттягивает нижнюю губу Минхо, углубляется. Делит слюну, делит желание. Его ладонь скользит ниже. Задерживается на ремне. Минхо едва заметно замирает. С тихим металлическим звоном – пряжка расстегивается. Затем, слышится свист выскальзывающего из шлёвок кожаного ремня. Он падает на пол. Вместе с брюками. Вместе с остатками Минхо, который еще пытается выглядеть равнодушным. «Женщина с бокалом вина» почти насмехается над ним, так и не пригубив свой напиток. Старая лампа на столе – мигает, как стробоскоп в камере-обскуре. Шумы из-за стены – признаки продолжающейся жизни, тонут в тяжелом, прерывистом дыхании. – Ты так и не научился расслабляться, – Чан снова улыбается. Большим пальцем оглаживает щеку. Опускает ладонь на шею – сжимает, почти больно. Но Минхо не сопротивляется. Внутри – странная легкость. Словно только и ждал этого. Словно боль – единственное, что он понимает. – Я знаю как тебе нравится, – шепчет он и разворачивает Минхо спиной. Его лицо оказывается прямо между Матиссом и Вермеером. Ладони упираются в прохладу шершавого гипсокартона. – Знаю, как сделать тебе приятно. – Чан опаляет его затылок. По загривку, чуть ниже роста волос, разъедающими пятнами разбегаются мурашки. Ладони неторопливо скользят по позвоночнику. Минхо безуспешно пытается выравнять дыхание. Ниже. Останавливаются на талии. Умелые пальцы зацепляют резинку боксеров. Тянут. Ткань сползает по бедрам. Беззвучно падает к ногам. Минхо переступает через нее. Закусывает губы, раздираемый сладкой пыткой. Сквозь оглушительную дробь сердца, слышно как поскрипывая открывается ящик. Чан не глядя вынимает пластиковую баночку. Щедро выдавливает жидкость на пальцы. Фруктовый, почти приторный аромат заполняет пространство. От предвкушения, колени у Минхо слегка дрожат и подгибаются. Он широко расставляет ноги. Ладони упираются в стену с такой силой, что кажется будто он пытается ее сдвинуть. Сизиф блять. Чан с тихим шелестом согревает лубрикант в ладонях. Минхо хрипло выдыхает. Внутри все сжимается в гордиев узел. Он в курсе, что будет дальше и Как именно это будет. И часть его – та, которую он ненавидит – дико жаждет этого. Чан подходит. Прижимается грудью к его спине. Обжигает кожу подобно раскаленной печи. Он горячий, мокрый от июньского зноя и сдерживаемого напряжения. Пахнет табаком, пряным мускусом и чем-то сладким, немного древесным. – Расслабься. Минхо старается расслабиться. Из легких вырывается утробный стон, когда он чувствует, как ладонь Чана скользит с каменной твердости живота, на твердость влажного от естественной смазки члена. Как его пальцы обхватывают плоть, неспешно двигаются по всей длине, сжимают головку, касаются основания. Он закусывает губу, глотает стоны. А Чан издевательски ускоряется. Не сильно. Но достаточно, чтобы блядский, рваный стон вновь сорвался с его уст. Чан тихо усмехается. Проводит языком по его шее. От седьмого шейного позвонка до мочки уха. Влажно. Жарко. Покусывая, тянет за серьгу, стучит зубами о металл лабретов. Минхо закрывает глаза. Внутри – разверзся ебучий вулкан. А ему почему-то кажется, будто он стоит в самом его эпицентре и смотрит на себя со стороны. Видит свое тело у стены. Свои пальцы, вжатые в трещины гипсокартона. Полумрак кабинета, подернутый дымкой тлеющей в пепельнице сигареты. Пятерых обнаженных людей с полотна Матисса – танцующих на пепле его самоуважения. Чан кладет одну руку ему на затылок. Прижимает к стене. Не сильно, но ровно так – чтобы ощущать над ним власть. Вторая ладонь скользит к ягодицам. Баночка вновь открывается – лубрикант холодный и скользкий. Чан касается его задницы, скользит пальцами по промежности. Плавно вводит палец. Минхо сжимает челюсть. Пытается не издавать ни звука. Если застонет вновь, Чан получит все, что хотел. А Минхо – проиграет. Но внутри, под слоем сопротивления, горит не просто тепло, а жар – чертова температура плавления железа. А еще, непонятная благодарность к рукам, которые делают это с ним. Чан двигается внутри него. Вводит второй палец, третий. Растягивает его с той же неторопливостью, с которой обычно рассматривает картины в местной захудалой галерее. Минхо прижимается лбом к стене. Закрывает глаза. Пытается представить что-то другое. Мост. Воду. Солнце, которое слепит глаза. Но Чан находит нужную точку. Нажимает. Тело Минхо выгибается. Стон – глухой, разорванный – застревает в горле. Он всхлипывает. Стискивает зубы. Но мышцы не слушаются. Он чувствует, как член подрагивает, липнет к животу, упирается в холодную стену. – Не сдерживайся, – шепчет Чан, – Дай мне услышать. Минхо качает головой. Отказывается. Чан нажимает на простату снова. На этот раз дольше, сильнее. Лавина удовольствия накрывает волной, перекрывает дыхание. Он сжимает зубы так сильно, что челюсть начинает болеть. Но стон все равно вырывается. Надрывный. Почти болезненный. Минхо закрывает глаза. Каждой клеточкой тела чувствуя как его мышцы сжимаются вокруг пальцев Чана. Как внутри него лава неконтролируемо выходит из берегов. Сжигает нутро и остатки здравого смысла. Ему нравится это. Нравится, как Чан умело находит нужные точки. Нравится, как его тело откликается на каждое прикосновение. Нравится не думать. Нравится быть просто телом. Просто ощущениями. – Ты готов. – севшим голосом произносит Чан. Не спрашивает. Констатирует. Минхо кивает. Он готов. Он всегда готов. Слышит, как расстегиваются джинсы. Шуршит грубая ткань. Хлюпает лубрикант. По выгнутой спине скользит рука – успокаивающе. Через секунду, Чан приставляет головку к растянутому входу. Минхо сквозь зубы втягивает воздух. Чувствует, как тело открывается навстречу проникающей твердости. Чувствует, как мышцы сжимаются вокруг. Как горячо становится внутри. Плотно, тесно, приятно. – Хорошо, – выдыхает Чан. И продолжает двигаться. Сначала медленно, давая привыкнуть и одновременно сводя с ума. Пальцы скользят по спине. Вниз. К ягодицам. Сжимают, сильно, до алых следов, до россыпи синячков. Минхо хрипит от избытка ощущений. Он ускоряется. Толчки становятся глубже, ритмичнее. Кабинет заполняют выразительные шлепки. Они звучат почти в такт сердцебиениям. Минхо подается тазом назад. Навстречу. Требуя большего. Чан замечает, беззвучно смеется, дыханием выжигает шею. Его рука опускается на член Минхо и начинает скользить в рваном ритме. – Вот так, – шепчет он. – Злой и опасный... Но такой ручной. Минхо не может больше сдерживаться. Животный, почти истеричный стон вырывается наружу. Пальцы Чана впиваются в его бедра. Уже не контролируя себя, он вбивается в тело Минхо. Словно пытаясь впечатать того в стену, оставить между двумя репродукциями его силуэт, как подлинный шедевр. Каждый толчок – точный, рассчитанный, доминирующий. Минхо чувствует, что внутри нарастает волна. Тело дрожит – ходуном ходит, а мышцы пульсируют – бесконтрольно сокращаясь под сильными толчками. Оргазм накрывает его. Сшибает с ног. Вытесняет разум. С длинным, прерывистым вздохом он кончает. Пачкает стену, свои пальцы, и кажется умудряется задеть картину Вермеера. Через несколько толчков, кончает и Чан. Разливается внутрь горячей, вязкой жидкостью. Минхо слышит собственное сердце в ушах. Ноги не слушаются. Мышцы саднят. Стена едва ли холодит покрытый испариной лоб. За его спиной Чан не спеша застегивает джинсы. Достает носовой платок. Протягивает ему. Минхо поворачивается и молча берет. Тело все еще дрожит. Но внутри – странное спокойствие. Как после хорошего боя. Когда из него вышибают все дерьмо. Они сталкиваются взглядами. Глаза Минхо снова темнеют и покрываются льдом. Чан смотрит. Улыбается. Самодовольство разливается у него по лицу. Алеет на щеках. Блестит в каплях пота у висков. – Скажи этому своему Сынмину. Пусть приступает завтра. А ты готовься к бою. На кону большие суммы. Минхо кивает. На автомате натягивает одежду. Пальцы предательски продолжают дрожать. Он выходит из кабинета. За дверью – Сынмин. Замер прислонившись к стене как призрак. Смотрит на него. Молчит. Всё слышал... Осуждает? Да похуй. Минхо не глядит в ответ. Проходит мимо. Все тело ноет. Внутри – странное, знакомое облегчение. Он не знает что это. Он не хочет знать. Просто вновь встает за стойку, залпом осушая полный стакан паленного виски. Ради кого всё это? Не знает он блять, ради кого.