Единственный человек, который лжет Леви

      Май 852       Oneiroi — LUAMEL              Ханджи опустила голову на его плечо.       Он чувствовал себя максимально больным и разбитым, сидя на подоконнике гостевого дома. Из окна было видно колизей его битвы пары предыдущих часов. После нее они вернулись в таверну и продолжили есть и пить, однако, градус радости медленно снижался. Леви был честно насильно убежден, что дело все в том, что отряд устал. Вероятно, ему не врали, а вероятно…       — Вот ты зачем…       Леви опустил руку на ее затылок. Она, отстоя от него, едва согнулась. Высокая, с рыжиной, обычно бодрая до бешенства, сейчас она была уверенно спокойна и рациональна. На столько, на сколько это можно ожидать от достаточно пьяного человека. Сначала она действительно была радостна и весела, но как только они пересекли порог арендованной комнаты, так вся ее маска медленно начала стекать, как невысохшая штукатурка под проливным дождем.       Она скинула пиджак. Скинула жилет. И осталась в злосчастной широченной рубашке. Тонкие завязки на вороте небрежно болтались.       Пальцы медленно поползли в ворох красновато-рыжих волос. Запах вишни не выветривался. К нему примешался запах корицы.       — Тебе не стоило.       — Ты же не обиделась на слово «уродина»?       Она подняла на него глаза. Короткий командирский взгляд был истончен изнутри. Тонкий нос неуверенно шмыгнул. Глаза забегали. Пальцы нервно уцепились за завязки. Конечно, не в этом дело…       Леви соскочил с подоконника. Его пальцы аккуратно коснулись ее пальцев. Что-то холодное как мрамор и что-то горячее как огонь костра. Завязки были скручены в отдельный бант каждая. Тонкое слабое движение. Ее пальцы медленно сжали его запястья.       — Прости… Я… Растерялась…       Она упала на колени. Перед ним была не Командующая. Перед ним была та самая Ханджи Зое, которая так хотела познать суть титанов… Которая тащила его на вылазку с целью их захватить. Которая проводила дни и ночи за книгами и экспериментами. Леви опустился перед ней, уперевшись спиной в стену под окном. Зажав рукой рот, она быстро судорожно дышала.       Ах вот что…       На пол падали крупные горячие капли слез.       — Тебя больше некому защищать. Значит пока я могу — я буду…       Через зажатый рот рвался низкий гул.       — Ханджи…              Леви сел под окно и притянул за плечи ее к себе. Она закусила палец, чтобы не проронить ни звука. На его рубашке медленно отпечатывались пятна слез. Она всхлипывала, все сильнее вжимаясь в его тело. Казалось, что она хочет спрятаться, забыться.       Потеряться.       Он прижал ее к себе. По рукам потекло тепло ее тела. Электричество между ними заискрило. Он не любил такие моменты. Судорожные вздохи стали еще чаще. Она не была котенком, чтобы поместиться в его руках целиком. Но было наплевать. Ее боль, ее сила — все это сейчас было таким естественным, таким… живым. Леви вздохнул так, словно это ему было тяжело дышать, словно это он задыхался в судорогах. Здесь не было места равнодушию.       Сползла, уткнувшись лицом ему в грудь, слегка освободившись от его объятий. Он запустил руку в ее волосы и прижался губами к ее затылку. Ее потеря, его боль… Как молния — все, что пробивало ее, то пробивало его. И из этой связки было не ускользнуть. Ханджи была сейчас маленькой девочкой, а Леви — маленьким мальчиком. Все это делало сейчас жизнь Леви невыносимой. Потому что учить Ханджи смирению было бесполезно. Учить себя смирению к ее проблемам было еще более бесполезно.       — Раньше…       Она сглотнула и продолжила.       — Раньше был Моблит.              Она плакала. Ему хотелось выть на Луну. То ли от безысходности, то ли от понимания. Как бы ни хотелось соблюсти весь этот парадный вид, при котором он был бы просто утешителем и не был вовлечен в ее личную трагедию — шанс этого крошился с каждой секундой. Каждая следующая секунда приближала его к собственной боли, которую он закапывал глубже, чем закапывают гробы в могилах.       Если этим стенам суждено рухнуть — они рухнут, сейчас или никогда. Но даже если так, то я не хочу быть одному поражен этой болью. Пальцы наткнулись на завязанную с осторожностью повязку. Парой секунд позже она соскользнула со щеки Командующей.       — Раньше был Моблит… — повторил он, откидывая повязку в сторону. Под его пальцами ползли змеями ее плотные тяжелые волосы. Чем тяжелее она дышала, тем больше ему казалось, что она сама врастает в него, как дерево корнями всаживается в любую постройку. Каждый удар сердца был подобен удару молотка.       Это было не все, но очень… много. Моблит. Он был для нее тем практичным крылом, которое держало весь Исследовательский центр. Он видел все движения наперед. Видел ее цели и верил в нее, даже если ее идеи были безумно дурными. Именно поэтому любая проблема Ханджи была бы сразу перехвачена Бернером. Это был вопрос безопасности в первую очередь. Ее правая рука.       Леви это никогда не волновало. Моб относился к нему настороженно, поскольку имея столь суровую репутацию, Леви мог быть сам источником опасности для Ханджи. Особенно, когда сам пытался поддержать ее безумные идеи, не ставя никого в известность. А каждый просчет в этом деле мог быть решающим для Ханджи в первую очередь. В первое время встречаясь у Лаборатории, Моблит каждый раз оценивал Леви как новую угрозу, хотя и знал, что тот сам с удовольствием оставил бы Ханджи где-нибудь в кабинете, нежели вел бы за Стены. Леви отвечал Мобу взвешенным, но довольно холодным взглядом, полагая, что личные чувства в данном случае играются в одну сторону. Ханджи же была просто собой, забывая смотреть на того, кто даже заходил к ней в лабораторию. Ей было относительно наплевать на Леви, но еще больше было наплевать на Моблита, который, по ее собственным словам, путался у нее под ногами. Но…       Как цепной пес, он знал свое место. Знал, для кого он и кому он. Поэтому если бы Моблит был парой часов ранее там, этого никогда бы не было. Он бы сам набил морду тому телу, которое попыталось оскорбить Командующую. Не позволил бы усомниться в своей Командующей. Или…       «В горе и в радости…»       — Раньше был Эрвин… — вторила она.       — Раньше был Эрвин… — он вновь повторил за ней и почувствовал, как теперь эта адская молния поражает его. Проходит от затылка. Протаскивается тугой нитью через глаза. Бьет по корню языка и стекает лавой по горлу. Прожигает живот, позвоночник и ползет по ногам ледяной плетью…       Мир раскололся на осколки уже после его смерти. Этот мир, которому он не хотел более принадлежать.       Он опустился щекой на ее волосы и закрыл глаза.       Эта бесконечная цепочка боли. Эти люди, которые никогда не знали потерь и никогда не оценят чужих потерь. Люди, чьим интересам они служили и служат. Кого они теперь должны спасти. Этот новый страшный мир, в котором все перевернулось вверх дном. Эти бесконечные проблемы, которые теперь были именно их проблемами.       Его и ее.              Всего двое. На все проблемы этого чертового мира.       И больше не у кого спросить. Больше не к кому прийти за советом.       Больше некому довериться.       Кто мы теперь? Разведкорпус острова Парадиз? Спасители Эльдии?       Раньше такого не было ни в задачках, ни в пособиях. Ни в тренировках. Ни в учебниках. Ни в теории. Ни в практике.       Каково было бы тебе, Эрвин, спасать целый остров? Целый народ? Народ, который живет не только здесь?       Ты мог это предположить? Что бы ты сделал?       Что ты наделал…       Все эти годы, которые он твердил — «доверяй себе, доверяй своим» — все эти годы внезапно стали безумно далекими. Сотнями лет. Тысячами. Теперь как тебе доверять себе, если…       Если ты один взрослый теперь, Леви Аккерман.              — Как ты думаешь… — через всхлипы он услышал ее слова, — Эрвин с Моблитом оценили бы мой новый вид?       Он взглянул на нее. Она, с блестящим от слез красным глазом смотрела на него. На губах изогнутая кривая усмешка, прерываемая короткими всхлипами. Он смотрел на ее лицо, даже без повязки остававшееся гармоничным. Просто не таким как у всех. Тонкая кожа, наросшая на глазу, не пугала его. Слегка блестящая, новая, прикрывающая все те грехи, что были ранее. Короткий шрам был лаконичным и, на удивление, ровным. В отличие от множества шрамов, которые он видел, криво сросшихся, красных, с вывороченной кожей… Шрам Ханджи был просто напоминанием.       Как глупо.       И как глубоко.       — Я думаю, они бы оценили…       Леви почувствовал, что невиданное доселе чувство паники охватило его. Ханджи опустилась ему на грудь. И задышала ровнее. Но для него это стало чем-то забытым, но неизменно новым…       Я бы рассказал тебе про чертовы книги. Я бы рассказал тебе про твою мечту.       Я бы увез тебя к морю.       Я бы был там с тобой, когда последнему титану размозжили голову гильотиной.       Я был бы с тобой.       Я так соскучился, Эрвин. Ты не представляешь, сколько всего я бы хотел тебе рассказать…       Где-то на улице завыл пес.       Леви был бы безумно рад к нему присоединиться…