Единственный человек, который лжет Леви

      Октябрь 846 — После Исхода       Memories — Yuki Hayashi              Холодная вода сменялась радугой тепла. Автономная система водоснабжения была великолепным изобретением. Но расчет — на четыреста человек, а не на сорок.       Маленькое оконце, выводящее в торцевую часть здания. Цоколь. Камень.       С плеч съезжали тягучие капли холодной воды. Открытое окно утренним холодным воздухом остужало горящую кожу.       Солнце повернулось, едва-едва. Оно-то сегодня восстало из мертвых. Но он все равно знал каждый камень, каждый холодный выпуклый камень — наощупь. Медленно, с усилием поднял голову к окну. Через закрытые глаза едва пробивался слабый оттенок чуть менее черной темноты.       Когда же это все закончится… Пятнистая тьма, ведомая шумом воды, разбивавшейся о камни. Леви подумал, что если бы камни были могильными, то это было еще более смешно. Абсурдно. Смешно.       И правдиво.       Десятки горячих рук в крови, хватавших его плащ. То, как плащ покрывается кровью со всех сторон. Он стоял в огромном озере. Но это была не прохладная пресная вода, окруженная деревьями. Озеро крови, горячее чем он сам, горячее чем палящее солнце. Чем его стремления и желания.       Он жаждал окунуться в него, чтобы это больше никогда не преследовало его.       Где здесь чья? Моя? Твоя?       Разведчика? Гражданского?       Здесь не плавали конечности, не плавали нашивки и плащи.       Безмерное ровное, тягучее.       Каплями сходящее по твоей коже. Твоя кровь тоже будет там.       Мы все там будем.       Пытаясь выдержать этот жар, который поднимается от самых щиколоток и не дает тебе сделать ни вдоха, наполняя ноздри удушающим жаром и запахом, который ты никогда не забудешь. Узнав его однажды, он утопит тебя, заставит опуститься на колени.       Кто ты такой, чтобы перечить смерти? Зачем ты сопротивляешься?              Глаза, лица, трава, холка лошади, бесконечное голубое небо.       Титаны. Люди. Холка.       Люди.       Кровь.       Плащ.              Бесконечное голубое небо над головой. Ты — свидетель моей боли, свидетель чужих страданий. Если на тебя мы смотрим в последний миг своей жизни, то почему ты так к нам жестоко?       Глубоко под кожу въелась та грязь, которую не соскрести.       Грязь чужой боли, за которую тебе молить о смерти. В которой виноват ты. И даже капля твоего сострадания обелила бы тебя. Но ты был холоден. К крикам. К рукам. Ты не вынул клинков. Не вступил в бой.       Но вступил. Побоявшись.       Скудно.       Постыдно.       Как страстно желал ты тогда жить, когда бежал от них, зная, что ты ничего иного ты не можешь сделать. Но ты даже не попытался ничего изменить. Не попытался.       Не смог.       Не сумел.       Не хотел.       И сейчас ты — ты! Ты живой, но говоришь лишь о прошлом и о том, как хотели бы жить все они. И говоришь ты так, словно сам не хотел. Не хочешь. Не будешь.       Плачь же! СМИРИСЬ!       Ты бы мог их всех убить сам, если бы тебе дали в руки нож, но ведь ты решил, что это постыдно и поэтому ты бежал. Вперед. Через долы и равнины — за тем, чтобы потом пытаться убежать от того, что ты сделал.       Но мог ли?       Ослушался ли бы?              А хотел ли ослушаться?       Обернись, вот твоя доля — гореть факелом и вести всех тех, кому ты предашь свое горло. Вести туда, где ты сам ничего не будешь знать.       Вот проклятье тебе, стоящему по колено в человеческой крови.       Стоящему, глядя в бесконечное голубое небо и молящее избавить тебя от всех этих мучений, но не их!       Ты просишь за себя.       Ничтожно.       Ты поставил себя выше всех тех, кого оставил. И если им была уготована смерть, то почему ты не сделал их участь менее ужасной?       Мало ли на твоих глазах отгрызали кому голову? Перекусывали упругими челюстями пополам?       Ты ли этого не видел, Леви, каждый раз выходя за Стены и надеясь, что когда-то там, в дали, будет твой финал, конец пути.       Но ты шел каждый раз, опрокидывая королевский кубки крови внутрь. На завтрак, обед и ужин.       Ты — боящийся! Того, что в конце пути. Ты так старался не умирать, чтобы сейчас быть здесь и оказаться там, где должны были бы быть сотни и тысячи. Но был ли бы ты рад, если в таком же бездонном озере были те, кто сейчас удобряет землю?       Если бы они смотрели на тебя свысока, а ты мог едва ловить их отражение своей кровавой гладью?       Боялся ли ты смерти больше, чтобы стремиться к ней через завораживающий калейдоскоп времени? Убивал ли ты ради того, чтобы однажды оказаться в середине пути совсем одному? Жил ли ты ради того, чтобы остаться одному посреди этих гор трупов? Чего же ты хотел?       Ты трус, Леви.       Ты так боялся смерти, что придумал ей новое имя и стал молиться небу в надежде, что этот мир когда-нибудь пощадит тебя.              Он запрокинул голову, и теперь было не понятно — это действительно слезы или просто горячая вода.       Голова разрывалась. Сел, обняв себя за плечи. Вода тащила в водоворот, заставляя задыхаться от жара. Но не он душил его, свиваясь горячей узкой веревкой на истощенной шее.              Но сколько же боли должен нести на себе ты, отдавший тысячи и сотни?       Сколько же кровавых полотен должно высохнуть, прежде чем ты выйдешь из этого озера.       И из середины этого озера я взываю к тебе.       Но моя тебе рука не поможет.       Не подам я руки.       Тебе.       Я. Ничтожный и презренный.       Стоящему по горло в этой бесконечной пучине. Тебе. Как же светлы твои глаза, но как безмерна твоя свобода.       Как ты, утопленник, можешь быть свободным от этого?       Расскажи же, как ты спишь ночами, Командующий.       Какие сны снятся тебе, взвалившему на себя тысячи душ.       Снятся ли они тебе? Просят об упокоении?       Я ли соучастник твой, но как мне разделить с тобой эту ношу?       Как отдать тебе то, что имею?       А имею ли?       А должен?       Или я должен звать тебя дьяволом и проклинать тебя как самого страшного из этого мира?       Как согласного.       Как смирившегося.       Как идущего и ищущего.       Не остановившегося.       Как рассказать тебе, что это бесконечное небо, которому я молюсь — это и есть ты.              И это тебя я молю о спасении.       Услышь меня. Надежда моя в тебе. И остатки духа моего — ожидают тебя.       И уповаю на тебя как те, кто был с тобой, твои же последователи. Кто пошел за тобой смиренно и смиренно помнить должны.       В бесконечности иллюзий своих о жизни и боли не вижу иной доли.       И презирай меня, твоего бесконечного раба.       Того, кто даст тебе меч за спиной, но не отвернет тебя с этого пути.              

***

      Она сидела на кровати без какого-либо желания вставать.       Все что ее могло вести вперед — вот и ты, мой верный друг.       Даже улыбка давалась ей тяжело. Но и не надев очки она знала, кто сидит перед нею.       Мой теплый нежный друг,       как суров ты и нежен со мной.       Как холоден строгий взгляд,       От него не найти мне покоя.       Как спокоен твой суровый взгляд, я знаю.       Как неприступны мы кажемся перед ликами тех, кто нам дорог и о ком наша забота превыше всего.       Как мы равнодушны перед любимыми и любящими.       Закопаны под землю, связаны целями.       Долг. Вот о чем мы есть.       Но разве нет в наших гробах весны, чтобы доски порушились от тепла.       Как прорастет в нас с тобой трава, цветы.       Железо заржавеет, и мы обретем ту свободу.       Но доколе же мертвому свобода если ты завтра истлеешь, падешь под всей этой весной с гулким стоном и опустишься на дно?       Дай же мне, скованному этой цепью, быть твоим лучшим врагом, ценным братом.       Слышишь? Скоро сойдет снег и над нами будут петь птицы.       Мы уже лежим с тобой в одной могиле, так давай же доживем до весны…

***

      Как ты готов был идти до конца.       Безумный ты, равнодушный и тени твоей нет.       Готовый на все, что прикажут тебе, но готовый ли ты жертвовать собой, бесстрашный Командир?       Готов ли ты пойти туда и пройти всю ту бойню, что видел я?       Готов ли ты моими глазами смотреть на этот безумный мир?       Но ведь шел.       И достиг.       Я проклинаю тебя! Ты глух!       Это проклятие трусости твоей!       И видел, верю я, что видел!       Как ты мог и кому ты верил?       Кому ты служишь, дьявол?       Нам ли, людям, твоим ли людям, или безмерному жадному королевству?       О тебе ли мои мысли, как бы спасти тебя.       Как простить тебя быть убийцей.       Как простить тебя…       Но стоишь ли ты этого, да и…       Нужно ли тебе мое спасение?       Прощение мое?       Я протяну тебе руки свои, но горящее тело мое не станет тебе опорой.       Нет моей в нем силы.       Нет моего покаяния.       Нет моей веры тебе, равному брату.       И догорать мне одному.       

***

             Я смотрю в разбитое зеркало и только губы шепчут какие-то несвязные слова.       Я вижу, но ничего не слышу.       Я возложил на сотни и тысячи проклятье.       И я — палач и дьявол.       Смерть и отшельник.       Из огромной колоды смешных карт я вытягиваю только черные.       Я боль твоя.       Я смерть твоя.       Я молил все это неизвестное и корпел над бумагами дабы не слышать этих криков в моей голове.       Как тьма опускается на Стены, так слышу я их зов и прошу же и спрашиваю — для чего ты оставил меня? Но далеко от спасения рыдания мои.       Я стал глух, чтобы продолжать слышать.       Я стал слеп, лишь бы вести этот корабль дальше.       И сколько же их я низвел в царство, в котором будучи живым правлю.       Прокляни меня, ведь я достоин того, чтобы быть тобою проклятым.       Я принес тебе невыносимую боль но ты, услышав мой призыв, сошел ко мне.       Пошел за мной. Стал мне опорой.       И я низложил тебя.       Упустил тебя.       Обидел.       Уничтожил.       Я подарил тебе ненависть и страдания.       Презрение и отрицание.       Я достоин того, чтобы ты говорил обо мне.       Чтобы не молчал.       И если спасал я, то почему же не спас себя от этого гнета.       Слышу, как тикают часы, но отмеряют они твое ли сердце?       Ты молчишь, когда видишь меня, но могу ли я сказать тебе чего-то?       Что виноват я признаю, но не усомнюсь в тебе, твоем наставлении.       Как бы ни был ты холоден — дорог и все еще безумнее я боюсь твоего молчания.       Я вижу в распавшихся осколках тугие оплывшие свечи.       Гул в ушах моих начинает покорять меня, и я иду в темноту.       Я пытаюсь уснуть и даже песни утренних птиц не дают мне просветления в этой опасной мгле.       Прости меня, мне не искупить своей вины.       

***

             Безумие шестое.       Мне тяжело быть одному в аду моих разрушенных воспоминаний. Я больше не вижу снов, но чувствую, как они плывут мимо меня в черной мгле моей комнаты. Они не боятся света и не идут на звук. Не стремятся ко мне, но и не прячутся по углам.       Не манят меня темнотой, но издают сильный ясный звук. Каждый раз это или крик человека, сменяемый криком чайки. Потом это крик чайки, который сходит на чужие шаги. Но потом хлопает невидимая дверь и я снова слежу за ними со включённой лампой. Они не хотят меня удушить. Они больше не вязкое холодное болото, сжимающее грудь и бьющее по голове. Это мой собственный хохот в темноте белой штукатурки на потолке. И если бы его не было, то вряд ли бы черная темнота ночного неба бы манила меня.       Мои кошмары не прячутся под кровать, не задувают свечи. Они приходят ко мне под утро и укрывают меня, измождённого, тёплым шарфом, удушливой шерстью опускаясь на мои ключицы. Я чувствую, как чешется кожа, поэтому пытаюсь скинуть их, но наутро оставляют только кровавые полосы на белье. Я бы хотел забыться и больше не просыпаться никогда, но они смотрят на меня в свете дня и молча прячутся под белую подушку.       Они не боятся света, поэтому, когда я дремлю у него в кабинете, даже когда он там, они приходят, опускаясь терновым венцом на мои волосы и сжимают в холодных объятьях. Бесконечно безумие мое, но когда он пытается меня будить, то я не узнаю его глаз. Не боюсь и тешу себя мыслью, что он и есть царь моих кошмаров, их предводитель и воевода.       Холодная вода, стекающая за мой шиворот, смывает следы их цепких лап и заставляет уползать сохнуть под шкаф или под диван.       Она ругает меня, но приходит порою под утро с чайником чая, заваренным настолько плохо, что я не могу уснуть уже от раздражения на нее. Она не внемлет мне, но все же печально смотрит как угасающее мое лицо касается ее плеча в поисках страсти к жизни. Она печалится и плачет, но мои кошмары не ведут ее за собой. У нее собственная боль, которая вытекает по венам, вытекает всей кровью вместе с ней, делая ее бледной и холодной, как те самые трупы, которые я оставил за собственной спиной.       Она не может есть и каждый раз смотрит на меня, когда я глотаю. Как еда проходит по моему горлу и проваливается в недра моего тела.       За холодным ветром я вижу его, столь же холодного как утес над нашим домом. Великое твое желание быть живым такое трепетное, что развевается по ветру как наши Крылья Свободы. Ты входишь каждый раз в этот безумный поход, отправляя на этот утес, но каждый раз спускаешься через сотни минут и десятки часов, забыв, как выглядят твои побратимы, все еще живые. Но я знаю, что ты молишься им — всем тем, кого ты оставил за своей спиной и просишь прощения. Ты позабыл каков твой талант, словно бы ты разбил себе нос и вырвал глаза, но ты больше не можешь чувствовать. Ты смотришь на мир свысока и говоришь о нем в третьем лице, словно уже забыв, что и сам к нему причастен. Ты бежишь. Каждый раз ты летишь с этого утеса и каждый раз мечтаешь, чтобы твой УПМ отказал, опустив тебя в мгновение на землю абсолютно свободным.