Единственный человек, который лжет Леви

      Интрузия (позднелатинское intrusio – внедрение, от лат. intrudo – вталкивать) –

вторжение, наплыв, непроизвольное (непрошенное) повторное переживание травматических событий,

ощущения, что травматическое событие возвращается как будто наяву

(в форме иллюзий, галлюцинаций, флэшбеков, ночных кошмаров)

развивающееся по неосознаваемым ассоциативным связям и вызывающее сильный психологический дистресс и может сопровождаться соответствующим поведением.

(с) Российское общество психиатров. Клинические рекомендации: Посттравматическое стрессовое расстройство.

      I See You — MISSIO              Ноябрь 846. Моблит Бернер.       Она не смотрит на меня и боится, как бы что-то не вышло из-под контроля. Я смотрю на нее все с тем же детским восторгом, с которым она смотрит то на новое оборудование, то на бесконечные полчища титанов. Ее новый план остается от меня в тени, но когда она засыпает у небольшой печки в Лаборатории, я вижу только металлы и много металла. Вряд ли это связано с УПМ. Из ее рук выпадают огромные книги про физику металла, на верстаке лежат неясные мне химикаты. Она отправляет меня по поручениям так, словно я бы должен был не заметить тенденцию. Хитрая лиса.       Приходится просто накрывать ее теплым пледом и подкладывать еще немного дров в печку, чтобы она не замерзла под утро. Мой порыв вынести этот огромный стул, на котором она может свернуться как кошка, пресекается моментально. Светильник, под которым она пытается читать, гаснет через некоторое время, а мне остается только следить за тем, чтобы она не падала с этого чертового стула.       За окном Лаборатории огромное здание Штаба, глядит холодными черными глазами в заснеженную тьму. После отбоя только три человека подают признаки жизни.       Леви, отписывающий десятки бумаг в темноте.       Эрвин, который готовится к отъезду.       Майк, который собирает команду для выезда в Трост.              Первый, страдающий кошмарами, но об этом знают только близкие.       Второй, страдающий от своего выбора и невыбора одновременно.       Третий, страдающий от недоверия своим собственным идеалам. И Командующему.              Ханджи читает книги про металлические свойства железного бамбука и одновременно — про химические свойства взрывчатого камня. Идеальные ингредиенты, обнаруженные абсолютно случайно. Здесь же — старый трактат про психологию детей. Хотя здесь бы читать книги про психологию после кучи смертей. Она сама мучается так, что я не могу ей ничем помочь. Отрицая мою помощь, она все еще пытается не загнать себя в гроб. Я клятвенно обещал ей, что если она не прекратит такой подход, то я лично прибью ее лопатой. Она только скривилась, передразнив. Упрямое создание.       Леви подписывает ведомости о переводе из госпиталя Хлорбы в госпиталь при Разведкорпусе. Это последние бумаги по людям, которые ему вверены. Он сам прибыл буквально пару дней назад, с недоверием восприняв новость об отъезде Командующего. Ему и так много всего свалилось, похлеще снега на голову. Из счетоводов и управленцев в живых остался только он, поэтому иногда он то бродит по двору Штаба в попытках пересчитать количество зданий и определить необходимость их ремонта, то молча вламывается в Лабораторию, пытаясь рассчитать количество УПМ. Его запавшие, и без того холодные и маленькие глаза, подчеркнутые синевой под ними, пугают наш персонал, не привыкший к его сухому голосу, горохом перекатывающемуся вдоль стен Лаборатории.       В отличие от остальных, Эрвин отказал ему в лечении лично. Потому что знает — это предложение оскорбило бы его. Мари, разводя руками, как и столичные врачи, удивленные напастями Разведкорпуса, уверяет только в одном — это не пройдет без потерь. Но как только столичные наместники отбывают, она достает единственный доступный ей материал для эксперимента. Избавляющий от боли.       Кодероин.       Минимальная доза заставляет людей спать без снов, а Командующий, с грустью глядя, как она разбавляет наркотик в напитках, подаваемых на ужин, не может поверить своим собственным глазам и решениям. Но другого выбора у него нет.       Командующий пытается сопоставить списки погибших со списком Разведкорпуса. Из огромной кипы документов, где столбиком написаны имена, даты рождения, места рождения и статус, он пытается выскоблить хотя бы еще пару имен, в надежде, что он просто ошибся. И сотни свидетельств, пустыми лежащие перед ним все так и останутся пустыми. Свидетельства он подписал еще в сентябре, но выдать их в Канцелярию Правительства никак не может. Не поднимается рука. Чернила кажутся ему кровью. Но дополнительные списки, положенные ему на стол твердой рукой Леви еще больше разбивают ему сердце.       Списки самоубийц.       

***

      Декабрь 846. Майк Захариус.       Я не просил их быть со мной. Не просил их мне сочувствовать или соболезновать. Не просил их утешать меня. Не просил. Не хотел.       Но в Трост нас отправили группой. Список был коротким, но я знал, откуда такое наблюдение. Единственная твоя не поддающаяся мне способность ни в какой форме — твоя наблюдательность. Я должен был бы тебя благодарить, но ты все же воплощение того фатума, который я презрел и презирал до сих пор. Ты — неясный мне персонаж, жирной каракулей возникший на нашей судьбе. И без того нерадостной.       Я должен был бы сказать, что ты был всему виной, но ты не оно. Ты не вина. Ты не причина. Ты не обуза. Просто бесконечное препятствие, которое я не могу преодолеть. Не постигнуть. Не обратиться.       Ледяной ветер гнал меня по тракту в спину, заставляя только изредка снижать скорость. Сугробы перестали быть проблемой только посреди пути, когда мы стали обгонять вышедшие раньше нас торговые караваны, плотно протоптавшие нам путь. Я мог бы просто радоваться, что ветер не в лицо, а в спину.       Нанаба мчит за мной, такая же потерянная и глухая к чужим мольбам, что и я. Теперь нас осталось гораздо меньше. И она потеряла достаточно для того, чтобы я мог ее понять. Она пахнет острыми приправами и холодной весенней росой одновременно. Травяное мыло и свежая одежда. Мех на унтах, шерсть теплого пальто. Обледеневший платок, которым она прикрывает лицо. Она дышит ровно. Спокойно. Ей незачем сейчас вспоминать то, что было. Нас просто встречает огромная буря. Бесконечная равнина снега, которую сложно перешагнуть, сложно разорвать. Но течет человеческий ручей по заснеженному тракту, останавливаясь в небольших городках между Розой и Синой. Где-то в них еще пульсирует жизнь, пока весь мир затянул белый морок.       Хеннинг смотрит вперед, сведя брови. Но даже его суровый вид не дает ему наслаждаться этой ледяной погодой. Его лицо покраснело, но он не поправляет шарфа, сползшего на подбородок.       Рене закуталась еще на выезде так, что отличить ее от какого-то мужчины было бы довольно сложно, но я знаю, что ее и Гергера влечет за мной то самое необладаемое чувство возмездия самой судьбе. Лишившись всех друзей, они откликнулись на мой тихий призыв. Эрвин наверно был в ярости, когда узнал, что я самовольно решил покинуть Разведкорпус. Только в бумагах написал коротко о командировании в Южный Штаб Гарнизона. Бумага легла на стол ровно как и его рука легла на мою. Он ничего не сказал, только потянув за рукав на себя. Но я смотрел в его глаза и не мог понять, что же со мной не так. Почему я так сопротивляюсь. Почему он с таким болезненным, яростным укором смотрит на меня…       Но вероятно, было бы проще просто потонуть под слоем снега, укрывшись до самой весны.       

***

      Декабрь 846. Ханджи Зое.       Он смотрит на меня, когда я просыпаюсь в темноте Лаборатории. Свет не горит уже давно, но я знаю, что он ловит каждое мое сонное движение, просыпаясь на каждый шорох. Я смотрю на него в темноте каждый раз и недоумеваю — чего же ты тут делаешь? Ты был уже в кровати, когда я вернулась в Лабораторию, но ты возвращаешься опять и опять, мучаясь бессонницей. Надо было просить Леви сослать тебя куда-нибудь вслед за Майком в Трост, чтобы он там не сдох от скуки, а ты мог бы спокойно квохтать над ним. Я бы посмотрела.       Я постоянно забываю дочитать эту чертову главу, она действует на меня как снотворное, которым Мари лечит наших солдат. Если мы берем железный бамбук и проводим небольшую манипуляцию, пытаясь обеспечить его взаимодействие с этим камнем, то…       Нет, жалко, конечно, коротышку, но все же именно его отсутствие на инспекции даст мне шанс обеспечить нам некоторую безопасность на некоторое время. Пусть у нас уже некому кусаться, но если я могу кого-то укусить, то я это сделаю.       Он смотрит на меня в темноте, я знаю это даже без очков.       — Моблит Бернер, отбой для кого звучал?       Он молчит, но только задирает сползшее от моих движений какое-то одеяло мне под самое горло. Часы на стене громко тикают и я знаю, что больше не усну.       — Воды? — Его тихий шепот все же врезается в мою голову. Каждый раз одно и то же, каждый раз прошу…       — Нет… — Но я выхожу в ледяную стужу и меня снова прорывает очередной позыв пустой рвоты. Горло в один момент просто перестанет функционировать. Он все же подаст мне воды и выйдет из Лаборатории, зная, что дальше я не усну.       А я не усну, потому что моя голова — бесконечный поток сознания, которая не знает что теперь делать с некоторыми вещами. Есть? Убираться? Мыться? Проще разложить кости по алфавиту, чем переодеться. Меня затягивает водоворот, как только я выхожу за двери Лаборатории. Мне неподвластно многое. Меня это пугает. Но меня спасти могу только я сама. Иначе как еще мне гореть в этом зимнем аду?       Мне дают жить только упорство и бесперестанные окрики собственного сознания, которое не хочет просто так обеспечивать мою тушку жизнью. Сделай это, сделай то. Не смей отдыхать. Не смей есть. Не смей спать. Ведь ты разбазариваешь то время, что тебе дано. Загнанная в угол самой собой, каково это? Какая глупость.       

***

      Декабрь 846. Эрвин Смит.       Я бы должен был записывать целый список того, что должен был бы рассказать всем им. Рассказать про ВоенПол. Про Найла Дока. Рассказать про зиму в Митре. Рассказать про Подземный город Стохеса. Про тысячи путей контрабанды. Про бывших друзей. Про нынешних врагов. Хотя кто бы мог назвать их врагами, если для них моя работа — пустой пшик, замена отсутствующей повестке и последней заметке на странице газет.       Рассказал бы Майку про то, как живут в Хлорбе и Тросте Штабы Гарнизона. Рассказал бы ему про то, какой алкоголь любит Дот Пиксис и почему он так им раздражен. Рассказал бы ему чем пахнут очистные сооружения и почему не отмывается грязь с сапог в западном округе Митры.       Рассказал бы Ханджи, какие новые реагенты пытается использовать Военная Полиция в своих разработках. Какую химию они везут с севера и почему так хотят разбить железный бамбук. Я обязательно расскажу ей перед инспекцией, что случилось с ее образцом. Расскажу, как его пытались разломать, но сломали и инструменты, и зубы. Слишком хорошо сложенный механизм, который не позволит с собой разобраться грубой силой. Расскажу, как тебя материли инженеры ВоенПола. Расскажу, как мне хвастался Гарнизон об изъятых инструментах из Подземного города.       Я бы мог рассказать Леви про то, как изменился Подземный город в Митре и чем он лучше того, в Стохесе. Рассказать про то, как в северных округах холодно и как сильно мерзнут там щеки зимой. Настолько, что не спасает никакая одежда, и никакой шарф не укрывает замерзшую грудь. Как отогревается кожа только от воспоминаний перед костром где-то между Синой и Розой на севере. Как смеется надо мной Северный Гарнизон и сопровождает в огромные каменные термы, спасая от холода и не ясно — душевного или физического.       Но я не расскажу. Я все еще хочу оградить тебя от этих подземных рек, сбивающих с ног. От ядовитых стрел. Я надеюсь, что когда я вернусь, то мы наконец отложим эти заботы и забудем все это как страшный сон.       Один из тех, в котором я тебя оставил.       Продлеваю твою агонию каждым днем своего отсутствия.