Единственный человек, который лжет Леви

      Март 847       Passive Aggressive — Placebo              — Это утвержденные сметы, уже за подписью Закклая и причастных. Это сметы еще на утверждение без моих подписей, но со внутренним согласованием. Это расходы за прошлый год. Это уже за начало этого, без учета марта. Это за первые десять дней марта. Это…       — Ты можешь замолчать?       Он изумился, но не перестал перечислять.       Эрвин сидел за своим столом с больной головой. Леви стоял перед его столом и указывал на конкретные стопки.       — Новые контракты с гильдиями, поставщиками. Расходы на командировки, прошлые и будущие — Майка и Ханджи с Моблитом. Транспорт — повозки, лошади…       — Леви!       — Это утвержденный отчет за Исход.       Эрвин поднял на него красные глаза. Столкнулся с ледяным взглядом своего подчиненного. Полоснуло.       — Это списки товаров для госпиталя после Военной Полиции. Это расходы Очкастой. Это на новые УПМ. Это на ремонт старых УПМ…       — Есть комментарии к отчету за Исход?       — Никаких.       — А твои комментарии?       — Никаких.       — А еще что-то? — Улыбка через боль. Мне тоже было больно.       — Ничего. Разрешите идти?       Командующий помедлил.       Леви смотрел на него почти сверху вниз. Ты исхудал. Осунулся. Волосы отросли, но все же были такими же светлыми. Форма была свежей, пахла чем-то мыльным и деревянным, словно бы смолой.              — Ты выполнил все мои задания? — Его голос смягчился и он надеялся, что Леви станет хоть как каплю благодушнее. Тот молча поднял кипу бумаг. На гладкой поверхности стола лежал все тот же плотный лист с единственной дырой от ножа. — Это не ответ.       — Да, все в реестре. Разрешите идти?       — Тебя от меня что-то гонит?       — Нет, хочу успеть на верховую тренировку.       Эрвин поднял бровь. Март, рано.       — Расписание на столе, — Леви перевел взгляд на большой прямоугольный стол для переговоров, на котором лежали папки, книги и гроссбухи. И как мантру повторил: — Разрешите идти?       

***

      Апрель 847       Он появился перед ним совсем внезапно. Леви успел только поднять голову, как ему на плечо опустилась огромная лапища в форме с грязными рукавами.       — Ну что, мелкий?       Он уезжал молодым мужчиной, но вернулся лесником, словно он бы не в Тросте, а где-то в дебрях.       — Воняешь.       — Спасибо, Майк…       — Не придирайся к Капитану. — Нанаба возникла за его плечом и сверкнула мягкой улыбкой. Прошла мимо них и Захариус последовал за ней. Леви наблюдал за его походкой и удивлялся его мягкости и плавности, словно из него наконец вышли все узлы и углы, которые были в нем после Исхода.       

***

      — Ты начал тренироваться?       — В отличие от тебя — да.       Эрвин неловко, как-то по-детски замялся. Он снова был весь в пыли и встретил своего Капитана, когда тот уже на закате возвращался с тренировки. Действительно, он большую часть своего времени проводил где-то вне пределов Штаба. Леви не интересовался.       Смерив его недовольным взглядом, Капитан остановился в пяти шагах. Мимо прошли новобранцы, с удивлением разглядывая Командующего, но тот, махнув рукой, отвернулся от толпы, влет преодолев расстояние между ними и схватив визави за локоть, потащил вдаль, к воротам двора.       — Доложи, как прошла тренировка.       — Может я в кабинете представлю тебе доклад? — Даже бровь не дрогнула от его предложения.       — Я устал с дороги и хочу пройтись. Ты же не откажешь мне? — Поджал губы и дальше, едва заметно подталкивая Леви под локоть, вел его через вытоптанную площадку. Въезд в Штаб был выложен камнем. Дорожка простиралась от небольших деревянных ворот, которые они постоянно держали открытыми в дневное время, и налево уходила куда-то в лес, но вела к Стене Сина. Вторая же вела в гору, под которой располагался сам Штаб. Отвесный утес над тренировочной площадкой был последней точкой для некоторых заданий и конных рейдов. Хребет медленно поднимался откуда-то из леса, простиравшегося практически до горизонта, и выходил прямо над ними, небрежно прикрывая от невзгод. Высокий белый бок из твердого слоистого камня возвышался над ущельем, по дну которого медленно стекала небольшая река, начинавшаяся где-то в недрах хребта.       Отойдя на достаточное расстояние, Леви вырвался из крепкого хвата Смита, обернувшись на здание, и недовольно выпалил:       — Руки. При себе. Держи.       Эрвин выпрямился и где-то хрустнул сустав. Он запустил руку во внутренний карман пыльного плаща. Вытянутый им сверток явно был замотан в несколько слоев плотной бумаги.       Закат был неопрятного оранжево-желтого цвета, сулившего тяжелую туманную ночь. Он предпочитал розово-фиолетовые прохладные закаты, когда небо было похоже на какие-то сладости, какие продавали в городах. Сверток ровно лежал на ладони Эрвина, словно принявший стойку «смирно», ровно вдоль. Леви поднял глаза со свертка на Командующего и скрестил руки на груди. Его внезапно передернуло.       — Бери. Это подарок.       — Мне от тебя ничего не нужно.       — Это приказ.       Леви похолодел. Лицо Эрвина приняло ту самую официальную маску, с которой он ходил к вельможам, с которой поучал новичков, отчитывал командиров и ругался с Военной Полицией… Его плащ, потертый на груди и подмышками от постоянной носки, выбившийся воротничок рубашки, обычно спрятанный до ровной белой полоски на шее. Большие сухие руки.       Я не мог себе признаться в том, что я скучал по тебе все те разы…       — Это единственная манера, в которой ты можешь со мной разговаривать? — Фырчание казалось совсем хилым в сравнении с приказом. Ему стало внезапно тесно посреди огромного двора и захотелось сбежать. Но если это приказ — то он не смеет уйти.       — Потому что видимо другой ты не понимаешь. — Эрвин схватил его за ладонь, покоившуюся на коробке клинков на бедрах, и положил в нее сверток. Едва пахнув загнанной лошадью, он скользнул мимо него, расстегивая на ходу ремень зеленого кожаного плаща. Кто же ездит в таком плаще, Эрвин…       Когда шаги за спиной утихли, Леви обернулся.       Огромное здание Штаба было залито оранжево-желтым теплым заревом. Большие окна первого этажа казались устьями печи или каминами, окна второго и третьего — небольшими яркими свечками. Каменная и деревянная части здания казались чем-то единым, но все же достаточно разным, чтобы в этом свете отражать солнечный свет совершенно разными путями. Покатая крыша казармы и небольшая крыша Схрона на третьем этаже Штаба казались такими разными, но даже в этом безумном архитектурном безумии была какая-то безумная задумка?       Над Штабом медленно поднимался белый полупрозрачный лик Луны. Сзади, за его спиной, за лесом, еще светило солнце, но здесь уже наступила ночь. Небо все еще было розоватым, но на востоке оно все же принимало голубоватый оттенок, вытесняя день. По коже прошло какое-то невыразимое предчувствие весны и то самое желание сбежать стало невыносимым… Он вдыхал теплый воздух, несший из леса запах свежей листвы и мокрой от едва сошедшего в прогалинах снега земли. Вдох. Выдох.              Посреди своего цветущего сада с вытоптанным двором, безумным зданием, ловкими подручными, сотнями бумаг и десятками дураков, он кажется, проснулся.       Очнулся после долгого сна, в котором не понимал, что же произошло. Словно истерзанный росчерками черновик смяли и выбросили в огонь горевшего сегодня небосвода. И все прошло.       Эйфория накатывала волнами и переведя взгляд на небольшую медленно удалявшуюся фигуру Командира, коптящего небо сигаретой, едва вспомнил о подарке.       Он развернул сверток, надорвав верхний слой плотной бумаги. Колко — где-то под ребром. Бросив короткий взгляд на небольшой силуэт, почти физически ощутил запах его табака. Так близко, столь рядом. Второй слой бумаги был красиво закручен ровными полосами бумаги. Пахнуло знакомо, достаточно резко для того, чтобы узнать этот запах из тысячи. В небольшом свертке был плиткой смят небольшой, но твердый квадратный брикет черного чая.       Леви был уверен, что это был очень хороший чай…       

***

      Май 847       Она не переставала смотреть на него всем тем взглядом, который его несомненно, пугал. Смесь разочарования, обожания и жажды внимания.       Далее она и сама стала объектом вожделения половины Разведкорпуса. Новички были в шоке от теплой и светлой звезды на их небольшом небосклоне. Только если Эрвин был неумолим в своем стремлении вывести людей за Стены, то Петра Рал с тем же упорством вторила ему в своем стремлении как можно больше людей спасти.       Полезть спасать человека с оторванной конечностью только ради того, чтобы самой едва не стать жертвой титана?              УПМ скользнул вдоль ветвей.       — Отпусти! — заорал Леви, уворачиваясь в адском маневре над рукой титана. Петра, схваченная под ремень, пыталась ухватить за собой тело едва дышавшего соратника. Она в панике задрала голову, в желании увидеть в лице Леви хоть какой-то намек на помощь и понимание. Однако холодные с прищуром ярости глаза не вселяли в нее никакой уверенности.       Тело грузно упало на землю и уже более не представляло никакого интереса для титана, глупо наблюдавшего за ними.       — Никаких сожалений, Петра Рал! — Леви гневно выдохнул фразу, отпустив ее на одну из мощных ветвей на окраине исполинского леса. — Тебе всех не спасти!       — Но я могу спасти хоть кого-то! Хоть одного человека!       — И что бы ты сделала?       Леви перевел взгляд на титана внизу. Где-то звучал гул, стоны. Несмотря на то, что отряд добрался до леса вовремя, он все равно не смог оказаться в безопасности. Ветви не спасли часть отряда. УПМ не помогли. И только Петра Рал пыталась провернуть операцию по спасению, однако… Трое действительно сидели на высоких ветвях, лелея оторванные конечности. Сколько им осталось? Семь минут? Как вывести их из-под засады внизу? Лошади в панике ускакали на север. Следующий отряд уже не придет. Первые два рассеялись по лесу, какой и была задача. Лес был их единственным спасением на долгие километры между Розой и Марией.       Все сказки о воскрешении мертвых наверно были любимыми у Петры Рал. Несмотря на огромный по подсчетам Разведкорпуса опыт, она никак не могла принять потери среди своих побратимов. Когда Леви видел только ярость, гнев и… жажду убийства в отместку за тех, кто пал, Петра Рал видела лишь возможности и никакой ярости.       Она смотрела вниз не с ужасом, свойственным тем, кто смотрел на титанов вблизи, но с невыразимым сожалением к тем, кто остался внизу и не успел избежать участи быть сожранными.       

***

      — Ты самоотверженная дура!       Леви ударил кулаком по столу, когда Петра заявилась в кабинет Командующего. Сам хозяин кабинета удалился в лазарет. Леви был в ярости, скрывать которую было максимально сложно. Его обычное ничего не отражавшее лицо было напряжено. Петра, потупившись, стояла в пыльном плаще посреди просторного помещения. Ее командир стоял за столом Эрвина, источая гнев, как ему казалось — праведный. Терять людей ему никак не хотелось. В этом ему близка была идея о снижении человеческих потерь. Теперь же одна из лучших в Разведкорпусе занималась пресвятым упоением от спасения попавших и павших.       — И «самоотверженная» здесь не комплимент!       Дверь скрипнула. В кабинет просунулась небритая морда Майка. Его внешний небрежный вид раздражал. Леви навел на лицо безразличное выражение. Взгляд Захариуса был мрачным и холодным. Наткнувшись взглядом на силуэт за столом Командующего, он едва наклонил голову. Эта нелюбовь была построена на чем-то куда более глубоком, чем можно было себе представить. И Леви думать не хотел о причинах.       — Отчитываешь? Где Эрвин? — отчеканил Майк, вперившись взглядом в Петру. Легкий удар острым подбородком куда-то в сторону. — Информативно…       Дверь с тем же скрипом закрылась. Нужно смазать петли...       — Разве Вы не самоотверженны, Капитан? — Петра Рал разжала ссохшиеся губы. Холодок пробежал по спине Леви от ее голоса. Мрачные слова вырывались из ее рта, как пар на морозе.       — Я не бросаюсь опрометью на смерть.       — Вы делаете это каждый день.       — Я не спасаю…       — Вы спасаете!       Голос Петры зазвенел в пустынном кабинете. Из тройки поднятых ею на ветви в лесу выжил только один, но и он всю оставшуюся жизнь будет инвалидом. В коридоре застучали сапоги.       — Я не спасаю ценой собственной жизни тогда, когда есть риск и для нее тоже. Я спасаю только тогда, когда уверен, что не сдохну вслед за тем, кого пытался вытащить.       За окном было тихо. Дверь медленно скрипнула и в проеме показался Кит Шаддис, иногда наведывавшийся в казарму Разведкорпуса в Тросте. На его лице недоумение быстро сменилось каким-то растерянным выражением.       — Отчитываешь?       Его передернуло. Сговорились что ли?       — Нет, мы закончили, Инструктор… — Леви схватил сложенные на столе блоки для клинков и быстрым шагом пересек комнату. Петра Рал семенила за ним с поникшей головой. Шаддис выпустил гостей из кабинета. Они же через пару шагов едва не врезались в Эрвина Смита.       — Командующий, скажите ей! — выпалил Леви, пролетая мимо него широкими шагами.       — Леви, из тебя плохой учитель! — Эрвин громогласно высказал вслед.       Он смолчал.       Казалось, что впервые за долгое время вышел из себя. Шаги за спиной прекратились.       

***

      — Она безумна в стремлении сделать все наоборот!       Стены кабинета Командира разрывали слова на дольки.       — Да не делает она ничего наоборот. Она делает это так, как видит.       — Ты думаешь, что нам нужны лекари на поле боя? Травницы? Доктора?       Леви смотрел куда-то вдаль с невыразимой бурей эмоций на лице. Для Эрвина это было необычно, он наблюдал как его подчиненный откинулся на спинку стула, стоявшего за огромным столом переговоров. Даже при идеальном балансе это было на грани ребячества. Однако, его мысли явно не касались такой мелочи.       — Какого черта мы учили ее? Она же знает все, что нужно делать, она делает на тренировках все, что нужно! — Четкие резкие слова полировали воздух наждаком гнева. Эрвин откинулся на спинку хозяйского стула и вытянул длинные ноги, максимально разогнув колени. Леви качался на двух ножках стула, балансируя и упираясь ногой в столешницу. Белая рубашка сбилась с плеч, сапоги стояли под столом.       — Она срывает все планы вылазки, лезет прямо в глаза титанам и… — Леви задохнулся бы в гневе, если бы Эрвин не перебил его:       — Она действует так, как считает нужным. Разве ты против автономии воли?       — Нет, я…       — Ты и сам такой.       Наступило молчание.       — Как ты сказал?       Зря заострил внимание именно таким путем. Но отступать было некуда.       — Да. Ты же тоже тот еще самовольствующий самоуверенный дурак, который ни черта не подчинялся ни одному плану Шаддиса.       — Да ты-то откуда знаешь?       Стул вернулся в стандартное положение на четырех ножках.       — Ты забыл?       

***

      Лето 845       — Кстати, а ты не хочешь.?       Эрвин замялся. Решение о изменении составов в отрядах и переводах принимались именно Шаддисом. Но с другой стороны, вряд ли ему было интересно, какой кусок пушечного мяса перейдёт из подразделения в подразделение. Если бы ему потребовалось это обсудить, то вряд ли были бы вопросы со стороны других командиров, однако….       Леви усмехнулся. Эрвин осторожно поднял на него глаза. Такие усмешки не казались ему чем-то обычным.       Откинулся на стул, натянув тонкую ткань Тонкая белая шея, ровный угол кадыка, забритый ножами затылок. Поворот головы. Прищур глаз казался скорее лукавым, чем гневливым. Эрвин задумался, оценивая все эти моменты: ничего хорошего, Эрвин, ничего хорошего в твоем предложении нет.       — К тебе в отряд?       Он промолчал, ловя расстрельный взгляд Леви.       — Это звучит как предложение руки и сердца.       — Считай это единственным, которое я при своем образе жизни могу сделать.       Эрвин откровенно захохотал от своих слов. Боже, как пафосно.       — Если ты так и в бою шутишь…       Едва заметная улыбка. Казалось, что Леви мог быть в гневе, в ярости, но… Эрвин никогда не видел его смеющимся или улыбающимся так, чтобы в это можно было действительно поверить. Гнев, ярость — все это слишком просто, что не требуется скрывать. Это были естественные эмоции в бою, а все, что было за пределами Стен автоматически накладывало отпечаток на всю остальную жизнь.       Официальный приказ на тонкой бумаге Эрвин показал ему практически сразу, как закончил свою емкую речь о переводе несколько дней спустя. Выбора у Леви не было, но и другого он не хотел и даже не предполагал. Хотя ему было практически безразлично, кому он будет подчиняться. Он знал, что в любом случае подчиняется Эрвину — будь то в формальном плане или неформальном.       Тогда он почувствовал свою первую трещину.