Единственный человек, который лжет Леви

      Август 847              «Насилье родит насилье       И ложь умножает ложь       Когда нас берут за горло       Естественно взяться за нож.»              Эрвин сложил лист, вложенный в ее отчет.       — Что скажешь?       Леви хмыкнул и продолжил читать газету. Следующий недельный номер должен был быть посвящен аналитике полугодовой деятельности всех военных подразделений, но сейчас он пытался больше отвлечься.       — Написала же. Еще и дохера. — Он покосился на Эрвина, расстегнувшего рубашку почти до солнечного сплетения. Тяжелые портьеры были задернуты на одном окне, солнце из которого светило прямо на кресло Командующего. Второе косым лучом давало Леви остатки для того, чтобы можно было разобрать буквы на тонкой газетной бумаге.       — Никогда не думал, что в ней кипит столько говна. Там даже текст кричит о ее чувстве справедливости.       — Каждому свое. — Леви отвечал уклончиво, едва опуская газету, чтобы видеть нахмурившегося Командующего. — Она у нас натура… Творческая…       — Она могла бы посоветоваться со мной для начала.       — Кажется, твои методы обращения с нашими… — Капитан закашлялся, но продолжил сиплым голосом: — Кажется ей они не нравятся.       — Она едва меня не подставила. — Эрвин снова кипел.       — Ну не подставила же? Ты бы даже не знал, если бы тебе ее не сдали.       — Не сдал. Ты, кстати.       — Не я, а Моб… А Майк ничего не писал по поводу своей миссии в Тросте? — Шелест газеты ради того, чтобы перебить спор.       Наступила тишина. Изумленный затянувшимся молчанием, он опустил газету на колени. Эрвин смотрел в одну точку.              — Писал.       — Я не видел.       — Это не отчет. — Эрвин потянулся за чем-то в одном из боковых ящиков стола.       — Как его новый «почти отряд»? — Леви поднял газету, но не читал ее. Хлопнул ящик стола. Эрвин поднялся на ноги. Камень в галстуке сверкнул, прилипнув к груди. Едва застегнув пару пуговиц, он сорвался с кипой бумаг в руках. Леви проследил за ним беспокойным взглядом. Отчет Ханджи он забрал с собой. Вместе с ворохом тонких писем и небольших блокнотом. В котором Мари и Ханджи описывали его хворь.              Он все же посадил ее в карцер.

***

             — Дурында, что за стихи еще, откуда понахваталась…       — Леви, умоляю, спаси!       Она сидела в небольшой узкой камере, ближе всего к выходу из подземелья, чтобы хоть какой-то свежий воздух проникал к ней.       — Кого тебе тут бояться? Пауков?       Встрепанная и грустная. И от того — еще больше смешная и наивная. Он сел на стул напротив решетки. Словно почуяв жертву, она потянулась к нему, хватаясь за толстые прутья решетки.       — Что принес? — Он разворачивал сверток ткани. Убрал с порезанного яблока прилипшую коротенькую ниточку. Во втором свертке был хлеб, кусок вяленого мяса и сыр. Тихий довольный писк раздался из камеры.       — Ты меня любишь!       — Тц, Зое. — На ладонях подал ей содержимое свертков. Она уцепилась за сыр и хлеб в первую очередь. Протянув руку к яблоку, она зависла. — Не спеши.       Утащив на узкую кровать — вернулась за второй партией. Ткань под тонкими пальцами юркнула в карман брюк Леви. Обернувшись, он вернулся на стул, опусти.       — Ешь.       — Что?       — Ешь, говорю.       Она удивленно, но послушно сунула кусок сыра в рот. Удовлетворенно заурчала.       — Ради тебя приходится варить отдельную похлебку. Как наказанной.       — Ну пардон. Не такая уж она и вкусная, блять. Как Моблит?       — Суетится.       К ней не пускали никого кроме Эрвина и Леви. Первого — по долгу службы. Второго — по наглости и неведению Командира. Моблит пытался пробиться, но Эрвин прямым текстом запретил Исследовательскому отряду соваться к ней под страхом присоединения к ней в карцере. Поэтому из посетителей были кто-то из дежурных по столовой, сам Эрвин, все еще несколько кипевший от ситуации, и Леви.       Она довольно жевала. Он выдыхал, глядя на нее в свете факела. Паритет. Ест, в настроении. Правда, ночь на дворе…       — Тебе не холодно?       — Какая ты прям курица-наседка.       — Останешься голодная.       — Эй-эй, ладно… — Проглотила и цапнула зубами кусок хлеба. Значит не тошнит. — Нет, не холодно, тут есть одеяло.       — Да тебя не как арестантку упаковали, а как принцессу. — Леви фыркнул.       — Книжку еще притащи.       — Нет. — Голос с будничного перешел на офицерский. — Эрвин запретил.       — Он и заходить ко мне запретил…       — Это другое. Ты же сдохнешь тут со скуки, что я потом буду делать с Бернером и твоими мальчиками?       По подземелью раздался эхом ее смешок. Она усиленно жевала.       — Возьмешь к себе на попечение. Эрвин злится?       Леви развел руками.       — Ты сама видела. Решила порушить его связь с новым главой Военпола.       — Да кто же знал, что он вообще соберется быть втянутым в эту ситуацию… — Она недовольно поморщилась и принялась снова жевать. — Мне нужно закончить с облегченными уже обозами, чтобы сдать на пробу, а тут…       — А тут ты.       — Ты знал, что Моблит работал в Промышленном городе?       — Нет. О нем не было записей в карточках.       — И в посемейных книгах тоже не найдешь.       Громкие шаги форменных сапог по лестнице.       — Я тебя искал. А ты занимаешься тем, что пресекаешь мои запреты. — Всполох факела. Высокая тень. Леви даже не попытался подняться со стула.       — О, Эрвин, привет!       — Ты слишком приветлива для того, кто за решеткой, Зое. — Резкий поворот головы. Театр теней.       — Ой да прекрати! — лисий голосок. — Ну не настолько же ты зол!       — Вдвойне зол. — Он повернул голову к Леви, но тот только бесстрашно поднял к нему лицо, освещаемой факелом над ним. Глаза Командира не смягчились ни на градус, не потеплели. — Одна пытается причинить ущерб полиции, второй нарушает мои приказы.       — Ну давай, посади меня с ней рядом. Охуенное будет наказание, клянусь! — Леви вспылил и провокативно закинул ногу на ногу. — Ну давай, чего стоим?       Ханджи охнула и отошла от клетки.       — Нужно будет просто выволочь тебя за воротничок, Капитан?       Но тот уже пальцами держит белую ткань своего в приглашении.       — Да пожалуйста. — Бесстрашный, опасный ли?       Отпустил.       — Тебе тоже причитается наказание.       — Да, я знаю. Правила же у нас для всех? — Лукавый ровный голос. Ответа хочешь ли?       — Пойдем.       — Нерабочее время, Эрвин. Ты обещал мне не загонять мальчишку.       Эрвин задрал подбородок еще выше. Сомнение — какое бы оно ни было. Или равнодушие холодное?       — Я обещал, я помню. А ты давала присягу. И ты ее нарушила.       — Сказать тебе сколько раз ты нарушал? — Глухой звук, которому звонкости не придали даже каменные стены.       

***

      Июль 847       Меня обуял страх. Тот, кто идет в авангарде — видит все иначе? Я снова чувствовал себя там. Впереди. Небо казалось темным, красным. Не потому что я видел. А потому что я знал, каково это — быть там. Ощущал каждого. Слышал эти крики. Слышал этот топот. Слышал, как мои люди исчезают. Рядом был Майк. Я видел его почти на горизонте. Это было близко. И я не думал о том, что я в этой безумной гонке я один. Я не знал, кто еще где останется. Десятки были в пределах видимости. Но дальше…       Бесконечная погоня, бесконечный бег. Я не знал кто гонится за мой, но земля под копытами моей лошади стала гореть. Огонь достиг седла, и оно воспламенилось. Жар потек по моей коже, преломляясь на боль и отчаяние. Весь мир начал гореть в одну секунду. А я так и не понял, от кого я пытаюсь убежать, но это звонкое крикливое нечто бежало за мной не отставая.       Оно тянуло руки, хватало за плечи…              King And Lionheart — Of Monsters and Men       — Эрвин!       Силуэт вырисовывался на белом полотнище окна. Я попытался сесть, но он легко толкнул меня обратно. Упал головой на какую-то кипу одежды. Солнце повернулось в мое окно и прицельно било в глаза. Мне стало стыдно перед ним. Он едва подвинул голову, чтобы спрятать мои глаза в тень, и я мог нормально взглянуть на него. Он. Не. Мягкий.       — Сколько времени? — я приподнялся на локтях, но солнце поймало меня и здесь. Я рухнул обратно. Он не шелохнулся.       — Шесть вечера.       — Я пропустил тренировку?       — Тц. — Он поморщился на секунду, но через мгновение снова навел это беспристрастное выражение лица, которое было свойственно при разговорах с подчиненными:       — Что тебе снилось?       — Это обычно я задаю этот вопрос… — я смутился. Меня пугал его менторский тон. Хотя все же это он был главным специалистом по кошмарам здесь. Рука опустилась мне на грудь. Лист с дерева. Я едва почувствовал прикосновение его ладони, но пальцы тяжелыми монетами легли на тонкую белую ткань. Я замер. Он задумчиво посмотрел куда-то в сторону и в этот момент я впервые за долгие годы почувствовал себя мальчишкой, которого уличили в чем-то нехорошем.       — Кошмары? — Я кивнул. И вспомнил как сам попросил зайти его в районе четырех вечера, чтобы обсудить рабочие вопросы. Но он заявил, что бумажки его достали и он пойдет тренироваться. Тогда…       — Ты не пошел тренироваться? — Закинутое на лоб запястье поймало влагу. Я не заметил, что был весь мокрый от пота. Он коротко махнул головой.       — Я пришел как ты и просил.       — Ты же сказал что…       — Я пришел как ты и просил.       Значит ты сидел и смотрел? Все же рывком сел, спустил ноги на пол. Он не противился, но и с дивана все же не слез. В рабочей светло-серой рубашке, в ремнях УПМ, сидел, касаясь голыми ступнями красного ковра.       — Днем кошмары снятся чаще. — Поднял ладонь против солнца. Оно же поворачивалось и теперь светило прямо в глаза. — Ты весь мокрый. — Критически осмотрел меня. Рубашка действительно прилипла к груди. По спине на легком движении воздуха пробегали мурашки от сырости.       Он потянулся за ворохом одежды из скинутой в угол, служившим мне подушкой и прикрыл мокрое пятно на ткани дивана, в котором ясно узнавался силуэт моей спины. Стало совсем неловко. Почему я не закрыл дверь?       Потому что не думал, что буду спать. У дивана лежала стопка каких-то бумаг, которые пришли из Военного Штаба с утра с распределением новых ролей по снабжению. Я хотел показать их Леви, но как-то…       — Мне снился Исход.       Ни движения. Он сидел, глядя в пол, на свои белые, мятые обувью ступни.       — А что конкретно?       — Я не помню.       Он удовлетворенно кивнул, не подозревая, что это ложь.       — Это было с кровью или как-то.?       Или подозревая…       — Закклай прислал новую расстановку по казне на следующий год.       Ни движения. Только тонкое, едва уловимое угрожающее движение его губ.       — Не увиливай.       Вдох. Выдох.       — Я не хочу это обсуждать.       Он повернулся и оказался слишком близко ко мне. Прямо перед моим лицом. Снизу вверх. Прищур холодных сверл.       — Не увиливай. Пожалуйста. — Просверлит насквозь.       — Это редко бывает. Но да… — Трещит. То, что может трещать — как затянутый женский корсет при глубоком вдохе.       Я не замечал, как ты смотришь на меня. Приглядываешься. Но ты никогда не пытался делать это так впритык. В кабинете пахнет влажностью, мокрым деревом и тканью. Мне стыдно, что я предстал перед тобой в таком виде. Сохрани мою смешную тайну. Сбереги мой глупый секрет.       — Ты плохо выглядишь. — В нем это тоже трещит, тяжелые слова, которые ложатся на его плечи сзади, словно запрягая в телегу. Заботишься обо всех. Он похож на недовольного дворового кота, что бродят в нашем райском саду, сберегая подвалы и Схрон от нашествия мышей. Словно виноват перед всем миром за меня.       — Ты плохо спишь. И мало ешь. — Цокнул на меня, строгий и суровый. Маячишь перед глазами. И мне нечего тебе сказать.       — Я не буду выхаживать тебя как Ханджи. — Рубит. Встает с дивана, утопая ступнями. Старый притоптанный еще при предыдущих командующих ворс цвет все же изменил. — Взрослый, сам справишься. — Идет до края ковра к двери, где стоят рядом две пары обуви. Его и моя.       Стоп.       — Пока я спал, ты… чистил ковер?       Он не улыбается, но я знаю, что он собой доволен. Надевает ботинки и смахивает невидимые пылинки с брюк.       — Как раз высохнет на солнце, пока оно тут в твоем кабинете. — Но да, сегодня в обуви по нему не ходить. И… Эрвин…       — Спасибо.       И поднимает на меня глаза, а я сам в недоумении, почему не сказал этого раньше. Я так привык, что ты рядом, что совсем забыл, как это — быть без тебя. В бою. В бумагах. И даже в чертовом кабинете, в котором ты властвуешь поболе моего.       — Переоденься. — сверкнул глазами и исчез. Мы все же не поговорили.