Единственный человек, который лжет Леви

      Апрель 848       Exit Music (For A Film) — Radiohead              — …что скажешь о приеме?       — Тупые беспринципные люди с кучей проблем в голове.       — Емко. Обиделся?       — Скорее за Ханджи, чем за себя.       — Опекаешь?       — Я вообще мог бы сказать иначе, но мне стоило усилий держаться там… ровно. — Голос полоснул неприязнью.       — Эй, на меня-то не злись. — Эрвин улыбнулся и Леви шумно выдохнул. Действительно, усилия, с которыми он хладнокровно убивал титанов, не шли в сравнение с теми, которые он прилагал, чтобы не разнести дворец. Холодный ветер дунул в лицо крикливым порывом и затих.       — Зато ты был звездой вечера.       — Ты даже не подошел.       — Думал, что помешаю тебе.       — Нет, ты не помешал бы… Лучше иметь знакомых слушателей, чем незнакомых.       — Ты бы хотел мою мрачную рожу посреди этого сверкающего бомонда?       — Да, это было бы куда привычнее. — Эрвин широко улыбнулся, представив эту картину. Я был бы рад говорить некоторые вещи тебе, а не им. Выцепляя в толпе твое лицо, мысленно обращаясь к тебе и зная, что ты меня услышишь и не осудишь.       — Я думал они в восторге. — Леви недовольно пнул камень, лежавший на мощении.       — Даже если это так, то мне от это было ни горячо, ни холодно.       — Торгуешь лицом.       — А ты и рад, что не ты один…              Они замолчали, медленно шагая по мосту. Широкий каменный, перекинутый через одну из рек, бороздивших столицу. Внизу черным полотном лениво текла вода откуда-то с гор северных земель. Свежая ледяная вода, в которой водится лучшая рыба, несмотря на городские сбросы. Эрвин поежился.       — Ты замерз? — голос Леви был тихим. Он боялся, что их кто-нибудь услышит, хотя широкий мост был в обе стороны пуст. Высокие резные столбы по обе стороны моста молчаливо смотрели на то, как двое идут под мрачным синим небом. Какой бессмысленный вопрос…       — Нет, вроде пока нет. А ты?       Он взглянул. На него. Сверху. Вниз. Как всегда. Остановившись посреди моста, Эрвин оперся спиной на черные литые металлические перила с растительным узором. Его черно-белая парадная одежда совпадала в цвете с рекой, текшей за ним и бликами пугливой молодой луны. Ветер дыхнул, всполохнув полы пиджака, и снова утих. Было слишком спокойно для суетливой столицы, но они забрались достаточно далеко от шебутных кварталов, спрятавшись от любопытных глаз в торговых, на соприкосновении с огромной правительственной зоной. Здесь размыкалась городская стена, впуская в себя реку и сверху на них никто не смотрел.       Леви подошел к Командующему практически вплотную, рассматривая пуговицы на жилете. Одна из них расстегнулась, и он по инерции потянулся.       Эрвин замер, наблюдая, как его тонкие пальцы скользят по отглаженному воротничку, приминая к груди лацкан пиджака, ползут по черной ткани жилета и сходятся на пуговице. Коротким ловким движением — и он отступил.       — Извини, я…       — Все хорошо. — Выдох. Вдох. Дыши. Ровнее. — Не видел, когда расстегнулась.       — Наверно в толпе жаждущих твоего внимания женщин. — в голосе прозвучала насмешка, но лицо было неподвижным.       — Ну в отличие от них у тебя есть ежедневная возможность меня видеть и со мной поговорить. — Он одернул расстегнутый пиджак и поправил галстук-боло, затянутый под самую шею. Все пуговицы на жилете были застегнуты идеально ровно…       — О работе, титанах, новобранцах, сметах, поручениях… — Леви начал заунывно и ритмично перечислять, словно Командующий ведет его на казнь, и Эрвин не мог его прервать, поскольку зашелся тихим смехом от его манеры.       — А о чем ты хочешь поговорить?       Замешательство — и вот секунда — на ответ.       — Вот как сейчас. Ни о чем. — быстрый взгляд. Оцениваешь мою реакцию?       — Хорошо, давай будем говорить… Ни о чем…       Леви отступил, но все не ушел далее расстояния вытянутой руки. Он смотрел чуть выше плеча Командующего на городскую стену вдали. Город засыпал, но все же пульсация праздника раздавалась где-то вдалеке. Резкие огни, туманные звуки музыки.       Он вспомнил мягкие руки Петры и улыбнулся куда-то вдаль, в воздух. Их маленький секрет оставался секретом одной замкнутой комнаты, из которой выход был только в окно второго этажа.       Только к рассвету.       Только к солнцу, наружу, вовне.       С ней он был один и одинок, несмотря на ее присутствие, но она была той самой точкой во времени, когда его настигала бесконечность. Водоворот судьбы, холодное месиво черных ночей и ярких звезд. Его сожаление не было бы сожалением, если бы он действительно сожалел о том, что не оставался всеми теми ночами с ней наедине. Впервые за многие годы кто-то наконец хотел ему угодить, встать ради него на колени, стать его человеком, безразлично и безнадежно отдаваясь каждый новый раз. Но даже тогда одиночество никуда не отступало.       Эрвин смотрел на реку, которая утекала за одну из стен, поворачивая в какой-то квартал. Ее шум смешивался со звуками все еще неспящего города.       Его пронзило старое воспоминание о том, как когда-то очень давно, много лет назад, он сам здесь был таким же смешным гостем, в осенний праздник умудрившийся забраться куда-то в дебри кварталов и увлекший за собой третьего, его. Как они в узких торговых переулках прятались, пытаясь урвать хоть один поцелуй, хоть одно движение. Лукавое, чтобы никто не видел, чтобы никто не слышал.       Держаться за руки в толпе, скрывая, что даже знакомы.       Прикасаться к его холодной от осеннего ветра шее губами.       Трогать его.       Касаться.       Болеть им. Настолько, чтобы каждое разомкнутое объятье стало трагедией. Каждый прерванный поцелуй — невиданным горем.       Городские иллюминации были яркими и провоцировали на юношескую дурость.       Он был лекарством.       Такое не пропишет ни один доктор. Не расскажет о нем ни одна медсестра. Вместо кровавых сцен и бесконечных похорон он хотел его касаться и быть настолько крамольным и безрассудным, чтобы каждый ночь перебираться в его кровать, несмотря ни на праздники, ни на скорби. Чтобы делить. Все что ты когда-то чувствовал — делить.       И был болезнью — высекавшей на нем кровавые раны, что на теле, что на сердце. С каждым стремлением к нему, с каждой свежей ночью — он оставался с сильным и безудержным. Его любовь текла по венам, смешиваясь где-то посередине.       Но он отвернулся от меня, когда мне пришлось решаться и быть другим, не его Эрвином. Стать тем чужим, которым должен был. Стать тем, ради кого носил эту безвольную маску. И наша любовь стала ядом. Сначала для него. Потом для меня.       Я задыхался в этом кровавом аду, а он пытался вытащить меня их него с таким презрением, что я не мог встать и идти. Мне пришлось отпустить его руку. Мне пришлось пасть на самое дно и выбираться из этого болота без него.       Едва я достиг поверхности, как обнаружил, как тот, другой, протягивает мне руку. Но не дает дойти до него, бесконечно отдаляясь. Мне пришлось выбраться самому только в надежде, что когда-нибудь я достигну его.              Неулыбчивый.       Тот, кто был моей любовью, исчез, и ни одно письмо я не адресовал ему больше. Ни одного взгляда. Он пропал в том болоте. Я не мог поверить, что он ушел и кинул меня там, забыв обо всех ужасах. Отвратительно я желал, чтобы он остался в том болоте навеки, без меня. Злорадствовал, что не видел его счастливым. Я был лжив к нему. Обижен.       Но с ним я не был один.       Никогда.              А сейчас я стоял на огромном мосту и даже не знал, повторится ли это когда-нибудь снова? Или станет очередным глупым воспоминанием, которое он никогда не сможет забыть, даже если очень сильно захочет? Я заставлю…       А ты?       Будешь ли ты вспоминать когда-нибудь это?       Легкий поворот головы. Он смотрит за спину. Что ты ищешь там, Леви?       Едва уловив движение Командира, ухмылка проскользнула по его лицу.       Как я мог забыть того, кто постоянно встает перед тобой на колено? Кого ты так безрассудно отрицаешь, считая его безмолвным высшим существом, спор с которым приведет к грому и грозе, к шторму и урагану, который сотрет известный тебе мир?       — Капитан?       Он слышал, я знал, слышал! но не смотрел. Только полуулыбка, столь романтичная и глупая, которой, наверно, никто никогда не видел. Устремленный вдаль взгляд. Что ты ищешь на дне своей памяти? Что ты вспоминаешь сейчас? Ты же так хотел поговорить ни о чем…              В моей памяти осталось только съезжавшее раз за разом одеяло с плеча. Горячие большие руки. Твой запах.              Я так бежал от тебя, что забыл.       Забыл о тебе — причине моего бега.       Я захотел остановиться.       Примешь ли ты меня, Эрвин Смит?              В один момент Леви передернуло, и он спрятал руки в карманы брюк. Ветер неловко заигрывал с белым платком на его шее.       Эрвин отнял взгляд от него.              Даже если ты не будешь вспоминать, то наверно я… Буду?              Человек, с которым я снова не чувствую себя одиноким.              — Ты замерз? — Сухой строгий вопрос.       Леви кивнул.       — Тогда давай пойдем…       Вздохнул. Посмотрел на свое горе, свою самую большую беду. Леви все же смотрел куда-то вдаль.       — У нас не получается разговаривать ни о чем. — В его глотке был наждак. Я дурак, Прости мне меня. Я не смотрел на тебя, как на того, кто мог бы…       …позволить мне вспоминать потом тебя всю оставшуюся жизнь.       — Значит мы можем молчать ни о чем… — Неуверенный голос Эрвина.       — Какая безрассудная трата времени, нет? — Леви повернул к нему голову вполоборота. Сердце ухнуло вниз. Я же действительно никогда не думал, что тебе нужна помощь… — Что ты сделал с галстуком?       Эрвин машинально выпрямился и опустил руки по швам. Он тоже умеет быть строгим. Дурацкая привычка держать этот самый галстук, перебирать его в пальцах…       — Заляпал…       Быстрое движение. Небольшой платок и вот он уже аккуратно держит голубой камень в своей тонкой руке. В другом мире, в другое время, где мы жили бы без титанов, ты бы играл на скрипке или рисовал… Эрвин опустил голову, рассматривая вблизи своего подчиненного. Ты не мальчишка, которому требуется помощь. Ты не уязвленное животное. Ты просто человек, Леви…       — Прости, дурацкая привычка… — Занять минутку у этой длинной ночи, чтобы… Снова схватить галстук в руки. Заляпать его снова. Все как ты говорил.       — Чего ты в него вцепился? Он тебе мешает? — Леви поднял глаза, чтобы столкнуться с пристальным взглядом Командующего.       Всполох пламени в тебе, яркий огонь.       — Ты действительно как наседка, когда заботишься о других.       — Слышу чужие слова. — Леви насупился. Но как-то не по-детски, не ребячливо. Снова протянул платок к камню на шее, попутно платком сдергивая пальцы Командующего. — Да и с чего ты взял, что я забочусь о тебе? — Острый взгляд, но все же живой. — Я забочусь о твоем статусе Командующего.       — А, ну да, это же не я, не обо мне, конечно… — Сарказм. Очередной порыв ветра с реки заставил Леви запахнуть пиджак и сунуть платок в карман.       Как бы я хотел тебя обнять. Прижать. Укрыть собой от ветра. От бесконечных проблем. От титанов, от Стен, от Правительства… От тысяч невзгод.              Укрой меня, прошу, спаси от ночных кошмаров. Утопи, урезонь. Я никогда раньше не хотел, чтобы ты меня прощал, но я прошу тебя — прости меня. Я слишком много думал о тебе, как о боге, но видимо даже богам нужен человек, который поднимет их. Выкинь меня с моста.       Я не буду против, Эрвин…       

***

      Сентябрь 846       — Как дела у Командующего?       — Удивительно, что тебя это сейчас волнует. — она недовольно фыркнула, смачивая его почти зажившие ожоги какой-то едкой холодной жидкостью. Капля потекла по спине, раздражая воображение. Отложив щипцы и ткань в небольшой металлический лоток и закрыв бикс с материалами, которые принесла с собой, она вздохнула. Тяжело и, казалось, беспричинно.       — Мари говорит, что это все быстро на тебе заживает, как на собаке. Хорошо, что это спина, не расчесываешь.       — Я уже заебался спать на животе. — Он взял в руки рубашку, но решил повременить, пока состав не высохнет. — Так что с Эрвином?             — А что с Эрвином? — Заскрипел карандаш под ее пальцами — пометки в блокноте. — Работает, спит. Ест…       Наступила тишина.       — Я не об этом спрашивал.       — А я твои мысли не читаю. — Под скрип карандаша ее голос казался монотонным и спокойным. Она убаюкивала своим присутствием.       — Он тоже… болеет?       Скрип прекратился. Он обернулся, глядя на ее застывшее над бумагой запястье. Ханджи выпрямилась и потянулась, уперевшись руками в верхнюю часть двухэтажной кровати. В полутьме его комнаты она выделялась своей мрачной бледностью.       Мари уже все ему рассказала. Она тоже в этом холодном болоте.       — Он не болеет. Он работает. — она рубила слова огромным топором так, что у Леви разболелась голова.       — А Штаб?       — Да не сдох твой Штаб. Лучше о себе подумай.       — Я даже о тебе не могу подумать, о чем тут…       — С Эрвином все хорошо. Я пригляжу за ним, если тебе так будет спокойнее.       — А за тобой?       — Как максимум — у меня целая Лаборатория бравых парней. Как минимум — приду к тебе тут умирать. Вон на коврик. — она кивнула под стол, где был сложен небольшой старый ковер, обычно находившийся перед кроватью и протекавший под стул и частично под стол. Специально, чтобы по нему можно быть ходить босиком, без обуви. Но поскольку в комнате царил почти что (для Леви) бедлам, ходили всякие разные люди, а Моблит не мог выполнить все требования к чистоте, заявленные хозяином комнаты, ковер был свернут, несмотря на вымытые полы и оставленную у входа в комнату обувь.       Он повернулся к ней, прищурился.       — Работает, значит?       — Спит днями и ночами, — выплюнула слова на пол и отодвинулась от его пытливого взгляда, — едва могу его разбудить с утра. — Она замолчала, собираясь с мыслями. — Майк за ним следит. Хотя, судя по ссорам… — Кивок на стену, у которой стояла кровать и удивленный взгляд на него, сложившегося почти пополам и сложившего руками ноги щиколотками крест-накрест почти у бедер. — Ты разве не слышишь?       Он помотал головой и запах собственных грязных волос его расстроил. Чтобы принять позу сложнее позы буквой С требовалось особое усилие. Чтобы слышать, что происходит за стеной, требовалось хоть иногда не спать. Чтобы поддерживать чистоту требовалась возможность хотя бы встать с кровати.       — Они ругаются о чем-то.       — И он его не покидает?       — Майк? — она прищурилась и брови сошлись в небольшой быстро минувшей галочке. — Нет, следит за ним.       — А, ну да… — он попытался потянуться, но кожа на спине, заживавшая, казалось, потрескалась как лед. Охнул от неожиданности. Спина снова разгорелась. Ханджи, вздохнув, потянулась к лотку с инструментами и чистой тканью. Смочила ее в чем-то резко пахнувшем и начала процедуру заново. Повернувшись к ней спиной, он ощутил какое-то облегчение.       — Ему тяжело.       — Я знаю. Но пока он знаков не подает, в отличие от тебя.       — Тц, ты… ты могла бы не напоминать.       — Я что, соврала в чем-то? — еще раз смочила ткань. — ну вот, рубцы останутся.       — Ты на мне там эксперименты там проводишь?       — Да если бы мне доктор и Мари дали бы… Ну Мари точно не даст, а у доктора другие проблемы. У него целый лазарет пораненных, таких же слабых как ты.       — Кто-то еще с таким… — позорным… — слег?       Он почувствовал ветерок от ее движения.       — У всех почти похожие проблемы, только не с ожогами. Кто-то порезанный, кто-то пораненный. Это все гноится. Половину пришлось резать в той или иной степени. От пальца до ноги.       «Но все живы!»       — А у тебя тут хер что порежешь, дохлый котенок. — она снова кинула в лоток инструменты. — а ну, переставай двигаться. Потом срастется — натянешься вдоволь. — смиренный кивок. Слишком хотелось вырваться.       — Он приходил?       Она замолчала и через секунду словил его, обернувшегося, взгляд.       — Да, приходил.       — Ну, значит не всегда же спит. — недовольное бурчание. И легкий тихий хохоток. Ее.       — Не переживай. Он справится и без нас.       «Ты будешь моим подельником, Леви…»